8
2 мая 2017 г., 08:24
Прогремел залп, и дворцовый сад осветился десятком фонтанов из голубого, розового, желтого огня. Пестрые всполохи с шипением выстреливали в ночную высь, точно брызги игристого вина из неосторожно откупоренной бутылки; отражались в черной глади Данара, дробились бликами в золотом шитье придворных нарядов, в распахнутых глазах Ричарда, бросали отблески на русую челку.
Его давно следовало отослать. Рокэ уже подобрал кандидатуру нового наставника и несколько раз честно брался за перо, чтобы написать в Штернберг изгнанному из семьи за вопиющий мезальянс Мишелю Эпинэ, но дальше куцего приветствия не продвинулся. Фантомная боль разливалась по пальцам, выкручивала руки колкой судорогой, которая отпускала, как только Рокэ откладывал писчие принадлежности. Нет. Разумеется, не было никакой боли, никаких судорог, он просто выдумывал оправдания постыдной слабости (что угодно, лишь бы отвязаться от навязчивых картин, где Ричард счастливо улыбался, восхищенно глядя на Эпинэ), и само то, что Рокэ настолько утратил волю, служило крайне тревожным знаком. Но чему тут удивляться? Не безумию же? Ведь оно с юности ходило за ним по пятам и лишь в тридцать пять сумело настичь. Наоборот, впору поблагодарить высшие силы за полжизни с почти ясным рассудком.
Ричард запрокинул голову, восторженно приоткрыл рот, и Рокэ (кому под силу такое стерпеть!), послав к кошкам остатки самообладания, провел по его волосам и ниже — между дрогнувших лопаток, вдоль хребта, задержался на узкой пояснице.
— Что... вы... — он скорее прочел по губам, нежели услышал, потому что в небо снова взмыли искры фейерверков.
Рокэ не убирал так удобно устроившуюся ладонь, молча смотрел в растерянное лицо, не в силах произнести хоть слово. «Я хочу вас и больше не могу это утаивать, но нужна ли вам моя правда?» Его жест говорил сам за себя, а в глазах — тут уж Рокэ был уверен — стоял кристально ясный вопрос. Текли секунды. Наконец Ричард поморщился, но вместо того, чтобы отстраниться, дергано кивнул.
Они отступили за ряд колон, поддерживавших крышу террасы, сбежали по короткой лестнице в сад, подальше от чужого любопытства. Бездумно спрятались, как ищущие уединения звери, которые не желают показать сородичам свою уязвимость. Рокэ пихнул Ричарда к ближайшему дереву, навалился, придавливая; колени столкнулись, с потревоженных листьев капнула ночная роса, под сапогом хрустнула ветка. Он слышал дыхание, громкое, прерывистое; видел едва выделявшееся на темном фоне пятно лица, которое хотелось целовать, изучать ртом каждую черточку, но касаться которого он не мог, чтобы не изуродовать. Рокэ выдернул из кармана платок, прикрылся им и наконец ткнулся наугад в подставленную шею — вобрал теплый телесный запах, сквозь ткань обвел языком острую ключицу, поймал ток заполошного пульса. Отстраняясь, чуть не задел подбородок Ричарда — в один миг даже почудилось, что сейчас его оттолкнут, но этого не произошло.
— Осторожно, — еле слышно прошептал Ричард, заключая его в кольцо рук.
— Осторожно, — эхом подтвердил Рокэ, даже не пытаясь скрыть дрожь в голосе.
Когда оба, ошалевшие, уже добрались до особняка, Ричард лежал на постели без нитки одежды, скованный жгучим стыдом, оцепеневший от недавней смелости, еще более уязвимый по контрасту с тем, что сам Рокэ остался полностью одетым. Его кожа, наверное, мягкая, наверное, гладкая, полыхала. Сквозь перчатки Рокэ чувствовал лишь ее жар. Он смотрел. Как золотистые волоски на теле Ричарда вздыбливались не то от сквозняка, не то от слишком пылкого взгляда, нежный румянец сползал на грудь, сам Ричард застенчиво жмурился и отворачивал голову, позволяя себя рассматривать, а его никогда и никем не целованные губы размыкались, чтобы глотнуть ставшего таким необходимым воздуха, и кадык нервно ходил промеж парных жилок. Рокэ опускал ладонь в перчатке чуть ниже левого, темного, будто родинка, соска, осязая, как бешено колотится чужое сердце, когда вторая рука издевательски медленно поглаживала Ричарда внизу живота. Кончики пальцев щекотали поджатую мошонку, основанием кисти он ритмично надавливал на твердый ствол, извлекая из горла Ричарда все более громкие стоны. Это было так ново и необычно — дарить удовольствие другому человеку без оглядки на то, как странен ты в его глазах.
— Посмотри на меня, — попросил Рокэ неожиданно для самого себя. Лоб взмок, а рот напротив — пересох, словно весь огонь в крови, передержанный, перебродивший в едкую отраву, что порой одурманивала, толкала его на жестокости, разгорался очистительным пламенем.
— Не могу, — Ричард зажмурился так сильно, что вокруг глаз собрались тонкие морщинки, выгнулся, подался навстречу. — А-а-ах!
— Посмотри, — Рокэ навис над ним, распущенные волосы упали на живот, голова закружилась от жажды — проследить языком полукружия ребер, повторить путь затянутых в атлас пальцев, наставить меток, ощутить вкус вот здесь, в углублении между плечом и ключицей, и здесь-здесь-здесь, о, Создатель, всего этого захотелось просто нестерпимо, челюсти свело, а губы занемели.
Ресницы Ричарда затрепетали. Он втянул воздух сквозь сжатые зубы, зримо колеблясь между последним прибежищем для самообмана (ведь если ты чего-то не видишь, можно считать, что его не существует), и полной открытостью, полным доверием — хотя, казалось бы, разве можно доверять больше, чем когда ты отдаешься, беззащитный, в руки человеку, который способен одним прикосновением причинить тебе жгучую боль?
— Посмотри, — Рокэ склонился к самому уху, и Ричард, шумно сглотнув, наконец разомкнул веки. — Я хочу знать, что тебе действительно нравится.
— Нравится, — сдавленно выговорил Ричард. Черные зрачки расширились, он сморгнул, будто ослепленный ярким солнечным светом. — Нра-а-авится-а-а, — прохныкал он, подкинув дрожащие от напряжения бедра. Перчатка стала мокрой и скользкой, Рокэ позволил локтю подломиться, а своему вмиг отяжелевшему телу — упасть на простыни. Для того, чтобы самому достичь разрядки, ему хватило одного рваного движения.
