3
28 апреля 2017 г., 01:11
Фок Варзов узнал тайну Рокэ из уст отца. Когда они, задумчивый эр и притихший оруженосец, бок о бок выезжали из ворот Олларии, Варзов предупредил:
— Не жди от меня жалости, парень. Но и зверствования тоже не жди. Покажешь себя толковым — тебя примут, несмотря ни на что. Торка ничего даром не дает, а дав, уже не отнимает.
Все вышло именно так, как он говорил.
Уже через месяц под командование Рокэ выделили опытных разведчиков и отправили в пробный рейд на Шерфайский перевал. Долгий день они ехали на приземистых лошадях вдоль заболоченной речушки, обвязав лица платками от злющей мошкары. Кричали утки, шелестел камыш высотой в человеческий рост. По знаку Скивора, сержанта едва ли не втрое старше Рокэ, все спешились у приметного валуна, привязали лошадей так, чтобы те могли свободно щипать сочные побеги, и углубились в лес у подножия горы. Перевал прошли ночью, опираясь на крепкие палицы и обвязавшись одной веревкой. С восходом обогнули место недавнего оползня и выбрались на Сколотый Зуб, откуда открывался прекрасный вид на долину со стороны Гаунау.
Они явились как нельзя более кстати. Со своей высоты Рокэ рассмотрел группу бурых всадников. На древке, установленном посреди клеверного луга, полоскалось знамя с коронованным медведем; сигналя привал, горнист звонко дунул в рожок. Вскоре горизонт заволокло пылью, и к переднему разъезду подтянулись основные силы Хайнриха. Прикинув количество солдат и пушек, Рокэ скомандовал своим людям возвращаться, но до того, как Скивор кивнул, подтверждая приказ, никто из них даже не шелохнулся. Рокэ предпочел этого не заметить, хотя уязвленная гордость на миг заставила все мышцы закостенеть, а челюсти сжаться. Сразу же вспомнилось презрительное «Белоручка», подслушанное еще в расположении Западной армии.
На обратном пути им встретилась пара вражеских разведчиков — обоих сняли тихо, застигнув врасплох у горного ручья. Рокэ впервые убил с холодной головой, не опьяненный чужими криками и круговертью «если не я, то меня». Подполз, зажав кинжал в зубах, — локти подрагивали, ниточка слюны текла по подбородку, — и пока первый разведчик отошел по нужде, ничего не слыша за шумом воды, быстро перерезал глотку его напарнику. Пусть солдаты видят, как их «Белоручка» не боится замарать перчатки. Скивор глянул на Рокэ с одобрением, и по всему телу будто пробежала теплая волна. В этот момент его признали. Его приняли.
Последовавшая за этим похвала от фок Варзова легла поверх приятным послевкусием. Седоусые генералы и полковники сообща причислили Рокэ к способным, хоть и нелюдимым мальчишкам и оставили в покое. Сложнее было с ровесниками.
Корнет Хейл, теньент Шарли, корнет Эрмали, близнецы-теньенты Катершванц... Когда-то Рокэ возвысится над ними. Иначе и быть не могло, ведь Алва — прирожденные полководцы. В каждом поколении кто-то из их семьи непременно надевал черно-белую перевязь и упоенно расправлялся с врагами Талига. Рокэ было просто необходимо завоевать уважение тех, кто в будущем разделит и приумножит его победы.
По случаю удачной вылазки Рокэ достал «Дурной крови» и пригласил в свои комнаты всех, кого смог найти. Торка — не Кэналлоа. Здесь нет никого, кто знал бы его с детства, кто мог бы попрекнуть внезапной переменой, кто стал бы навязываться в друзья человеку, которому уготовано вознестись на недостижимую высоту. Он будет держаться отстраненно — что же, ведь так и должно поступать почти наследнику престола с сыновьями мелкопоместных графов и захудалых баронов. Похоже вел себя недавно сосланный из Олларии Жермон Ариго. Он тоже ходил застегнутым на все пуговицы и никого к себе не подпускал. Наверное, Рокэ мог бы с ним подружиться. Хотя зачем? Не затем же, что всякий раз при виде его у Рокэ внутри тянуло необъяснимым узнаванием?
— Господа, а не переместиться ли нам в дом мамаши Брандех? — осенило Шарли.
Все понятливо заусмехались. Разумеется, где еще кутить мужской компании, если не в обществе шлюх? Рокэ сдержал недовольную гримасу и с тщательно выверенным сомнением спросил:
— Неужели в этом заведении есть что-то примечательное?
— Наверное, после столицы вас будет тяжело удивить, — стушевался Шарли, — но сегодня там представят новых девушек...
— Это есть отличная идея! — не то Эрих, не то Герхард Катершванц сгреб в корзину неоткупоренные бутылки.
Видя воодушевление на лицах товарищей, Рокэ проглотил возражения. Как он объяснит свой отказ? Чем займет десяток разгоряченных парней, чтобы они и думать забыли об упущенной возможности развлечься с доступными девицами? К тому же, если Рокэ ответит «нет», то окажется в их глазах еще чудаковатее, чем есть сейчас. И чудаковатость эта будет отнюдь не того свойства, что привлекает или восхищает. Поэтому, пресыщено усмехнувшись, он поймал взгляд Шарли и произнес:
— Ведите, сударь.
***
По дороге они пили еще и еще. Рокэ отхлебывал сладкий кирш, рядом Эрмали горланил песенку про Ханну, которая была не слишком верна своему Хансу; стынущая мостовая отдавала накопленное за день тепло, а в небе, совсем не таком черном, каким оно бывает южными ночами, мерцали крупные звезды. В доме мамаши Брандех Рокэ сразу обратил внимание на девушку, до странности похожую на ту самую светлокосую подавальщицу. Белые оборки, мещанская скромность (наигранная, конечно, но сейчас ему не было до этого дела), здоровый румянец во всю щеку. Заметив пристальный взгляд, она заученно улыбнулась, подошла — широкие бедра покачивались в такт шагам — и мило склонила голову набок. Не перемолвившись даже словом, они поднялись наверх. Рокэ вело легкое и окрыляющее — не хмель, совсем не хмель, а древнейший зов, тяга мужчины к женщине, слепая вера в то, что сегодня успех будет сопутствовать ему до конца и поможет отыграть у судьбы еще немного счастья. В мозгу быстро-быстро колотились подстегнутые желанием мысли. Одолев крутые ступеньки, Рокэ уже знал, как все устроить, чтобы девушка не пострадала от его проклятия. — Я заплачу, очень много заплачу, если ты сделаешь в точности так, как будет велено, — проговорил он, когда дверь была заперта изнутри. — Не пытайся мне угодить, делай только то, что скажу. Поняла? Рокэ хотел, чтобы в голосе прозвучала отцовская властность, но без должной практики сподобился лишь на жалкую просьбу. Скулы вспыхнули румянцем, но взгляда он не опустил. — Да, — она по-прежнему улыбалась. — И никому не говори, что у нас все было как-то... по-особенному, — само сорвалось с языка. Рокэ мысленно ругнулся — ну что за ребячество, в самом деле, он же не нашкодивший малец! Однако эти слова окончательно определили их роли на вечер: у него — робкого гостя, а у нее — снисходительной госпожи. — Не скажу, — покровительственно заверила она. — Тогда зажги больше свечей. И раздевайся. Она крутанулась, юбка разлетелась вокруг точеных ног крупными складками. Когда простенькое платье соскользнуло на пол, Рокэ приказал ей лечь на белые простыни, приблизился, ничего не слыша за стуком сердца, и медленно провел рукой в перчатке от остренького подбородка до впадины пупка. — Я привяжу тебя, — произнес он глухо, — так нужно. Нельзя, чтобы ты шевелилась. Девушка явственно напряглась, однако не возразила. Рокэ разорвал на две полосы хлопковое полотенце и примотал тоненькие запястья к кроватным столбикам, оставив лодыжки свободными. Затем стащил с себя сапоги, накинул уголок простыни на ее предплечье, которое мог ненароком задеть лбом, и лег рядом. Он гладил ее сквозь наппу перчаток, сжимал в ладонях пышную грудь, погружал пальцы в жаркое лоно. Прижимался к мягкому бедру, дышал горячо и лихорадочно. Все тело звенело, как живой колокол, — от невыразимого облегчения, от торжества, от немого крика. Но длилось это лишь до того момента, пока Рокэ не заглянул в лицо девушки. Пухлые губы улыбались: «Как же, как же, маленькая причуда, я все понимаю», но в глазах с расширенными зрачками читался страх: «Ты сумасшедший, безумный распутник, ты можешь зарезать или придушить меня в любую секунду, я предпочла бы никогда-никогда не видеть тебя». Отвращение — к себе, к ней, к этой скрипучей кровати и убогой комнатенке — поднялось в горле удушливой волной, но идти на попятную было уже поздно: собственные пальцы сомкнулись кольцом на пульсирующем от напряжения члене, чтобы в несколько рывков достичь разрядки. Рокэ зажмурился, но все равно видел стылое выражение страха в чужих глазах, пока поверх этой картинки не расплылись черные и алые пятна. Приведя себя в порядок, он оставил на прикроватном столике все деньги (сотню таллов или немного больше, воистину — дороже шлюхи в окрестностях не сыскать) и ушел. Тошнота плескалась внутри, рвалась наружу, скручивала тело сухими спазмами. На обратном пути Рокэ несколько раз останавливался в темных тупичках, желая исторгнуть эту грязь, но так и не смог — она словно въелась в желудок, глотку, легкие, пропитала всю плоть, стала неотъемлемой его частью. Она отравила ночь кошмарами, где за безобразной сценой в доме мамаши Брандех, смеясь, наблюдали все те, чьим мнением Рокэ дорожил. На следующий день он сказал фок Варзову, что в будущей драке с гаунау хочет рубиться в первых рядах.
