come for you

донён неохотно вытаскивает их последний с марком табурет в коридор, чтобы достать с верхней полки шкафа своё зимнее пальто, пока младший безостановочно ворчит и требует заботиться о себе, говорит, что ветер уже совсем холодный, вчера вон вообще был снегопад, а безмозглый хён до сих пор расхаживает в своей безразмерной толстовке и ботинках осенних, совсем тряпичных. завтра нужно будет проследить, чтобы младший сам не забыл захватить шарф – раздавать советы он горазд, научился бы ещё следовать чужим – был бы совсем золото. джэхён донёна не интересует от слова совсем. именно поэтому, пока его одногруппницы сходят с ума и перешёптываются у донёна за спиной, он сгребает тетради в кучу и кое-как запихивает их в сумку. день выдался какой-то дурацкий - моросит с самого утра, да и температура резко упала ночью, будто и не ноябрь вовсе, а совсем уже зима. одно хорошо - за окнами всё ещё водоворот красок: багряные, охровые и золотые листья из-за контраста с тёмно-серой полосой асфальтовой дороги, ведущей прочь из кампуса, кажутся ещё более яркими. ким набрасывает на плечи пальто, то самое, с антресоли, и задвигает за собой стул. из-за дождя листья не хрустят под подошвами ботинок, да и пачку мальборо приходится запихнуть обратно во внутренний карман к тяжёлой железной зажигалке. донёну бы доплестись до библиотеки, а там уже можно будет снова рухнуть на стул (желательно поближе к батарее) и бросить забитую до отказа сумку на пол. в предвкушении тепла и средней паршивости кофе – зато горячего, со сливками и максимально возможным количеством сахара – он немного ускоряет шаг. не вымокнуть бы. мысли делают петлю, когда он привычно сдаёт верхнюю одежду в гардероб – к сожалению, в пальто в читальный зал его никто не пустит, и это на самом деле очень и очень паршиво, ведь он чувствует, что заболевает - наверное, подхватил простуду, гоняясь повсюду в своей лёгкой куртке, нужно было слушаться марка, даже если лекции о том, как важно следить за собой и звучат довольно забавно из его уст. (у того психологический возраст перевалил за шестьдесят, донён в этом не сомневается, хотя никаких доказательств у него и нет) (пока что нет) гардеробщица смотрит с жалостью и разрешает вопреки правилам взять с собой шарф, на что он кивает благодарно, наматывает материю вокруг горла, и запихивает рваные края под толстовку. должно быть, выглядит совсем паршиво. нужно заскочить за чем-нибудь от простуды вечером. у донёна в голове как и всегда целый ворох беспокойных мыслей, которые смешиваются в нечто, напоминающее по беспорядочности переплетений и причудливости цветовой гаммы полотно, вышедшее из-под кисти начинающего художника-экспрессиониста. мысли петляют и разбегаются в разные стороны испуганными зверьками, когда он сжимает гудящую голову ладонями и выдыхает чуть громче, чем следует. (начинает думать о джэхёне настолько естественно, что это потихоньку начинает напрягать) донёну искренне безразличен чон и в этом, наверное, всё и дело: мысли о нём не несут эмоциональной окраски, они абсолютно сухие, такие же, какими были опавшие листья до того, как начался дождь. чуть позже, когда всё придёт в норму, он сгребёт эти мысли в кучу и отбросит их подальше, куда-нибудь на затворки сознания – до следующего срыва, пока не понадобится отвлечься на что-то спасительное в своей бессмысленной пустоте. библиотека забита почти под завязку, но донён находит место у вожделенной батареи и опускает свои вещи на стул покрытый, кажется, тысячью слоёв лака, с жёсткой изогнутой спинкой, отделанной болотного цвета материей. - однажды, когда наш университет соберётся раскошелиться на новые стулья, - думает он. – я непременно выкраду одно из этих кривоногих чудовищ и предам его страшной огненной смерти. донёну нужен кофе. прямо сейчас. пока автомат с чудовищными звуками по капле выдавливает его двойной эспрессо со сливками в мятый картонный стаканчик, мысли возвращаются к джэхёну, тому самому, до которого донёну нет никакого дела. с первого же курса имя младшего за перерыв раздавалось свистящим шёпотом в коридорах по двадцать раз кряду, и донён абсолютно не понимал, чем парнишка обязан такому вниманию. красивый, конечно, тут и отрицать бесполезно. с волосами кудрявыми, ямочкой на правой щеке и широченными плечами, которые не скрывали даже мешковатые футболки. довольно дружелюбный вроде, улыбается часто - по поводу и без; знает половину университета по именам, но от внимания наоборот старается укрыться, держась рядом с японцем с журналистики и китайцем, который то ли из нанкина, то ли из пекина приехал сюда на стажировку полгода назад, да так и остался, никто особо и не возражал. это всё к чему – джэхён, может, и производит хорошее впечатление, но донён почему-то не загорается от этого желанием возводить все его слова в абсолют, принимать за истину в конечной инстанции, смотреть со странным восхищением или основывать фанклуб, в отличие от его сокурсников. джэхёна он совсем не знает, но тот же ли тэён, однокурсник накамото, выглядит как чёртова модель, сам японец - нападающий в университетской команде по футболу, а сычэн так вообще свободно говорит на трёх языках и получает повышенную стипендию за академические достижения. нельзя сказать, что к этим троим не проявляли интереса – проявляли, конечно же, и под окнами стояли, и письма с пламенными признаниями подбрасывали пачками. но всё же какую-то особенную, слепую и всепрощающую любовь получал именно джэхён, именно его боготворили за обыденные вещи, ласково трепали по кудрявым волосам, смотрели как-то по-особенному мягко и даже имя произносили немного иначе. донёну вроде и всё равно, а понять он этого всё равно не может. чон сидит на полу в дальнем конце коридора в гордом (гордом ли?) одиночестве и теребит рукава своей мятой рубашки. у него волосы растрёпаны чуть сильнее, чем обычно, голова покачивается в такт музыке в наушниках, и ноги скрещены по-турецки. донёну не хочется это признавать, но не будь джэхён тем, по кому сходит с ума весь его факультет, он мог бы ему понравиться. киму, если на чистоту, хотелось бы найти в брюнете что-то особенное, что-то такое, чтобы потом не спать ночами и смотреть такими же влюблёнными глазами, как и остальная половина его потока, но он не может. даже сейчас, когда тот так расслаблен - с мягкой улыбкой и опасно оголённой шей, донён с лёгкостью отвлекается на писк кофейного аппарата и разве что сжимает стаканчик чуточку сильнее, чем нужно. в джэхёне всё ещё нет ничего особенного. «в нём и не может быть ничего особенного, - думает он с нотками горечи (странно, вроде бы не успел ещё глотнуть кофе). – не для меня». у донёна три короткие параллельные чёрные линии пересекают запястье перпендикулярно венам, и это значит одно – тот, кто мог бы стать для него действительно особенным человеком, давным-давно перестал существовать. вечность назад, когда ему только-только исполнилось восемнадцать, какое-то время – совсем короткий период его жизни, месяца три от силы - донён всерьёз сердился на мироздание, рассматривая свои чистые запястья. всё это казалось ему злой шуткой, страшной несправедливостью, глупой ошибкой, в конце концов. что, если предназначенный ему человек так же, как и он, рассматривает сейчас свои запястья, не догадываясь что на них должно быть донёново имя? почему он должен блуждать, словно слепой щенок и чувствовать, как страх сжимает своими пальцами его глотку (потому что вдруг это - навсегда, и не существует на самом деле никого особенного; вдруг так и прождёшь всю жизнь, вдруг, вдруг, вдруг), почему он должен, не смыкая глаз, позволять этому терзать и мучать себя долгие-долгие месяцы, почему он должен закатывать рукава рубашки тысячу раз на дню, потому что такого просто не может быть, а если и может, то точно не с ним. вполне естественно, что в восемнадцать такое кажется концом света. тем не менее, смириться всё же пришлось – случались вещи и похуже. обдумав всё тысячи раз и обнаружив, что дышать постепенно становится проще, а ставшей уже привычной боль в груди чувствуется всё слабее, оставляя вместо себя обещания чего-то нового и не менее ценного, донён с радостью двинулся дальше. - что, если моя родственная душа сейчас такого же возраста, что и ты? – говорил он пятнадцатилетнему марку, пока тот лишь заливисто смеялся в ответ, выхватывая упаковку хлопьев у него из рук. - успокойся, хён, однажды вы обязательно встретитесь, - убедительно отвечал младший, доставая из холодильника бутылку молока, всегда почему-то стеклянную, чёрт их знает, почему они никогда не брали то, что в пакетах. – тебе просто нужно научиться ждать. тогда он почему-то был уверен, что счастье совсем близко, буквально под носом, нужно лишь немножко потерпеть. три года – такую цифру он установил себе после долгих раздумий – срок не самый значительный даже в рамках человеческой жизни, окрылённый же заботливо взращёнными надеждами донён переносил их на масштабы вселенной, подсознательно начиная верить в то, что число это совсем смешное. - ты и сам не заметишь, как пролетит время, - каждый день говорил себе он, прежде чем закинуть ноги на свёрнутое в кривоватый цилиндр одеяло на левой стороне кровати и пожелать марку спокойной ночи. разбитый двадцатидвухлетний донён с выкрашенный в рыжий цвет волосами, выкуривающий по полпачки сигарет в день и функционирующий порой исключительно на кофе, больше всего на свете хотел бы повернуться время вспять. вернуться к той точке, когда надежда на то, что всё будет хорошо только-только начала неуверенно пробиваться из-под слоёв страхов и неоправданных надежд. вернуться и заехать самому себе по лицу. потому что в девятнадцать, когда его мольбы будто в конце концов были услышаны, он был готов продать душу дьяволу ради того, чтобы вернуться к тем сожалениям, которые сопровождали его всего год назад. потому что там, куда он каждое утро смотрел в надежде увидеть чьё-то имя, росчерком на его смертном приговоре теперь красовались три угольно-чёрные параллельные черты. (спустя годы он стал думать о них как о волнах, нарисованных слишком дотошным художником, решившим что лучше будет прочертить их по линейке) (и стал ухмыляться язвительно и затягиваться глубоко, носить бессменные бинты, наручные часы, браслеты, призванные скрыть от всего мира его главную и единственную слабость, а ещё старательно делать вид, что всё хорошо) (тогда же это окончательно выбило почву из-под его ног) донён с силой вдавливает окурок в стеклянное дно пепельницы и чувствует, что руки начали чуть заметно подрагивать. - это всё из-за никотина. никотин плюс жаропонижающее, - думает донён и поднимается, чтобы распахнуть дверь на крошечный незастеклённый балкон, заваленный разнообразным хламом. когда-то давно марк хотел расставить тут комнатные цветы, но единственное денежное дерево, которое тому подарила старшая сестра то ли на новый год, то ли на выпускной, продержалось всего месяц прежде чем окончательно зачахнуть. а задолго до этого, донён сползал по балконной двери всё ниже и ниже, судорожно хватая ртом воздух и до крови закусывая костяшки пальцев, чтобы не разбудить своим отчаянным воплем соседей и мирно спящего в гостиной ли. получалось, видимо, дерьмово - тот все равно каким-то образом оказался рядом за секунду до того, как колени донёна опасно подкосились, крепко удержав за локти и не дав сползти на пол. марк смотрит шокировано и, кажется, у него самого начали слезиться глаза: доён ненавидит это, ненавидит, но не может перестать задыхаться и хоть немного прийти в себя. ему кажется, стоит перестать плакать - и от него не останется совсем ничего, поэтому он отчаянно цепляется за марка, будто тот может чем-то помочь, будто может сказать «это всего лишь страшный сон, хён, и чего так реветь?» или что-то в этом роде, и всё вдруг действительно окажется лишь дурацким ночным кошмаром. пожалуйста, пусть так и будет. но марк молчит и только сжимает в объятиях сильнее, раскачивается из стороны в сторону, баюкает его как ребёнка, повторяет «тшш, успокойся» гнусавым голосом, и донён правда не понимает, чем он всё это заслужил. - марк, ей… или ему, и правда, примерно столько же сколько тебе? – выдавливает из себя донён, потому что осознание накрывает новой волной, накрывает с головой, и он не может протолкнуть воздух в собственные лёгкие. – ему даже восемнадцати не было, марк. к марка в глазах «прости-прости-прости», и ким понимает, что тот не станет отрицать и пытаться доказать невозможное: будь его родственная душа старше, имя всё равно проявилось бы на запястье, в том месте, где обычно щупают пульс, и линии легли бы поверх, но здесь…здесь были только они, идеально ровные чёрные полосы - и больше ничего. к горлу подступает тошнота. - я никогда не узнаю, как его звали, - обессиленно смеётся донён в чужое плечо. – марк, мы никогда… - не нужно, хён, - просит тот и сжимает ещё чуточку крепче. на секунду донён почти верит, что минхён удержит кусочки, из которых он состоит, вместе и не даст ему разлететься вдребезги. ему хочется обмануть себя и поверить в то, что друг заботливо склеит его обратно даже если это случится, и они смогут жить также, как и раньше. он закрывает за собой балконную дверь. в свои двадцать два донён не верит в судьбу по весьма очевидным причинам. у него есть друзья, университет, в котором он проводит львиную долю времени, есть работа, вполне себе сносная - особенно для студента с его вечно забитым расписанием и необходимостью держаться в топе, чтобы не потерять стипендию. а ещё у донёна есть марк – человек, рука об руку прошедший с ним его персональный ад, и этого вполне достаточно. ему просто нужно время. донён – это всегда длинные рукава, отвратительно крепкие сигареты и безукоризненная вежливость в сочетании с почти полным отсутствием интереса в чём бы то ни было. у него волосы до сих пор рыжие – как единственное напоминание о периоде, когда он учинял безрассудства, пытаясь заглушить острое, день ото дня поглащающее его всё больше отчаяние. тогда было много незнакомых лиц, алкоголя, поцелуев, на которые отвечаешь на автомате, холодных прикосновений и дешёвых фраз, которые в ледяном воздухе растворялись, оставленные без внимания. тогда были незнакомые номера, обрывающие его телефон, музыка, заглушающая не только голоса, но и мысли, а ещё обеспокоенный взгляд марка, когда донён возвращался домой под утро, и его выворачивало наизнанку как в переносном так и в буквальном смысле. признать, что побороть уютно устроившуюся в его грудной клетке пустоту людьми, чьих имён он не помнил (и не хотел вспоминать на следующее же утро), всё же пришлось, как и тот факт, что полностью избавится от неё вряд ли уже когда-нибудь удастся. теперь от того донёна остался только неоново-рыжий цвет волос да никотиновая зависимость. он прижимает к груди подушку и надеется, что жаропонижающее подействует как можно скорее. - донён, верно? – говорит джэхён одним вторничным утром, и рука донёна замирает на полпути к раскрытому учебнику по статистике. - могу чем-то помочь? – тон у него чуть холоднее, чем того позволяют правила приличия, ну и чёрт бы с ним. сознание настоятельно советует послать улыбающегося одногруппника куда подальше. настолько настоятельно, что неуместное «пошёл бы ты» он проглатывает в последний момент. у донёна старательно выстроенная репутация человека, которого лучше не беспокоить по мелочам. заговаривать с ним не пытаются, а своей компанией обременяют только если избежать этого никак нельзя. порой это весьма удобно. (порой ему одиноко, так одиноко, что хочется выть, хочется жалости, пусть даже и неискренней, хочется вжаться в изгиб джэхёновой чьей-нибудь шеи и просто выплакаться уже; в такие моменты он вспоминает марка, так рано из-за него повзрослевшего, и тэиля, у которого линии на худых запястьях чуть ли не с самого рождения, и сынван, которой тэиль улыбался так, как доён уже и не мечтает улыбаться кому-либо и становится легче) он старается радоваться тому, что всё сложилось именно так – при подобном раскладе шансы на то, что кто-то сунет свой любопытный нос куда не следует, узнает непредназначенную для их ушей правду и начнёт сверлить его рыжий затылок жалостливым взглядом, достигают около нулевых значений. ему все ещё намного проще слышать отпущенные шёпотом колкости, чем чувствовать безмолвное «мне так жаль» в каждом обращённом к нему слове. но джэхён улыбается дружелюбно и ерошит свои каштановые волосы. - я слышал, что ты подрабатываешь репетитором, - издалека начинает он, и у донёна в ответ на это нервно дёргаются уголки губ. ему хочется бросить свои вещи на столе и скрыться в дверном проёме, потому что джэхён его напрягает. – и хотел спросить, не мог ли ты… - слушай, джэхён, правильно? – донён прекрасно помнит как зовут человека напротив, но тому об этом знать необязательно. младший кивает, подтверждая. – боюсь, ничем не смогу тебе помочь, из-за экзаменов у меня перерыв. это не совсем так, но и об этом джэхёну знать ни к чему. тот только переносит вес с пяток на носки и сжимает ремень своей сумки. - жаль. прости, что побеспокоил, - он разворачивается, чтобы уйти, и ким думает, что наконец-то может выдохнуть, но. – ещё увидимся? надеюсь, что нет. «доброе утро, донён», «приятного аппетита, донён», «хорошо добраться, донён», «донён, у тебя не найдётся карандаша?» - ким подскакивает каждый раз, когда слышит голос джэхёна, который явно решил довести его до ручки. в пятницу джэхён бросает своё барахло на парту кима, несмотря на то, что весь его ряд, как и большая часть огромной потоковой аудитории (что неудивительно, лекция первой парой в понедельник ни разу не способствует посещаемости), свободен. донён на это вздёргивает бровь, но младший слишком занят тем, что деловито мастерит из тетрадей и учебников невысокую башенку, чтобы обращать на это внимание. на нём безразмерная скейтерская майка и мешковатая толстовка, а ещё россыпь родинок под ключицей и нераспакованный вишнёвый чупа-чупс торчит из кармана. он делает вид, что спит, тихонько посапывая и морща нос, пока лектор на ломаном английском рассказывает про стратегии организации производства. за окном льёт как из ведра, и на чужое умиротворённое лицо падает рассеянный свет, будто пропущенный через серый фильтр. донён привычным жестом сгребает учебники со стола и, несмотря на то, что лекция в самом разгаре, поднимается на несколько рядов выше, поближе к выходу. как только аудитория взрывается аплодисментами, оповещая о конце занятия, донён выскакивает за дверь, не замечая как джэхён крутит головой, не обнаружив его рядом. когда джэхён ловит его у выхода из корпуса, он не выдерживает. - какого хуя ты ко мне прицепился? - у младшего из наушников доносится что-то из urban zakapa, но донён не может вспомнить название песни. джэхён красивый и бесстыжий, а ещё бесит так, что хочется заехать по его идеальной физиономии, парой сильных ударов стерев с лица ненавистную ухмылку. он не говорит ничего особенного, не оскорбляет и не нападает первым, но из-за того как изогнуты его губы, у доёна непроизвольно сжимаются кулаки. когда он наконец-то бьёт, целясь в скулу, но вместо этого попадая по подбородку, сбивая костяшки на пальцах правой руки и чужое тело на землю, становится проще. так, будто разом что-то стягивающее до этого грудную клетку не отпустили полностью, но ослабили и теперь наконец-то можно вздохнуть хоть немножко свободнее. донёну становится страшно, потому что логики в его действиях нет почти совсем, и так быть не должно. его дико раздражал (даже мысленно почему-то в прошедшем времени, будто старательно наращиваемую внутри себя неприязнь можно свести на нет одним ударом по роже) чон джэхён, особенно в последнее время когда его вдруг стало слишком много, но это совсем не оправдывает того, что он ведёт себя как мудак. вот только лежащий на земле джэхён смеётся необъяснимо громко и не пытается встать, пока донён не протягивает ему ладонь. только тогда с готовностью хватается за неё и легонько хлопает по чужому плечу. - после этого мы просто обязаны подружиться, - говорит он, стирая кровь безнадёжно перепачканным в земле рукавом своей рубашки, и добавляет чуть тише. - тебе это было нужно. перед тем как закинуть чужую рубашку в стиральную машину, донён просит джэхёна посмотреть не валяется ли на полу чего-нибудь чёрного. тот кидается в него тренировочными штанами марка, выуженными из-под обеденного стола и спрашивает нет ли у них пива. - только чай без сахара, - орёт донён из ванной, засыпая в отсек порошок для цветного белья, просто потому что другого всё равно нет, и выбирает наиболее мерзко пахнущий кондиционер. останавливается на ромашковом, щедро вливает целых три колпачка в соседнее отеделение и ухмыляется себе под нос. последний раз подобной хернёй занимался в восьмом классе. - а варенье есть? - доносится с кухни после затянувшейся паузы, и донён фыркает себе под нос. - есть мёд, - говорит он, захлопывая бак и нажимая на кнопку пуска. барабан пару раз вращается в полсилы, но потом машинка, которая находится на последнем издыхании уже года как три, начинает издавать страшные звуки и отстукивать рваные ритмы об кафельный пол. процесс пошёл. джэхён соглашается на мёд. найти с джэхёном общий язык оказывается куда проще, чем он думал. у них точек соприкосновения не так уж много, но младший тоже вечно укутывается как капуста, носит вещи с длинными рукавами и знает наизусть большинство песен синатры (а ещё старательно это скрывает, на людях мурча себе под нос исключительно второсортные песенки-однодневки, которые двадцать четыре часа в сутки крутят по радио). джэхён никогда не пьёт чай без сладкого, любит американскую поэзию шестидесятых (с чем донён, казалось бы, не мог смириться - он ненавидел всё, что связано с битниками ещё со старшей школы) и никогда, ни-ког-да не возвращает ему одолженные ручки. донён привыкает. привыкает и осознаёт, что в джэхёне всего очень много - так сразу всего не выхватишь, и, страшно признать, ему начинает нравится коллекционировать кусочки головоломки, которой является чон, нравится, что постепенно картина становится хоть чуточку, но яснее. а ещё джэхён не возражает, когда донён одним декабрьским вечером закидывает обтянутые джинсой ноги ему на колени, пока они смотрят по телевизору вторую подряд часть звездных войн. донён никогда не сказал бы этого вслух, но он так же ценит то, что (в отличие от большинства людей, с которыми он познакомился в шальную университетскую пору) тот не выглядит при этом так, будто хотел бы эти самые ноги раздвинуть. с джэхёном комфортно и этого вполне достаточно. по полу в доненовой спальне рассыпаны учебники, распечатанные с утра конспекты и штук восемь маркеров разного цвета. джэхён лежит на животе поверх его потёртого бордового покрывала, свесив голову вниз, и пытается прицелиться в него бумажным самолётиком, сложенным из шестнадцатого билета. - киотский протокол, - бормочет себе под нос ким, пытаясь отыскать в ворохе бумаги, покрывающей все горизонтальные поверхности, свой учебник по мировой политике. - я все ещё ничего про него не знаю. у джэхёна по этому предмету автомат, поэтому он лениво мигрирует из одной части квартиры в другую, чередуя кухню и гостинную, пока, наконец, не падает на пол, улыбаясь понимающе и складывая руки за головой. слушать про соглашение держав о минимизации выбросов каких-то там газов скучно даже если рассказывает джэхён, и донён вежливо просит его заткнуться. за окном почти май, учебный год почти подошел к концу, под окнами их с марком квартирки почти распустилась вишня. донён почти влюблён. ему бы сейчас зарыться вечно холодными пальцами в каштановые кудри и прижаться к чужому лбу, но он сопротивлялся так долго, что сделать первый шаг теперь до смешного страшно. всё перестало быть игрой целую вечность назад (ничто и никогда не было игрой, но в этом он никогда не признается даже самому себе). донён упустил момент, когда джэхёна из жизни можно было вычеркнуть без особых усилий, когда он мог оставить после себя лишь головную боль и тепло на левой стороне кровати, когда его имя ещё могло стать одним из тех, что забывается под утро (и пусть глупо говорить упустил, когда не думал о таком никогда, потому что не даст это ничего кроме бессонных ночей и навсегда потерянного доверия, которое он непонятно каким чудом заслужил). между ними не осталось секретов, кроме одного, самого важного, даже сейчас скрытого под длинными рукавами его поношенной клетчатой рубашки. - и долго ты собираешься молчать? - спросила его сынван несколько месяцев назад, когда на день рождение донёна они набились в их с марком конуру, и тэиль разговаривал с джэхёном в гостиной, пока вэнди помогала ему с приборами на кухне. что-то про музыку - вроде их обоих заставляли играть на фортепиано, когда они были помладше. - о чём ты? - вот только та улыбалась так, что было понятно - её не провести. - потом, вэн. мне не нужно, чтобы... - чтобы он жалел тебя, я понимаю, - наклоняет голову сынван, старательно рассматривая мелко нарезанный зелённый лук. - но будет намного хуже, когда он узнает обо всём сам. когда, а не если. она знает о чём говорит - донён до сих пор помнит, как тэиль прятал свои запястья и делал вид, будто с ним всё в порядке. донён тогда был готов безмозглого хёна придушить собственноручно, потому что сынван плакала тихо, дрожа всем телом, и смотреть на неё было страшно. это было тринадцатое число, и он отпаивал её глинтвейном, баюкая в объятиях до самого рассвета. а теперь сам поступал точно так же, не в силах вымолвить ни слова. джэхён в равной мере не заслуживает того, чтобы быть обманутым и того, чтобы сходить с ума от собственного бессилия, затерявшись в океане чужого отчаяния. в конце концов, показать младшему до какой степени он на самом деле сломанный, всё же тяжелее. за окном почти май, но доён достаёт из шкафа очередную рубашку - он поговорит с джэхёном, обязательно. но не сегодня. доён оказывается у чужого корпуса раньше, чем успевает понять куда несут собственные ноги, но даже мысленно признать, что скучает не может, потому что это под запретом, потому что так нельзя, потому что рукава всё ещё длинные и почему, почему это должно быть так сложно. - слушай, может посмотрим что-нибудь сегодня вечером? я собирался заказать лапшу и предаться саможалению, может даже порыдать от осознания собственной ничтожности над какой-нибудь второсортной мелодрамой, - джэхён тыкает кулаком под рёбра и улыбается так, что на щеках впервые за долгое время появляются ямочки. донён сидит, взгромаздившись на его парту, и на шепотки за спиной не обращает никакого внимания. джэхён, наоборот, хмурится, соглашается на всё немного невпопад, просит подождать после пар, потому что сегодня сдавать домашнее эссе и "угадай кто это всё будет собирать". донён выкуривает три сигареты подряд, пока ждёт. - переживаешь из-за экзаменов? - первое, что спрашивает младший, выхватывая пачку из рук, и доён рассеянно кивает в ответ - как всегда это проще, чем соврать и проще, чем сказать правду. он действительно переживает. из-за того что скажет джэхён, из-за того, что он мог неправильно истолковать его жесты и улыбки, из-за того, что даже если доён значит для него чуть больше, чем просто друг, линии на его запястьях легко смогут всё изменить. как бы ему не было просто с младшим, джэхён, скорее всего, никогда не сможет полностью его понять. и это хорошо, потому что познать подобное можно единственным образом - испытав на собственной шкуре, а доён никогда, никогда не пожелал бы ему такого. механизмы защиты, отлаженные за долгие годы, работают превосходно - не сделать шаг назад практически невозможно. обратно к донёну, который не чувствует и не переживает, обратно к ледяной учтивости и самоизоляции, обратно к притуплённой боли, разъедающей всё его существо, тянет невыносимо. пока они идут (нога в ногу) до общежития, так же, как ходили десятки, сотни, раз до этого, донён успевает немного сойти с ума. однако, в его голове есть место и для других, светлых мыслей. возможно, с помощью джэхёна, он сможет наконец-то двинуться дальше, так же, как это сделал тэиль, так же как это делают все остальные. возможно, ему больше не нужно будет вести эту войну в одиночку. пропустив момент, когда надежда была лишь крошечным гибким ростком и не успев выкорчевать её тогда, он поставил на кон слишком многое. из-за своей слепой веры в джэхёна, он вряд ли сможет начать всё сначала, если что-то пойдёт не так. в этом просто напросто не будет смысла. голова джэхёна привычной тяжестью покоится у него на плече, дыхание едва различимое, и шея неествественно изогнута. донён аккуратно укладывает его на бок, пропихивая свёрнутую толстовку ему под голову, и сбегает на кухню. тот просыпается только семьдесят страниц какой-то нудной книги, два персиковых йогурта и один звонок от марка спустя. донён как раз меланхолично водит болотного цвета губкой по засаленой тарелке с выбоиной на дне и перебирает в голове возможные варианты. их всего два, как, впрочем, и всегда: сказать или промолчать. - прости, - улыбается джэхён непозволительно близко, спиной облакачиваясь об кухонный гарнитур. он отлежал себе правую щёку, да и волосы растрепались в нечто очаровательно домашнее, и пуговица на рукаве рубашки выскочила из петли - у донёна из-за него перехватывает дыхание. всё может быть хорошо. может быть, если сейчас набраться смелости и наклониться вперёд, и прижаться к чужому лбу как давно хотелось, то всё будет хорошо. с улыбками по утрам, кофе из одной огромной чашки, уютными объятиями и немеханическими поцелуями. может, у джэхёна получится залатать донёна, и тот перестанет наконец расползаться по швам, словно старый, непригодный для носки свитер. его ведь ещё можно спасти, и тогда он будет греть холодными вечерами, он правда постарается, будет улыбаться чаще и смотреть в глаза призракам из своего прошлого, он даже от рукавов - своих защитных покровов - избавится, если будет нужно. ему никогда за всю свою жизнь так сильно не хотелось, чтобы кто-нибудь сделал шаг ему навстречу. - всё хорошо? - донён почти размыкает губы, потому что вот он, тот самый момент, но джэхён протягивает руку и убирает прядь волос ему за ухо простым и привычным жестом, висок слегка покалывает от тёплого пркосновения, и он вздрагивает, отводит взгляд, цепляется им за ту самую пуговицу. из-за движения руки рукав чуть сползает, и донён почти тянется, чтобы поправить его - ведь у него всегда так: карандаши сложены в идеально ровную линию и одежда в комоде рассортирована по цветам. марк говорит, что это не перфекционизм, а симптомы окр, и, может быть, он прав. у джэхёна красивые запястья, непропорционально тонкие по сравнению с предплечьем. странно, что он никогда не замечал этого раньше, потому что... донён отшатывается назад, и рука неестественно замирает в воздухе. три идеально ровных линии перпендикулярно венам, вышибают весь воздух из его лёгких. нет, нет, нет, этого просто не может быть, этого не должно быть. джэхён смотрит с недоумением, но проследив траекторию его взгляда, отшатывается сам. взгляд сменяется с искрящегося на потухший за несколько секунд, он отдёргает рукав вниз и смотрит на донёна с горечью и, что невероятно, злобой. - никогда, - говорит медленно и еле слышно, отступая ещё на шаг, когда донён пытается за запястье с чёртовой меткой ухватиться дрожащими пальцами. - не смей жалеть меня, ким донён. джэхён срывается не на крик - на шёпот, и это донёна подталкивает к краю собственной бездны, которая, как оказалось, всегда поблизости, раскинулась прямо за его спиной и терпеливо ждёт, когда ноги, наконец, окончательно перестанут держать, и он упадёт прямиком в её объятия. - нет, подожди, ты не понимаешь, - тот не слушает и усмехается так, что это куда хуже удара наотмашь. - дай мне... - это ты не понимаешь, донён. ты никогда не поймёшь, - у него темнеет в глазах от того, как джэхён впивается ногтями в ладони и путается пальцами в своих кудрявых волосах. хлопок входной двери набатом бьёт по вискам, и тогда колени подкашиваются также, как несколько лет назад. "слава богу, что не поймёшь" звенит в ушах так громко, что, кажется, заглушает все остальные звуки в мире. он набирает марка. недостающие куски мозаики занимают свои места. становится понятной и всеобщая слепая, всёпрощающая любовь. все знали. с самого начала знали. каково ему было? помогло ли им сблизиться его, донёново, неведение? донён видел в нём человека. ценил за яркую улыбку, за заботу, за дурацкие шутки, за то, что младший разрешает ему смотреть как он играет на пианино, за то, что читает книжки вслух. за сам факт его существования. за него самого с его достоинствами и недостатками, страхами и мечтами, мыслями, озвученными и теми, которые можно было прочесть и без этого, потому что они вторили его собственным. всё это никак не зависело от трагедии, которую ему пришлось пережить и не имело ничего общего с тем, что когда-то давно джэхён кого-то потерял. его впервые могли полюбить не обезличенной любовью. в нём нуждались, ему растрёпывали волосы и доверяли секреты, ему всегда были рады в маленькой квартире на шестом этаже, где часто пахнет сигаретным дымом и всегда есть душистый липовый мёд к чаю. но джэхён всего этого, конечно же, не знает. не может знать, и доён сильнее вжимается лицом в подушку, потому что не хочет будить марка. единственное, что он должен знать - донён никогда его не жалел, и одно это уже значит очень много, ему ли этого не понимать. донён знает что это такое - просыпаться посреди ночи из-за обрывочных снов о несбывшемся, знает каково это - запрещать себе чувствовать, потому что чувствовать - невыносимо, знает каково это - тонуть. он знает-знает-знает и принять то, что джэхён (чёртово сияющее солнце над людским океаном, за что ему это? зачем?) прошёл и проходит через тоже самое - в тысячи раз больнее. у джэхёна всё это время в груди расползалась точно такая же дыра, как и у него, вот только младший умудрялся быть тёплым и мягким, улыбался с самого начала с подкупающей искренностью, пытался быть рядом, пытался донёну показать, что мир прекрасен, что в мире всё ещё есть для него (для них?) место, каким бы сломанным он (они?) не был (не были?). джэхён всё это время прятал свои запястья, задыхаясь от жалости в чужих глазах и всепоглощающего одиночества, отчаянно пытаясь двигаться дальше. не выбежать под проливной дождь, едва оправившись от шока, ему не даёт марк - мягко усаживает на кровать, забирает телефон и уверяет, что от одной ночи ничего не изменится. - ты не понимаешь, - начинает было донён, и осекается, потому что чёртова вселенная, видимо, не умеет трактовать его слова должным образом. - господи, как хорошо, что ты не понимаешь, марк. тот бесконечно кивает, на возвражения отмалчивается и в холодные ладони впихивает громадную чашку с жидкостью, которая пахнет пряно и сладко. доён не чувствует вкуса, только тепло на языке и в кончиках пальцев, а ещё невозможную сонливость. он не успевает придумать, что будет говорить. джэхён возвращается домой поздно, в зыбкое время между поздним вечером и ранней ночью, когда темноту уже разбавляют редкие фонарные огни, а толпа возвращающихся с работы людей на улицах редеет. что бы ни произошло - это всё ещё джэхён, с уставшим и добрым взглядом, с растрёпанными кудрявыми волосами и опухшими глазами. - извини, - говорит он раньше, чем донён замечает его присутсвие, неуклюже поднимаясь с пола в общем коридоре. - за вчера. доён кивает, закусывая губу. "я никогда не буду тебя жалеть", "ты идиотский, чон юно", "я люблю тебя" - варианты сменяют друг друга со скоростью света, но единственный верный приходит будто сам собой. - пустишь? джэхён кивает в ответ. они всегда сидят на невероятно широком подоконнике в комнате джэхёна, если выдаётся минута на то, чтобы отвлечься от дел: рассматривая прохожих, напевая общие треки из составленного вместе плейлиста или, наоборот, наслаждаясь уютной тишиной. сбросив тяжёлые ботинки, донён направляется прямиком туда. вдвоём там всё же тесно, но донён как никогда рад теплу джэхёна рядом с собой - это придаёт храбрости. джэхён избегает смотреть ему в глаза, хоть они и сидят друг напротив друга. доён аккуратно убирает чёлку с его лба, чувствуя жар кожи под пальцами. - мне нужно кое-что сказать, но сначала, - он переносит вес на колени, нагибаясь ближе к джэхёну. голос предательски хрипнет, потому что менее пугающим вся эта ситуация, к сожалению, не стала, а джэхён выглядит непривычно маленьким и хрупким. - хотел сделать это целую вечность. и аккуратно касается горячего лба сухими губами, чувствуя, что с каждой секундой, вопреки здравому смыслу, выдавить из себя хоть слово становится всё сложнее. "какие слова мне произнести? что делать, с чего начать?"*, - звучит в голове мягким джэхёновым голосом в его голове. это была первая песня, которую он услышал от младшего, где-то между сильным февральским снегопадом, после которого во всём студгородке отключили электричество, и они были будто отрезаны от цивилизации по возвращению домой, и осознанием того, как безнадёжно он пропал. - помни, что это ничего не меняет, хорошо? ты правда очень, очень особенный для меня. джэхён смотрит со смесью непонимания и испуга, поэтому тугую пуговицу на рукаве рубашки получается побороть лишь с третьей попытки. доён никогда не забудет его лица, в тот момент, когда он освобождает запястья и поворачивает его так, чтобы на него попадал еле различимый свет от фонарей за окном. прежде он не разу не видел, чтобы джэхён плакал. но он плачет, комкая рубашку на его плече, вздрагивая всем телом и мешая всхлипы с путанной чередой "почему-почему-почему". собственные глаза предательски щиплет. - не плачь, - шепчет в чужой висок, баюкая в объятиях. - это было очень давно, джэхён. - и это никогда не пройдёт, - смеётся он в ответ, и доён понимает. не может не понять. - тебе ли не знать. донён ждёт, пока джэхён выровняет дыхание. - я и не думал, что так бывает, доён, - наконец выдыхает он в опасной близости от его шеи, привычно проглатывая вторую гласную его имени. донён понимает, что большего всего на свете любит как оно звучит, произнесённое хриплым полушёпотом чон джэхёна. - я и не думал, что так может быть. - иди сюда, - у джэхёна губы солёные, обжигающие и целовать его - то же самое, что сделать самый первый глоток свежего, только после дождя, утреннего воздуха. кружит голову и заставляет чувствовать себя живым. целым нужным. настоящим. этого слишком много, чтобы чувствовать одновременно, но они не чувствовали ничего, кроме ноющей боли, так долго - целую вечность, что теперь вместить в себя получается целый мир и ещё немного. поэтому, когда кончается дыхание, он просто сталкивается своим лбом с горячим лбом джэхёна и переплетает их замёрзшие пальцы. отстраниться хоть на сантиметр сейчас (когда-либо, отстраниться хоть когда-либо) - кажется непозволительным расточительством. - я не могу, - шепчет джэхён, когда они решают укладываться спать - игнорировать слипающиеся глаза не удаётся, хотя они и стараются изо всех сил. - заснуть сейчас, до. мне кажется, что я проснусь в пустой постели, и мне снова будет восемнадцать, и мама снова будет плакать, держа меня за руку, и повторяя при этом, что всё будет хорошо. - всё правда будет хорошо, - донён почти не чувствует пальцев - так сильно они цепляются друг за друга. - сейчас. тянется к рюкзаку, который остался валяться у прикроватной тумбочки, выуживает оттуда дешёвую шариковую ручку. после знакомства с тэном с дизайнерского, у него остались только пишущие принадлежности с чёрной пастой, и это как нельзя кстати. - это нотный стан, - улыбается доён, вырисовывая кривоватый скрипичный ключ под еле слышный джэхёнов смех - тот боится щекотки. - тебе всё это просто приснилось, джэ. он сам хотел услышать эти слова так долго, что произнести их оказывается куда проще, чем он мог себе представить. джэхён улыбается. и просит дорисовать ноту "до". *- строчка из песни urban zakapa "i don't love you"