Весной заклубится зелень на ветках, дотла сожженных

Ричард ушел от него ночью. Смутная тревога разорвала сон, Рокэ проснулся, крупно вздрогнув, и сразу же понял, что в постели один. Он перекатился на освободившуюся половину кровати, жадно вбирая призрачное тепло простыней; зарылся лицом в подушку с вмятиной от чужого затылка, вдохнул запах вербены и апельсиновых цукатов, которыми угощали во дворце. Память воскресила срывающийся голос: «Нравится, нравится, нравится!» Сердце сжалось, как бывало давным давно, когда они с кузеном Хулио покоряли гребни океанских волн на хлипеньких досках оло. Солнце било в глаза, ветер трепал детские лохмы, а жуткая стихия, в шторма уносившая множество рыбацких жизней, покорно лизала ноги, точно старый пес. Тогда Рокэ казалось, что весь мир исполнен любви к нему, и он сам платил миру взаимностью. Нынче пьяное исступление накатило снова, но он слишком изменился с тех пор, чтобы беспечно открыться навстречу столь сильному чувству. — Дор Рикардо сказал, что хочет провести день с виконтом Ларом, — доложил Хуан за завтраком, заметив, как нетерпеливо Рокэ поглядывает на пустующий стул против вазы с фруктами. — Он не говорил, когда вернется? — пальцы безотчетно стиснули рукоять серебряного ножа. Поймав себя на этом, Рокэ ослабил хватку, от нечего делать зачерпнул гранатового варенья тупым кончиком и размазал алую гущу по свежей сдобе. — Нет, соберано, — Хуан водрузил на стол кувшинчик с заваренным шадди и замер в почтительном полупоклоне. Внутри шевельнулось злое — спящий доселе зверь поднял голову, обнажил клыки в хищном оскале, упреждающе зарычал. Закатные твари, с чего в нем проснулась собственническая жажда? Ричард ведет себя куда вменяемее — не зацикливается, не выставляет требований, не липнет почем зря. Рокэ стоило бы последовать его примеру — благо еще не успел отпугнуть ревнивыми претензиями и больным желанием привязать, приковать, запереть на тысячу замков. Но страх потерять едва обретенное, то, чего был лишен долгие годы, вгрызся в сердце, заставляя немедленно вернуть Ричарда в поле зрения (в зону контроля) и больше не отпускать от себя ни на шаг. — Кто за ним сегодня смотрит? — спросил Рокэ. — Хорхе, — невозмутимо сообщил Хуан, а потом добавил, поясняя: — Прекрасный стрелок. Лучший среди наших. Он уже однажды спас дора Рикардо от покушения. Если Хуан надеялся последней фразой успокоить своего господина, то цели он достиг прямо противоположной — после напоминания, что Ричарда уже давно и безуспешно пытаются убить, аппетит у Рокэ пропал вовсе. Кажется, то, что он испытывает, кое-кто назвал бы одержимостью? Чудесно. Жаль, что ни в одном храме по всему свету не найдется экзорциста, способного избавить от зеленоглазой шельмы. Да он и не стремился скинуть с себя наваждение. Нежные вздохи, сонеты о любви и ночные грезы пусть останутся для юных влюбленных, ему же предстоит укрощать стаю внутренних демонов. Воздержание свело его с ума — Рокэ был бы последним глупцом, вздумай он отрицать очевидное, — но пока хоть капля здравомыслия сохранилась в его мозгу, он будет скрывать свою зависимость правдами и неправдами. Иначе лишится всего. Рокэ велел седлать Моро и провел день в лагерях под Олларией, устроив внеплановые стрельбы для новонабранных полков, а когда вернулся, наполовину оглохший, пропахший гарью и порохом, в особняк на улице Мимоз, Хорхе сказал, что у «дора Рикардо» завтра утром назначена дуэль. Летний ветерок шелестел в кленовых листьях, солнечные зайчики плясали на выщербленных плитах, прыгали по лицам семерых щенков, посмевших угрожать тому, кого Рокэ уже безраздельно присвоил. Они сами подписали себе смертный приговор, когда принялись высмеивать их близость, наверняка заставив Ричарда презирать себя за то, что было и чего не было; когда явились на поединок, надеясь задавить противника числом; когда обнажили шпаги. Рокэ прочел облегчение в широко распахнутых серых глазах и удовлетворенно сощурился — его покровительство не отвергли, а приняли с благодарностью. Если чему Рокэ и научился за свои тридцать с лишним лет, так это убивать. Три быстрых выпада, и наследник Колиньяров, а с ним пара дружков, кому не достало сообразительности тут же бросить шпагу оземь и спешно принести Ричарду ненужные извинения, осели на камни Нохи тремя холодеющими куклами. Красный фонтанчик из горла последнего, с вышитой на колете лаской, запачкал правую манжету. Обтерев лезвие платком, Рокэ вложил шпагу в ножны, с преувеличенным вниманием изучил багряное пятно на сливочно-белом кружеве и смерил резким взглядом четверку уцелевших. — Так будет с каждым, у кого слишком длинный язык, — произнес он безразлично. У самых ботфортов напоследок дернулся Колиньяр, его левый приятель еще скреб залитые кровью плиты, а правый булькал, тщетно пытаясь сказать нечто членораздельное. Возможно, для кого-то они тоже были дороги, но одна мысль, что при ином раскладе это Ричард мог сейчас умирать, заставляла стискивать кулаки до хруста в костяшках. Рокэ запрыгнул в седло, требовательно протянул руку, и Ричард, поколебавшись, вложил в нее затянутую в бархат ладонь. Соблазн привлечь его к себе был слишком велик, но Рокэ унял горячечный порыв, выждал, пока Ричард займет место позади, и пустил коня рысью. Робкие пальцы скользнули по плотно облегавшему торс колету, попытались нащупать хоть одну складку на расшитой серебром ткани. Прикосновение, мягкое и неуверенное, будто Ричард стыдился того, что во время скачки ему нужно за что-то держаться, опалило даже сквозь одежду. От чужого тепла и сердитого сопения под самым ухом — герцог Окделл возмущен, да еще как возмущен! — сводило шею и лопатки. Ничего не хотелось сильнее, чем отклониться назад, впервые за Леворукий знает сколько лет откинуться кому-то на грудь, ощутить живую опору... Каким же дураком он будет, если позволит себе эту слабость. — Вы лишили меня возможности отстоять свою честь! — Ричард избегал прямого взгляда, стоял у входа в денник, набычившись, сцепив за спиной пальцы. Похоже, выяснять отношения в конюшне для них вскоре станет доброй традицией. — Вы и впрямь полагаете, что дуэли существуют для этого? — Рокэ подступил к нему вплотную, но на расстоянии шага самообладание отказало ему, а все доводы, почему давать себе волю не стоит, испарились за миг. Он сгреб Ричарда, толкнул к дощатой стене, стиснул до хруста ребер, наконец-то убеждаясь, что тот жив, цел и по-прежнему согласен делить с ним постель. Руки лихорадочно шарили по угловатому телу, сердце частило, губы беспорядочно прижимались к волосам на виске — плевать, что опасно. Рокэ раздирало между страхом забывшись причинить боль и испепеляющим желанием забраться под черно-синие тряпки, наставить на белой коже отпечатков, пометить Ричарда несмываемым клеймом. — Из-за вас я попаду в Закат после смерти, — Ричард закусывал губы, но глухие стоны все равно вырывались наружу. — Глупости, — Рокэ приспустил с него штаны, задрал подол рубашки и ладонью в перчатке сжал твердую ягодицу. — Ты просто еще не успел понять, что такое Закат при жизни. Надеюсь, испытать это тебе никогда не доведется. На последних словах спина Ричарда напряглась. Возможно, о Закате он все-таки кое-что знал.

***

С каждым днем отпускать его от себя становилось все тяжелее. Рокэ взял Ричарда на лошадиную ярмарку в Галиоке, хотя по службе оруженосцу было совсем не обязательно сопровождать эра, когда тот изволит развлекаться. Они долго блуждали среди крытых повозок, слушали выкрики коневодов, вовсю нахваливавших свой товар. Рассматривали статных морисков — ничего выдающегося, лучших представителей породы багряноземельские купцы издавна продавали только на рынках Алвасете. Любовались тонконогими, годными лишь для парадов и дамских прогулок линарцами — напротив одной кобылы, белой и изящной, как фарфоровая статуэтка, с переплетенной лентами гривой, Ричард застыл, мечтательно улыбаясь. — Не дает покоя слава рыцаря из девичьих баллад? — с усмешкой спросил Рокэ. — Такой выбор не делает чести вашему вкусу. Ричард вздрогнул, возвращаясь к яви; глянул враждебно исподлобья. — О похожей лошади мечтала моя сестра, — буркнул он и шагнул в толпу. «Ведь ты мог просто купить ее, подарить, связав его ниточками благодарности, — сердце сжали ледяные пальцы: — А вместо этого оттолкнул без всякой нужды». Рокэ водил Ричарда на карточные вечера в салон прекрасной Марианны. Показывал простейшие трюки, шепотом объяснял суть того или иного плутовства, поил терпкими винами. В тусклом мерцании оплывших свечей, когда захмелевшие гости уже дремлют или полностью увлечены своей парой, было так сладко касаться его сквозь одежду, вызывая на щеках густой румянец, заставляя придушенно всхлипывать от удовольствия. Рокэ гладил худые бедра с внутренней стороны, где его собственная кожа давно загрубела от верховой езды, а у Ричарда сохранила чувствительность. Он разводил ноги шире, обмирая от стыда; безмолвно просил большего, но стоило Рокэ пересечь незримую черту, зайти чуть дальше этих невинных поглаживаний, как Ричард делался холодным и неприступным. Твердил: «Вдруг увидят», не желая слушать никаких доводов против. Теперь Ричард не выходил из дому без шейного платка, скрывавшего пурпурно-лиловые следы укусов. Всякий раз, вынимая сапфировую булавку (еще один знак принадлежности, смысл которого понимали лишь они двое), чтобы ослабить тугой узел, Рокэ не мог удержаться и ставил новые метки через слой полупрозрачного муара — такого тонкого, что даже странно, как он защищал от ожогов. Ричард запрокидывал голову и втягивал воздух сквозь зубы, пальцами в перчатках зарывался в волосы Рокэ, обнимал, бережно перебирая жесткие пряди. В эти моменты Рокэ замирал, не решаясь пошевелиться, чтобы не разрушить миг тихой нежности, такой редкой у них. Такой редкой в его жизни. Однажды на дворцовом приеме их тайну едва не раскрыли. Спрятавшись в темном алькове, оба словно обезумели: Ричард рухнул как подкошенный в низкое кресло с гнутыми подлокотниками, а Рокэ, с трудом соображая, что творит, упал перед ним на колени. От желания колотило, кончики пальцев онемели, под кожей разлился горячий зуд, и Рокэ знал, что его можно унять только одним способом: прижать к себе Ричарда так тесно, будто хочет стать с ним единым целым. Подрагивающими ладонями он развел в стороны полы чужого камзола, потянул завязки штанов и накрыл ртом оттянувший ткань рубашки член. Плоть под языком была жаркой, от солоноватого, никогда прежде не пробованного вкуса вело, мир качался, а в голове на одной ноте звенело бесконечно повторенное «да-да-да-да». Неутолимый голод понукал взять глубже, ощутить сильнее, и Рокэ суматошно вжимался во впалый живот, прихватывая губами головку, обернутую в промокший от слюны хлопок; вдыхал телесный запах, острый, настоящий, будивший в душе нечто совсем уж нечеловеческое. Ричард кусал костяшки пальцев, чтобы не закричать, по напряженному телу пробегала дрожь, свободная рука больно стискивала плечо Рокэ. И тут их прервали. Зашуршала портьера, затылка коснулся прохладный воздух, сдавленно вскрикнула дама и кто-то откашлялся. Рокэ даже не попытался отпрянуть, не выпустил твердое и горячее изо рта, не прекратил двигать языком. Лишь ущипнул Ричарда за лодыжку, намекая, что неплохо бы вмешаться. — Сударь, — его голос походил на хриплое карканье, — вы не могли бы... — Покорнейше прошу простить, — кавалер медленно попятился. Пытается разглядеть тех, кого потревожил? — если бы я знал... Прошу простить... Рокэ разочарованно отметил, что плоть под его губами опадает, и, убедившись, что ласками это не поправишь, отстранился. — Что теперь делать? — трагическим шепотом вопросил Ричард. «Какие же глупости тебя тревожат, мальчик. Можно подумать, до этого о нас не шептались на всех углах». — Сомневаюсь, что нас узнали, — Рокэ оперся о его ногу. — А даже если так, что с того? По-моему, меня застигли в гораздо более компрометирующем положении, чем тебя. Но я, как видишь, не спешу в отчаянии рвать на себе волосы. — Всем известно, что у вас не осталось ни капли стыда, — Ричард уронил голову, спрятав лицо в ладонях, из-за чего его слова звучали глухо и надтреснуто, — вы постоянно склоняете меня ко греху. — Занятно, — Рокэ фыркнул. В общем-то, он был не прочь стать для Ричарда виновником всех бед, если ему от этого полегчает. — Не ты ли совсем недавно утверждал, что недостаточно веришь в Создателя, потому он тебя и не исцеляет? О каких грехах тогда речь, позволь узнать? Ричард молчал. Где-то далеко заиграли на скрипках, мелодия напоминала быстрый контрданс, но в струнных переливах было, пожалуй, слишком много минорных ноток. А может быть, это толстые дворцовые стены так причудливо искажали звук? От долгого стояния на стылом мраморе колени неприятно заныли, неутоленное желание отозвалось судорогой внизу живота и глухой злостью — на сердце. Рокэ ощупью нашел руку Ричарда, попытался сжать, но тот сразу высвободился. По тихому шороху Рокэ понял, что он поправляет одежду. Они вернулись домой, не обменявшись ни словом. Закатные твари, как же чесались руки придушить этого идиота! Ну почему в его пустой голове оседает один сор? Схватить бы в охапку и трясти до тех пор, пока не забудет собственное имя, а потом медленно приручать, чтобы впредь не смел поднять взгляда от земли. Чтобы слушал только его, Рокэ, и больше никого в целом мире. Чтобы... не имел так много собственной воли, которую невозможно контролировать. Следующим утром Ричард сбежал. Но прислал весточку с уличным мальчишкой.