come for you

Тэён боится чисел на своих запястьях до такой степени, словно они принадлежат бомбе с часовым механизмом. На самом деле, в какой-то степени всё так и есть - он не знает, что произойдёт, когда часы обнулятся и больше всего боится перестать быть самим собой. А ещё ему страшно, потому что есть Юта. Юта умудряется быть самой огромной занозой в его заднице, но одновременно с этим, он самый мягкий и заботливый человек из всех, кого Тэён встречал за свою жизнь, а встречал он очень и очень многих. Тэён возвращается с занятий и думает, что день вполне себе хорош – у него в наушниках что-то струнно-инструментальное, а глубокий голос на заднем плане растягивает гласные в мелодичные вечности. Траву на территории университета пару дней назад скосили, и пахнет теперь так, что почувствовать можно даже сидя в библиотеке, правда только если кто-то распахнёт окно. Солнце палит во всю, но не жарко ничуть, ветерок свежий, с примесью всё того же травяного, пряного, тягуче-сладкого, без приторности, такого нового и такого отчаянно-приятного, что вдыхать страшно – вот проснёшься и что тогда делать? Тэён смотрит как идущий перед ним парень запрыгивает на бордюр и шагает по нему так легко, будто и вовсе не касается его подошвами ярко-жёлтых кед. У него волосы тёмно-красного оттенка, и солнце в них будто путается с большей охотой, чем у других; плечи узкие и щиколотки под рваными светлыми джинсами очень худые. А ещё серёжек в ушах очень много, они блестят и переливаются, а из-под ветровки торчит кусочек чего-то безразмерного и полосатого. Ли тоже всегда хотел проколоть уши, только вот в его жизни внезапно появился Тэн и со знанием дела в пух и прах разнёс мастеров, которые используют для этих целей пистолеты и тех простофиль, которые на это соглашаются. Тэн убедительно говорил про инфекции, про ткани, которые пистолет беспощадно разрывает вместо того, чтобы прокалывать, демонстрировал блестящие кольца, оттягивая аккуратные мочки и горделиво заявлял, что каждый из одиннадцати проколов был сделан иглой. Да, кажется, он отказался от своей идеи именно тогда. У Юты – он, конечно, узнает, что того зовут Юта только через несколько секунд, но и пусть – два зонта-трости в одной руке, что безумно глупо при такой прекрасной погоде как сегодня и шнурки развязаны. Тэён хочет окликнуть, но не успевает и приходится ловить радостно-лохматое и рыжее у самой земли, потому что иначе проедется носом. Радостно-лохматое улыбается, и у Тэёна губы дёргаются в ответ, он непроизвольно бросает взгляд на своё запястье и впервые хочет увидеть там стройный ряд нолей, но нет, до встречи ещё много часов, дней, месяцев – целая жизнь, на самом деле, когда тебе девятнадцать, небо такое чистое, воздух такой дурманящий, а улыбка напротив – такая искренняя. - О, у тебя тоже они есть, - говорит пока ещё не Юта, прослеживая Тэёнов взгляд и машет зонтами в руке. – Моего друга сегодня обнулило, приходится вот… И он неловко как-то помахивает зонтами ещё раз, а ещё плечами жмёт, мол, сам понимаешь. Ну да, тут действительно не до зонтов. - Спасибо, что поймал, - добавляет он, и Тэён думает, что если не спросит его имя, то рыжий сейчас уйдёт, и это будет самое большое упущение в его жизни. - Как тебя зовут? – и он совсем-совсем не банальный, но ему отвечают ещё одной улыбкой и, если на чистоту, то ничто больше не имеет значения. - Юта, - это объясняет его лёгкий акцент, Ли залипает, молчит дольше, чем позволяют того правила хорошего тона, и японец не выдерживает. – А ты? - А я Тэён. С Накамото они на самом деле живут в одном кампусе, и это странно, потому что он его ни единого раза не видел до того самого дня, когда тот свалился ему на голову - не с неба, конечно, но всё же. А ещё это очень удобно, потому что, когда сосед Тэёна через месяц машет на учёбу рукой, пакует чемодан и отбывает в Тайланд (честно говоря, Тэён даже не помнит его имени, тот же Тэн общался с ним куда чаще, чем он сам) путём шантажа, подкупов (три плитки шоколада, пачка сигает и контейнер оторванного от сердца домашнего кимчхи) и долгих переговоров они добиваются того, что на его место подселяют Накомото. Обычно Ли натягивает на себя несколько слоёв вещей, но сейчас в общежитии чудовищно душно, и рукава его рубашки закатаны до локтей. У Юты уже второй день 38,5, и это не даёт ему спокойно спать. Сам Накомото только притворно ворчит из-за его беготни, просит перестать мельтешить, кутается в одеяло и послушно пьёт бульон из огромной чашки. Тэён заматывает его в шарф и бесконечно вышёлкивает на подрагивающую от озноба бледную ладонь пёстрые капсулы антибиотиков, а ещё нервничает до тупой боли в висках. За то время, что они живут вместе, это второй раз, когда Юта болеет. Тэён засыпает, устроившись у него под боком, с ладонью на чужом лбу. Юта в ответ обнимает аккуратно и просит прощения за то, что такой бестолковый. Тэён честно не верит в то, что может любить кого-то сильнее. Он беспокоится о Юте больше, чем беспокоился о ком бы то ни было ещё – тот к жизни неприспособлен абсолютно, у него смех самый тёплый и весь шкаф забит огромными футболками. Он хорошо понимает иностранные языки и Тэёна. Второго капельку лучше, если на чистоту; он его знает, кажется, лучше него самого, знает до самых незначительных мелочей – от любимого цвета до настроения в следующую секунду. У них одни наушники на двоих и много общих дурацких историй. В особо паршивые дни, когда даже ноги переставлять тяжело, когда всё валится из рук, курсовые не пишутся, запасные ручки ломаются, а фонари у общежития перегорают и из-за проливного дождя невозможно рассмотреть собственные ладони, Юта всё ещё рядом. В конце утомительного дня Тэёна всё ещё ждут его тёплые ладони, усталая улыбка и неловкие объятия. Ему бы хотелось, чтобы так было всегда. Вот только Юта отшучивается, разрывает объятие, невесомо ерошит волосы, а сам смотрит на свои чистые запястья и через секунду - на сплетённые из тончайших капилляров безустанно отсчитывающие в обратном порядке часы на коже Тэёна. В глазах у него океаны бессилия и одиночества. Тэён ненавидит это до дрожи в пальцах, но поделать с этим ничего, конечно же, не может. Он кусает губы и впивается ногтями в ладони - этого всего слишком много. Его болезненная привязанность складывается из случайных прикосновений, невзначай оставленного на чужом столе завтрака, озабоченного «всё в порядке?» всегда почему-то шёпотом, из начинающихся с чужого имени текстов в его тетради в верхнем ящике стола. Складывается из разделённого на двоих времени, из рассказанных сновидений, его свитеров на чужом теле, прочитанных вместе книг. Всего этого слишком много, это всё ломает и перекраивает его мир, но Тэён лишь продолжает улыбаться, продолжает греть чужие ладони, приглаживать чужие волосы, укрывать одеялом, собирать вещи, которые хоть раз в неделю, но должны очутиться на полу, учить японский в библиотеке после занятий и молчать. Они разговаривают двадцать четыре часа в сутки, но одновременно с этим между ними вселенные, состоящие из одной тишины. Юта знает. В глазах у него безмолвное сожаление, и он очень часто извиняется, даже если повод абсолютно дурацкий. Тэён знает, что это «прости» значит на самом деле и ненавидит себя. Намного проще (один стёртый в порошок мир, но Тэён, возможно, смог бы это пережить) было бы не люби его Юта в ответ. Но вместо этого ему страшно. У Ли Тэёна часовая бомба на запястье, и, конечно же, Накомото боится. Тэён боится и сам. Ему кажется, что его вывернут наизнанку, разорвут и сошьют в абсолютно ином порядке, сотрут воспоминания, сотрут прошлое и будущее, оборвут связующие их нити, чтобы подменить всё то родное, близкое и необходимое, что у него есть, новым, чужим и абсолютно ненужным. Для него ряд нолей – то же самое, что приглашение в комнату 101*, и он не представляет что может заменить Юту, его голос, его смех, его веснушки на переносице, его в системе Тэёновых координат. Он не представляет каким образом можно вытравить Юту из его сознания и искренне надеется, что это невозможно, что он найдёт лазейку, что в последний момент, столкнувшись лицом к лицу с тем, чего боится больше всего*, останется непреклонен. Юта смотрит на его запястье, улыбаясь очень вымученно и устало, и Тэён мысленно даёт себе затрещину. - Не торчи здесь со мной, иначе умудришься всё проворонить, - говорит Юта, старательно делая вид, что всё в порядке. Тэён тянется за очередной пластинкой жаропонижающего, потому что у Накамото лоб горячее их батареи, и если так дальше пойдёт, то он пошлёт всё к чертям и вызовет скорую. Ладонь натыкается на пустую упаковку, и Ли запускает пальцы в волосы. Меньше всего он хочет сейчас оставлять Юту один на один с его демонами. - Я вернусь через секунду, хорошо? – Юта кивает, усмехаясь с пониманием. Повернуться к нему спиной, схватить куртку и выбежать за дверь стоит слишком больших усилий. На улице проливной дождь, но до аптеки минут семь, если быстрым шагом. Тэён бьёт их последний рекорд и добегает туда за две. - Ибуклин, пожалуйста, - консультант в безукоризненно белом халате открывает выдвижной ящичек и узловатыми пальцами начинает перебирать картонные упаковки. Перебирать раздражающе медленно. - Дождь? – без особого интереса спрашивает он, рассматривая капающую с волос Тэёна воду. Тому хочется швырнуть что-нибудь тяжёлое прямо в это вежливое, безразлично-безэмоциональное лицо. - Сколько с меня? - игнорирует он, и с необъяснимым наслаждением обозревает сморщившуюся физиономию напротив. - Четыре тысячи вон, - Тэён бросает на прилавок скомканные купюры, не оставаясь чтобы проследить за тем, как консультант медленно начнёт их пересчитывать. Мир переворачивается, когда он выскакивает за дверь. Переворачивается в буквальном смысле: Тэёну выбивает дыхание из лёгких, когда он встречается с землёй лопатками и обнаруживает, что взгляд теперь утыкается в затянутое свинцовыми тучами небо. Он видит, как небосвод расчерчивает вспышкой молнии, через пару секунд раздаётся первый раскат грома, вода немилосердно заливает глаза. Какого…? - Вы в порядке? – над ним склоняется кто-то блондинистый, с кудрями, торчащими из-под козырька кепки. – Извините, вы бежали, и я, кажется, сбил вас с ног. Паренёк протягивает руку, и Тэён благодарно принимает помощь, позволяя ему привести себя в вертикальное положение. Он выглядит младше Тэёна, плечи у него узкие, а щиколотки, которые не прикрывают короткие штанины, очень тонкие. Тэён мажет взглядом по своему запястью. Он уже знает, что там. Вот оно. Сейчас бы задержать дыхание, стать кем-то другим, оказаться далеко-далеко отсюда, чтобы не видеть, как меняются цифры на чужой руке, не видеть этой нескладной, мальчишечьей фигуры и неуместной улыбки. Узкие плечи и тонкие щиколотки. Тэён думает о Юте. Тот приходит ему на ум также легко, как и всегда, за считанные секунды заполняет всё его сознание, и Тэён подхватывает целлофановый пакет с жаропонижающим с земли. Перед ним стоит его родственная душа, человек, с которым он по всем существующим законам должен быть неописуемо, непозволительно счастлив. Вот только Юта лежит завёрнутый в плед в захламлённой комнате общежития на пятом этаже, и Тэён уверен, что его сердце осталось там же. - Как тебя зовут? – спрашивает Тэён, потому что он хотел бы извиниться за то, что сделает в следующую секунду. Со всей искренностью, на которую способен. - Марк, - отвечает кудрявое недоразумение, безумно очаровательное даже в дурацкой кепке и со сколотым передним зубом. - Прости меня, Марк, - у мальчишки непонимание на лице, и глаза размером с блюдца. – Мне правда очень-очень жаль. И он несётся домой, а целлофановый пакет бьётся об его куртку, пока лёгкие разрываются от холодного октябрьского воздуха. Когда он врывается в прихожую, Юта подскакивает на кровати из-за разорвавшего тишину звука ударяющейся об стену двери. Тэён скидывает ботинки, бросает упаковку таблеток на покрывало, рядом с чужими бледными пальцами, забегает на кухню – за водой. Когда Тэён возвращается, держа в руках кружку, Юта смотрит пристально, выискивая в нём перемены, но не находит, конечно же. У него на запястье ровный ряд одинаковых чисел, но пальцы всё так же дрожат, когда он убирает рыжую прядь с чужого лба. - Пей прямо сейчас, - хрипло выговаривает он, подталкивает стакан к чужим губам, и Юта послушно забрасывает таблетки в рот, тянется за водой, делает несколько торопливых глотков. Тишина давит на барабанные перепонки. Юта аккуратно выхватывает стакан из его ладоней, чтобы поставить его на пол, рядом с кроватью. Тэёну пугает его молчание, но младший вдруг приподнимается и обхватывает за шею, притягивая ближе. На секунду его дрожащие ресницы и веснушки – это всё, что Тэён может видеть, но потом его губ касаются горячие и потрескавшиеся губы Юты, и мир погружается в бархатную темноту. Юты всегда слишком много и, в то же время, недостаточно: даже когда Тэён вжимается в него всем телом, когда собственное дыхание смешалось с чужим, а пальцы окончательно запутались в вишнёвых волосах, ему хочется, чтобы Юта был ещё ближе, выдохнул его имя ещё раз, сбил его сердцебиение ещё сильнее. Юта шепчет что-то ему в шею – слишком тихо, чтобы Тэён мог расслышать. Ему самому хочется сказать очень и очень многое, но начинает он с самого важного: - Останься со мной, - по интонации непонятно просьба это или вопрос, но в глазах Юты пляшут опасные искорки, и Тэён знает - чтобы тот ему не ответил – он пропал. Накамото красивый, растрёпанный, с дыханием сбившимся, откидывается на подушку, и ухмылка у него безумно хитрая. Это очень плохой знак. - Только если приготовишь мне кимчхи-чиге, - наконец говорит он, и Тэён никогда не был так близок к тому, чтобы придушить кого-то своими собственными руками. Он старается показать то, как сильно задеты его чувства, шаркая тапочками в десять раз громче, чем обычно, но какой в этом смысл, если Юта подскакивает вслед за ним, завёрнутый в одеяло и тычется лбом в чужие лопатки. - Правда приготовишь? – Тэён кивает, прикладывая все усилия, чтобы не начать улыбаться как последний идиот, когда японец укладывает подбородок на его плечо. – Тогда я порежу тофу, хён. И Ли почти уверен в том, что это будет самое вкусное кимчхи-чиге в его жизни. *- отсылка к роману 1984.