come for you

Тэн смотрит на светящийся экран своего телефона и не может заставить себя принять входящий вызов. Совсем недавно там на фоне пусанской пристани белыми цифрами высветилось 00:01, и после этого каждый оглушительный в ночной тишине их с Тэёном комнаты щелчок секундной стрелки взрывал что-то в его голове. Где-то совсем рядом раздавались чьи-то голоса, лёгкие шаги и шум посуды, но здесь, в темноте, не осталось ничего кроме вибрации телефона и шума крови в висках. Двадцать седьмое февраля. Прежде чем провести по экрану дрожащими пальцами и нарушить эту густую тишину, он зачем-то набирает в лёгкие побольше воздуха. - Алло? – в ответ ничего, кроме раз в несколько секунд раздающегося рёва проносящихся мимо машин и тяжёлого прерывистого дыхания. Тэн не спешит сбрасывать вызов, прислушивается внимательно к чужим вдохам-выдохам и сам не совсем понимает чего ждёт. - С днём рождения, - наконец-то произносит Джонни по ту сторону телефонной трубки, произносит с такой осторожностью, будто превышение децибелов грозит взрывом телефонной трубки. - Спасибо, Ёнхо, - так же тихо отвечает Тэн, молясь всем богам, чтобы всё перестало быть таким неловким. Джонни, если не считать Тэёна, был его самым близким человеком, и если с первым он был знаком уже тысячу лет, с Со они начали общаться всего год назад, что, впрочем, ничуть не умаляло ценности их дружбы. Дружбы ли? И всё бы ничего, но в последнее время за шуточки Доёна почему-то хотелось зарядить последнему тяжёлым англо-корейским словарём, который в обычные дни покоился на книжной полке и мирно покрывался пылью. В последний месяц к этому прибавилось желание влезть на стену, ведь если бы друзья были правы, и одному двухметровому недоразумению так сильно хотелось бы оказаться его родственной душой, он бы не бегал от него как от чумы, не игнорировал звонки под предлогом вечной занятости и не отвечал бы отрицательно и односложно на тэново обеспокоенное «что случилось?». Он бы не улыбался бы так натянуто и не смотрел бы с таким сожалением. Всё дело в том, что Ёнхо просто не может его принять, и Тэн, на самом деле, понимает. Он ведь непутёвый, с этим сложно не согласиться: носит дурацкие растянутые свитера на тысячу и один размер больше, такие, чтобы прикрывали острые коленки и еле держались на плечах; курит отвратительные вишнёвые сигареты, запах которых не выносит ни один из его друзей; танцам уделяет времени на порядок больше, чем учёбе, из-за чего в рейтинге по факультету давным-давно прочно обосновался где-то недалеко от двухсотой позиции. Из-за внезапной прихоти он может проколоть ухо в третьесортном пирсинг-салоне, просто потому что только тот и открыт в три часа ночи - выбирать не приходится. Тэн не может винить Ёнхо. Тот всегда собран и расслаблен, умудряется совмещать свои чёртовы курсы по графическому дизайну с учёбой, каждое лето подрабатывает в учебном офисе и еженедельно строчит в какой-то журнал рецензии на разношёрстное кино. Он не идеальный, совсем нет, вечно умудряется запутаться в собственных километровых ногах и пересчитать лбом все низкие перекладины; не носит очки, хотя не видит дальше вытянутой руки; забавно хмурится, если Тэн начинает дымить, пока ждёт его у корпуса и может пожертвовать драгоценным утренним сном ради американо в кофейне напротив или очередной книжки из букинистического. Тэн уверен - это ненормально – такими цветастыми и распространёнными предложениями описывать кого-то в своей голове. Ему страшно признавать, что он не готов сейчас видеть Джонни, не готов к тому, как тот вздохнёт с облегчением, когда сожмёт его в приветственном объятии и поймёт – слава богам, не он. Он ни за что на свете не признается в том, что, пока у него есть Ёнхо, родственные души не имеют никакого значения. Какой в них смысл, если он чувствует, будто уже её нашёл? - Ты где сейчас? - прислушиваясь к явно уличным звукам из трубки выдыхает Читтапон, в ожидании ответа рассматривая полосы света на стенах комнаты. Они видны из-за фонарей, что прямо под их окном. Иногда поверх полос вырисовываются тонкие чернильные тени раскачивающихся под порывами ветра деревьев, и Тэн часто рассматривает их, если не может уснуть. - Помнишь, где ты катался с Марком прошлым летом? – отвечает Джонни, и Тэн кивает раньше, чем осознаёт, что тот не может его увидеть. - Помню, - делает глубокий вдох, прежде чем продолжить. – Я могу прийти? И почти чувствует, как Джонни в недоумении вскидывает брови. - Конечно, можешь, Тэн. Откуда такие вопросы? Действительно. Джонни по-прежнему его друг. На кухне Юта и Тэён гремят посудой и в тридцатый раз пересматривают какое-то полнометражное аниме. Полчаса назад Тэн сослался на головную боль, чтобы вернуться в спасительную темноту пустой спальни и оставить их наедине. Собственно, из-за этого за кедами – февраль выдаётся на удивление тёплый, того гляди начнёт распускаться вишня (- Сакура, - начал бы Юта, но не то чтобы на это кто-то реагировал) – и приходится пробираться почти ползком. Подцепив обувь за шнурки, Тэн решает не рисковать с курткой и надевает под одолженную у Тэёна толстовку два толстых свитера. Красавец, ничего не скажешь. Всё по той же причине, таец покидает их крошечную квартирку через окно вместо того чтобы воспользоваться дверью. Благо первый этаж, а то переломал бы все кости и прости-прощай Джонни Со, видимо, действительно, не судьба. Несмотря на поздний час на улице всё ещё встречаются прохожие, и Тэн ловит их неодобрительно скользящие по лёгким кедам и надетым друг поверх друга свитерам взгляды. Руки машинально тянутся к помятой пачке сигарет в заднем кармане джинсов - процент недовольства окружающих хочется довести до максимального, так, чтобы говорили: "Если будешь прогуливать занятия и не слушаться мать, закончишь точно так же" и неодобрительно цокали языком. В последнюю секунду он заталкивает пачку обратно, вспоминая, что Джонни обязательно начнёт читать нотации, если увидит его с сигаретой, остаётся только набросить на голову капюшон толстовки и перебежать на противоположную сторону улицы раньше, чем сигнал светофора сменится на красный. До парка трусцой минут семь, но растянуться они каким-то образом умудряются в вечность. При виде взгромоздившегося прямо на рампу Джонни почему-то начинает колоть в боку. "Это всё из-за пробежек по холодку" - бодро думает Тэн, прежде, чем упасть рядом, правда не так беспечно, как раньше, когда можно было без задних мыслей привалиться к чужому плечу практически на автомате. - С днём рождения, - повторяет Джонни, но смотрит куда-то вдаль и взгляд у него расфокусирован, словно он ловит зрачками всё и ничего сразу. - Спасибо, - Ёнхо хочется ухватить замёрзшими пальцами за подбородок и выложить уже наконец-то всё о том, насколько он, Тэн, безумно, но без особых надежд хочет на законных основаниях быть в его жизни чем-то константным. Даже если всё это не часть чего-то большего, даже если у вселенной и есть на них другие планы, а дрожащие в её цепких паучьих лапах нити, которые она так тщательно спутывает и переплетает, должны будут привести Тэна к кому-то другому, ему нет до этого никакого дела. Он готов оборвать их прямо сейчас, потому что это просто смешно - надеяться, что где-то там, где пишутся людские судьбы кому-то есть дело до одной крохотной человеческой песчинки и её глупого маленького сердца. Нет никакого смысла надеяться, что его пустые надежды оправдаются, а у сидящего рядом человека на мизинце каким-то чудом окажется спутавшаяся красная нить, ведущая к его собственной ладони, к мизинцу левой руки, а оттуда выше, к самому сердцу. Чёрт бы побрал Накомото с его дурацкими сказками. - Помнишь, как вы с Тэёном донимали меня, когда только-только поступили? - внезапно начинает Джонни и таец поворачивает голову, слыша в его голосе мягкую усмешку. - Вы хотели заселиться в одну комнату и объяснить вам, что их распределяют автоматически, с помощью системы рандомных чисел, было невозможно. Тэн мечтательно закатывает глаза и встречается лопатками с поверхностью рампы. Всё-таки нужно было взять куртку. - Золотые времена, - Джонни замахивается, чтобы привычно ткнуть его меж выступающих рёбер и замирает, словно его ударило током. Тэн смотрит, как его широкая ладонь ложится обратно на колени. Пусть это поскорее закончится. Пожалуйста. Тэн вдруг осознаёт, что не готов бросаться громкими словами и рушить то немногое, что у него есть - сейчас можно было бы привычным жестом взъерошить чужие волосы и улыбнуться, когда прикосновение не перевернёт мир с ног на голову, улыбнуться так, словно это ничего не значит. Запихнуть подальше разочарование и медленно распадающуюся на части вселенную, ткнуть острым плечом и начать расспрашивать о том как дела и почему так долго пропадал. Просто быть рядом, как и всегда. У него просто нет сил, чтобы произнести пугающую правду вслух и проводить взглядом удаляющуюся спину Ёнхо, как и нет на этого никаких прав. Это слишком. - Ты тогда назвал меня шпалой, не зная, что я стою у тебя за спиной, - как ни в чём не бывало продолжает Джонни, явно собираясь припомнить ему все самые смущающие моменты за их не столь долгое знакомство. - А потом обернулся на знаки Тэёна и без смущения добавил, что у меня дурацкое выражение лица и носки не сочетаются с рубашкой. Тэн со стоном прячет пылающее лицо между ладоней. - И то, что у тебя акцент дурацкий, а английские слова ты вставляешь не к месту. И что твои статьи по степени невыносимости прочно обосновались между дамскими романами и детективами Гранже. - Примерно тогда я и понял, что мы найдём общий язык, - подытоживает Джонни, наконец-то переводя взгляд на Тэна и почему-то становясь серьёзным. - Если бы ты просто извинился, я бы не придал значения и забыл бы через пару минут. Впервые за всю свою жизнь Читтапон рад тому, что не умеет держать язык за зубами. - Возможно, тебе не понравится то, что я сейчас скажу, - начинает Ёнхо, глубоко вздохнув. - Так что, как твой друг, я даю тебе шанс закрыть тему, прежде чем я начну. Только скажи. Как друг. Действительно ничего хорошего. Тем не менее, раз Джонни есть что сказать, он выслушает. Тэну даже не приходится натягивать на лицо дежурную улыбку - уголки губ приподнимаются сами собой от осознания того, что они наконец-то сидят вот так, бок о бок, а Джонни не пытается сбежать и не прячет взгляд. Ему хочется принять всё, что бы тот ни сказал, с улыбкой, даже если после этого придётся собирать себя и свой уютный крошечный мирок по кусочкам. Влюблённый тайский идиот. - Валяй, - и можно посмотреть на небо, всё так же улыбаясь. Ночь ясная и, хоть в Сеуле звёзды обычно кажутся ещё более далёкими, чем в Бангкоке, сейчас он уверен, что может даже не поймать одну из них в дрожащие ладони, а задеть ресницами, если моргнёт. Мир становится крошечным, помещается в несколько метров с чахлым кленовым деревом, скрипучими качелями и их рампой. А потом он будто сжимается ещё сильнее, чтобы уместиться в одном нелепом Джонни, который говорит приятным низким голосом, у которого всегда тёплые ладони и мягкие свитера, неизменно пахнущие кофе. - Ты безумно нелепый, - запоздало вторит тот его мыслям, начиная с новым глубоким вздохом. - Вечно мёрзнешь в своих свитерах не по размеру, дымишь как паровоз и Тэн, твои вишнёвые сигареты, они невыносимые, в тысячу раз хуже той ментоловой дряни, которой баловался Доён в прошлом году. Чтобы застать тебя на лекциях, нужно быть чертовски удачливым, ведь ты на них появляешься даже реже, чем сдаёшь письменные работы в срок. "А это почти никогда", - мысленно усмехается Тэн, думая о том, что у Джонни, наверное, накипело - тот говорит сбивчиво и запускает пальцы в отросшие волосы. - Но дело не в этом, дело в том, что, когда ты появляешься, всё становится другим, - Ёнхо отвечает на вопросительный взгляд неожиданно тёплой улыбкой и продолжает, не переставая оттягивать собственные пряди. - Нелепым и настоящим, а из-за этого драгоценным. - Знаешь, бывает выйдешь из дома под проливной дождь, когда всё так паршиво и бессмысленно, что даже загадывать наперёд не хочется - пережить бы этот день, а дальше будь что будет - и тут подъезжает трамвай*. Ярко-красный и звенящий на всю улицу. Вот так посмотришь на него и всё вдруг сложится в одну чёткую картинку. И понимаешь, что тебе нравится, как этот самый трамвай отражается в лужах, понимаешь, что дождь - это на самом деле здорово, ведь воздух теперь по-особенному свежий, и листья на деревьях такие насыщенно-зелёные, словно с картинки. И люди перестают казаться озлобленной массой, и ты замечаешь чей-то яркий дождевик и то, как кто-то, улыбаясь, ловит ладонями холодные капли или перебегает на красный. Ты вдруг внезапно чувствуешь себя живым и, Тэн, я не знаю ничего лучше этого чувства. - Всё из-за одного трамвая? - улыбается Тэн, но Джонни кивает и смотрит всё так же пристально. Кровь пульсирует в ушах невыносимо громко. Читтапону начинает казаться, будто он понимает, что Джонни пытается сказать. - Ты для меня этот трамвай, Тэн. И ему лучше остановиться прямо сейчас. - Мне хочется отдать тебе все свои свитера - пусть те и были бы велики, они хоть тёплые, в отличие от тех, которые ты носишь. Мне хочется заботиться о тебе и, чёрт возьми, это сложно признать, но мне было тяжело засыпать без отвратительного запаха твоих сигарет, который пропитывал мои вещи, если мы весь день были вместе. У меня совершенно не получается сосредоточиться, когда ты берёшь что-то с моей книжной полки и читаешь, свернувшись калачиком в кресле, но ещё хуже, если тебя там нет, потому что я начинаю думать о сущей ерунде, например, сколько у тебя серёжек в правом ухе или сколько лекций по мировой политике ты пропустил на этой неделе. Всё забито тобой под завязку и мне хочется, чтобы так было всегда, чтобы ты читал свои любимые книги вслух и смеялся где-то за стеной, на кухне, чтобы ты и дальше курил эти свои жуткие сигареты и просто был. Рядом со мной. Тэну кажется, будто он захлебнулся солёной водой, и теперь та обжигает ему лёгкие и поднимается к горлу - он просто не может остановить чужой поток слов, который делает его невыносимо и неправдоподобно счастливым. - Это эгоистично и неправильно, я знаю, что ты ждёшь своего человека и знаю, что ты найдёшь его, ты обязательно его найдёшь, Тэн, но, - Джонни ни разу не отвёл от него взгляд и Тэн удивляется, как он до сих пор не прочёл все его мысли, размашисто написанные прямо на лице. Что-то вроде "какой же ты идиот, Джонни" семидесятым кеглем простенького шрифта без засечек. - Но, если я когда-нибудь тебе понадоблюсь, я буду рядом, просто потому что для меня всё это, - он смотрит на свои сжатые ладони с какой-то горькой усмешкой. - Не имеет никакого смысла. Вселенная умещается в чужих сжатых в волнении пальцах, и солёная вода, минуя горло, затапливает глаза. - Какой в родственных душах может быть смысл, если я чувствую, будто уже её нашёл? - и Тэн больше не слушает, потому что "какой же ты всё-таки идиот, Ёнхо" и можно выдохнуть это в чужие губы прежде, чем поймать их своими как давным-давно хотелось. И можно ощутить, как с прикосновением тёплых рук к талии что-то в его беспорядочной жизни встаёт на место, совсем как последний фрагмент пазла, не просто идеально вписавшийся в общую картину, но и подаривший ей какой-то новый особенный смысл. - Я люблю тебя, придурок, - выдыхает Тэн уже в чужую шею, часто моргая, чтобы сфокусировать зрение. - И я собирался сказать тебе всё то же самое, разве что без аллегорий с трамваями, если бы ты, чёртов Со Ёнхо, не читал мои мысли. Кольцо рук на его поясе сжимается ещё плотнее. - Даже если это был бы не я? - Джонни ведёт носом по скуле, виску, медленно целует в лоб, и это слишком хорошо, чтобы быть правдой. - Уже не актуально, - ухмыляется Читтапон. - Но это не имело бы значения, ты ведь знаешь. - Пойдём домой, Тэн, - и он кивает, наслаждаясь тем, как уютно слово "дом" может звучать, если его произносит Ёнхо. - У меня для тебя есть торт. - В правом ухе у меня их пять, - говорит Тэн с ногами забравшись на неудобный табурет на кухне общежития, которое Джонни делит вместе с Хансолем. До недавнего времени с ними жил и Тэиль, но несколько недель назад тот съехал, о чём Читтапон из-за молчанки, в которую повадился играть Ёнхо, узнал только через Тэёна. Вышеупомянутый Джонни протягивает ладонь, чтобы медленно пересчитать пальцами каждую серёжку. От него непривычно пахнет теми самыми злополучными вишнёвыми сигаретами, но воображение отказывается рисовать пачку в чужих длинных пальцах. Ёнхо и курение не могут располагаться в одной системе координат, но из-за Тэна они каким-то причудливым образом пересеклись, и теперь таец чувствовал себя виноватым. - А ещё я обязательно брошу курить. И ты бросай, - Джонни кивает и прячет улыбку за громадной чашкой мятного чая. Из-за комендантского часа чтобы попасть в общежитие им пришлось переполошить половину своих знакомых. На телефоне Тэна обнаружилось милейшее сообщение от Юты, гласившее "Читтапон Личаяпорнкул, если Тэён поймает из-за тебя воспаление лёгких, ты на собственном опыте узнаешь что такое Исидаки*. Передавай привет Джонни", что послужило для них мягким намёком на то, что путь в кампус Тэна для них отрезан. Пока таец с перекошенным лицом листал результаты запроса "исидаки что это" в гугле, Ёнхо начал выстукивать послание азбукой Морзе по подоконнику живущего с ним в одном корпусе Марка. Разбуженный в полтретьего ночи Ли послание хоть и получил, но особо счастливым по этому поводу не выглядел. Пока обитающий на четвёртом и раскаивающийся в безрассудных ночных похождениях Со Ёнхо бормотал свои извинения, Читтапон успел написать пару ругательств на лбу у расположившегося на диване и беззастенчиво храпящего Донхёка. Ручка, найденная в кармане толстовки Тэёна писала жирно и стиралась с трудом. Возможно, поэтому Марк мгновенно простил им все прегрешения и отпустил с миром. В квартире Тэн без зазрения совести отжал у Джонни один из обещанных тёплых свитеров и, нацепив его на себя, уселся на вышеупомянутый табурет, обняв выпирающие коленки руками. Торт был хорош, со смесью киви и клубники под желе неопознанного происхождения. Сбоку ценителями мучных изделий и халявы уже был отъеден громадный кусок, на что Ёнхо обречённо выдохнул короткое "Хансоль" и пожал плечами. Несмотря на это, на половине куска Тэн начал с переменным успехом попадать вместо желаемого торта то по кухонному столу, то по стоящей рядом чашке с чаем, то по запястью Джонни, на что последний покачал головой, пробормотал "пойду постелю" и скрылся в дверном проёме. Тэн устало поплёлся следом. С его последнего визита комната почти не изменилась, разве что из-за переезда Тэиля в помещении поубавилось вещей, да на книжной полке можно было заметить несколько новых пухлых книжек в мягких обложках. На подоконнике всё так же стояла герань, которую Джонни на постоянной основе забывал поливать, что, впрочем, не мешало ей цвести почти круглый год; на рабочем столе были рассыпаны разрозненные конспекты и учебники с яркими пятнами стикеров то тут, то там, на пробковой доске разноцветными булавками прикреплены полароидные фотографии, квитанции, список продуктов от Хансоля и бумажка с датами ближайших дедлайнов. - Падай, - зовёт Джонни, бросая подушку на кровать, и Тэн с трудом отрывается от созерцания окружающих его предметов. Прежде, чем старший разворачивается, чтобы позорно сбежать и попытаться уместить свои длиннющие конечности на крошечном кухонном диване, Тэн ловит его запястье и тянет за собой. - Это не обсуждается, Со Ёнхо, - безапелляционно заявляет он, заваливаясь на узкую кровать, пронзительно скрипящую бесчисленными пружинами. - Может, тут и тесно, но ты ведь как громадная грелка, так что я ничего против не имею. Джонни закатывает глаза и накрывает их обоих одеялом, Тэн всё ещё мёрзнет после опрометчивой ночной прогулки без верхней одежды, но Ёнхо теплее батареи в их общежитии, так что это ненадолго. Прежде, чем закрыть глаза, таец оставляет короткий поцелуй на чужой шее и укладывает голову на мерно вздымающуюся грудь Джонни. - Спокойной ночи, - говорит тот, целуя куда-то в макушку, и Тэн чувствует, как непозволительно широко растягиваются в улыбке его губы. - Спокойной ночи, Ёнхо, - он уже предвкушает как Накамото отомстит ему за каждую шутку про сердечки в глазах Ли Тэёна, но это, чёрт возьми, того стоит. А всё потому что для Тэна родственные души не имеют никакого значения, но только с одной оговоркой - если эта самая родственная душа не Со Ёнхо. *- как известно ни в Сеуле, ни в Чикаго трамваев нет, но по моей задумке Ёнхо ездил в Бостон и видел их там. вот так вот. **- Исидаки - японская пытка камнями.