Охуенный

— Знаешь, я никогда не была в Альпах, — говорит ему Нура, и ее глаза — того же оттенка, что небо в горах на самом рассвете. Чистые, прозрачные и бездонные. Его не затягивает, отнюдь, он сам добровольно ныряет в этот взгляд с головой, летит кувырком и задыхается, не прекращая улыбаться. Ведь это же Нура. Она похожа на солнышко, а волосы ее пахнут снегом. Чистым и ярким, буквально слепящим. У нее тонкие пальчики с жемчужными ноготками — он все бы отдал, чтобы почувствовать их в своих волосах. Ее улыбка останавливает сердце, которое в груди и без того не бьется — трепещет столько месяцев кряду, как у прыщавого пацана, что и девчонку-то толком не щупал ни разу. Она тянет пушистые перчатки на озябшие покрасневшие ладошки и прячет лицо в мохнатом шарфу, а у Криса в горле щекотно от застрявшего истеричного смеха, у него пальцы зудят от желания надавать себе оплеух, не желания, потребности даже — стереть кулаком ебанутую блаженную улыбочку, что против воли растекается на его лице тягучей карамелью. И... ...блять, Шистад, ты полный дебил. У нее рюкзак за спиной и плечи, припорошенные похожими на кружева хлопьями, ярко-красная куртка в цвет обозначенному морозом румянцу. Она хохочет, сгребая пригоршнями снег и кружится, создавая вокруг себя целую вьюгу. — Хотелось сделать эти каникулы особенными для тебя, — у него голос чуть хриплый, как ото сна или после простуды. И прокашляться бы, как следует, да только вот вряд ли поможет. — Лучший сюрприз в моей жизни. Она опускает ресницы всего на мгновение, а Крис знает, будь он проклят, он знает точно, как если бы умел читать мысли. Знает, что в это мгновение Нура думает о Вильяме. И... нет, он не станет ревновать, не сейчас, когда лучший друг плотно засел в Лондоне, а у него, Криса... блять, сколько угодно времени... для нее. Для того, чтобы доказать... показать. Просто бросить к ее ногам весь этот гребаный мир. И... нахрен бы сдалось тебе это, Шистад, когда любая, слышишь, л ю б а я цыпочка Осло выпрыгнет из штанишек, юбок, что там они еще носят... чтобы оказаться в твоей кровати, но ведь ты... Тебе не нужна ведь любая, потому что сраный мир сошелся клином на Нуре Сатре. Маленькой, хрупкой и совершенной. Ты полный дебил, Шистад, понимаешь? — Для м о е й девушки — самое лучшее. Это пафосно и банально, но она привстает на цыпочки, чтобы тронуть его губы своими — холодными, с привкусом персика и капельки ванили. — Вильде так долго твердила, что ты полный мудак, я почти что поверила, знаешь. Крис понимает, что дрожит, когда Нура прижимается крепче, обхватывая ладошками плечи. Уткнется носом куда-то в шею, обожжет моментально тихим выдохом, и его разрядом тока от макушки до копчика просто пробьет. — Мы будем кататься на лыжах, играть в снежки и валять дурака. А ночью — долго-долго сидеть у камина, рассматривать звезды. Я слышала, они здесь такие огромные, что просто страшно... А если я вдруг замерзну... — Ты не замерзнешь, я всегда согрею тебя. Я ведь здесь именно для этого, Нура. — Чтобы мне было тепло? — Чтобы тебя ничто не тревожило. Их уже ждут в маленьком уютном шале, где трескучий камин и даже — почти за два месяца, до Рождества — наряжена елка. Там окна прозрачные, как воздух и огромные, в пол. И ковер под ногами пушистый, почти что пружинит. Их ждет бутылка вина в ведерке со льдом, ее любимые фрукты и целая неделя — лишь для двоих. Крис сбросит рюкзак у порога и пройдет сразу на кухню, чтобы сварить ей горячий шоколад с щепоткой корицы, чтобы согрелась с дороги. — Ты когда-нибудь прекратишь? Она ступает неслышно и обвивает руками, прижимаясь со спины. Ее губы трогают шею, и Крис... он почти что не дышит. Потому что до сих пор не привык. Потому что не верит. Все еще нет. — Ты о чем? — Не надо, ладно? Не думай. Позволь прошлому остаться в прошлом. Давай будем смотреть вперед, ты и я, хорошо?.. И вообще... Шистад... где, черт возьми, мой шоколад? Я замерзла. А искры в глазах сияют также ярко, как снег, от которого отражается зимнее солнце.