11
6 мая 2017 г., 02:57
Топкая гладь под ним еле заметно покачивалась, стоило лишь повернуть голову, двинуть рукой или ногой. Рокэ увязал в мягком песке, который так приятно пересыпать из ладони в ладонь; сверху колыхалась теплая морская вода — от нее пекло глаза и воспалялись веки, но к этому можно было привыкнуть; в запястье холодно и мокро тыкалась настырная рыбина. Рокэ раздраженно отмахнулся, через мгновенье до слуха донесся глухой дзыньк. Он втянул полной грудью густой, солоновато-горький кисель — вспомнился вкус из детства, когда остроносая лодочка, куда помещались только они с Карлосом, накренилась от высокой волны, и Рокэ не успел сообразить, как ухнул в мутную бездну. Он шел ко дну, не понимая, что нужно барахтаться; смотрел вверх, на зеленое солнце и расплывающиеся зонтики медуз, на черный овал лодки — брюхо огромного жука — с тоненькими ножками-веслами. Тогда за ним нырнул Карлос, поймал и вытащил на поверхность, долго стучал между лопаток, помогая отплеваться от противной воды, но Карлос давно погиб, а значит, теперь Рокэ лежать на морском дне вечно.
Он сморгнул, и мираж рассыпался. Будь проклята трезвость. Оперся на локти, пережидая головокружение и колотье в правом боку; ощупью нашарил бутылку с касерой — после того как он битый час, не мигая, пялился на солнце сквозь задернутый полог, глаза немилосердно слезились; сделал несколько больших глотков и снова упал в обволакивающие объятья перины.
...Ричард ступил на пепелище — в одежде из грубой холстины, с черными от золы руками и пятнами болезненного жара на щеках. Он, всегда гордившийся своим титулом, воротивший нос от «навозников», помогал разбирать руины церкви наравне с местными доброхотами. Склонялся к груде обломков (в трубу Рокэ видел, как от этого рубашка на спине окрашивалась алыми пятнами, наверняка намертво прилипая к свежим ранам), нагружал кирпичи на деревянную тачку и плелся к расчищенному дворику неподалеку, волоча ее за собой. Старик-эсператист ласково улыбался ему вслед. «Отказался от помощи лекаря», — доложил Серхио, когда Рокэ минувшим утром опять приехал на улицу Колеса, влекомый почти звериной потребностью взглянуть на Ричарда, убедиться, что с тем все в порядке. Бред! Что с ним может быть в порядке после их больных отношений? «Если станет совсем худо, вызовете лекаря снова», — велел Рокэ, прежде чем уйти. Он не знал, как еще может помочь.
Рокэ начал пить третьего дня, когда остался один; пил прошлым вечером, с парой часов ясности утром; вернувшись домой, продолжил, но теперь уже даже не пытался считать опорожненные бутылки. От вина он отказался почти сразу, поняв, что оно не даст скорого забытья; хлебал сперва орухо, потом касеру, но и те действовали на него странно. Пора воскрешать старые привычки. Усмехнувшись, он коснулся себя через штаны, смежил веки, вспоминая... О, теперь у него была неслыханная роскошь — полная копилка воспоминаний. Можно представить, что Ричард рядом, лежит на соседней (взятой из его спальни, пропитанной его запахом) подушке, немного напряжен, как всегда, но вместе с тем смотрит с затаенным интересом и ждет чего-то приятного.
...В тот раз Рокэ уложил его, совершенно голого, на бок, обнял сзади, целуя взъерошенный затылок. Затянутые в черный шелк ладони скользили по белой коже, и Ричард словно бы наблюдал за ними, увлеченный непристойным зрелищем. Рокэ подгреб под себя еще одну подушку, чтобы лучше видеть через его плечо, обернул пальцы вокруг налитого члена, провел вверх-вниз, оттянул крайнюю плоть. Ричард смотрел, дыша ртом часто и шумно; облизывал пересохшую нижнюю губу, подавался вперед, а Рокэ, свободной рукой придерживая его за бедро, вжимался низом живота в худые ягодицы. Это было так, будто они делали все почти по-настоящему — телом к телу, без преград, без осточертевшей ткани, как если бы над ними не довлело жгучее проклятье. Выпустив твердый член (Ричард с разочарованным вздохом толкнулся в воздух), Рокэ притянул колено Ричарда к груди, протиснул ладонь между их телами, чтобы тронуть обжигающе горячую впадину, осторожно надавить на вход. Это доводило его до исступления — одна единственная мысль, как хорошо будет там, внутри, как жарко и тесно, и опять-таки хорошо — взять, сделать своим до конца, стать первым...
Он слишком много выпил, чтобы возбудиться, и слишком мало — чтобы забыть о побеге Ричарда. Видно, эсператистское воспитание в конце концов победило юношескую пылкость. Думать об этом было не так паршиво, как воображать, что Ричард все время лишь уступал его домогательствам, не находя сил на отпор.
Рокэ вновь отпил из глиняной бутыли, поболтал ею, проверяя, сколько осталось на дне. А затем запрокинул голову и вылил в рот все до последней капли.
...Он очнулся на горячих камнях, попытался приподняться, но на грудь надавила чья-то ладонь.
— Погодите. Не стоит шевелиться, пока вас не осмотрит врач, — произнесли рядом с бергерским акцентом.
Рокэ разомкнул веки, вгляделся в строгие черты склонившегося над ним вельможи. Голубые глаза буравили его с истинно бергерской дотошностью, светлая шевелюра лежала волосок к волоску, на старомодном воротнике сверкали капельки аметистов. Они с этим человеком определенно уже где-то встречались, но где и когда?
— Пустяки, само заживет, — произнесли губы Рокэ помимо воли. — У вас не найдется воды?
Вода? Зачем ему вода? Конечно, здесь жарко, как в Закате, и небо такое красное, что застит взор, но жажды Рокэ не ощущал, гораздо больше его волновало, где это «здесь». Бергер покачал головой:
— Вам не нужна вода. Уже давно не нужна. Разве что, вы беспокоитесь о сохранности этого юноши?
— Юноши? — Рокэ дернулся, и бергеру пришлось убрать руку. Рокэ бросил мимолетный взгляд на место, где его только что касались, и обомлел — рубаха на груди была разорвана, а значит... Он быстро глянул на бергера, желая проверить, в перчатках ли тот, но незнакомец уже успел подняться и бесшумно отойти к Эпинэ и Ариго, которые мирно беседовали у зубцов из обветренного камня. Однако даже прежде, чем разглядеть двоих сослуживцев по Торке, Рокэ увидел Ричарда — тот сидел, вперившись в небо, как будто читал в узоре апельсиновых облаков нечто недоступное простым смертным. Сидел, не замечая, что по его одежде ползут язычки пламени.
— Ричард! — Рокэ кинулся к нему, попытался тряхнуть за плечи, но тот вскочил и отпрыгнул с завидным проворством.
— Нет!
— Ты горишь, посмотри...
— Нет! Нет! Нет!
С каждым новым выкриком он делал широкий шаг к краю башни, и огонь торжествующе карабкался вверх — со штанин на багряную рубашку, оранжевыми змейками вился вокруг рукавов.
— Ты только посмотри, — настаивал Рокэ. Наверное, нужно было остановиться, чтобы Ричард прекратил пятиться, но в мозгу Рокэ застыла картинка — черная, обугленная плоть, лопнувшая кожа, бурая кровь... Да пусть кричит сколько угодно! Сначала он сорвет с Ричарда горящие тряпки, а потом они уж как-нибудь объяснятся!
— Нет!!! — последний вопль вышел диким, как у пойманного в капкан зверя. Ричард шарахнулся назад, его нога провалилась в пустоту.
***
Вокруг гудели, шептались, цокали каблуками. Людской поток выводил из себя — слишком много взглядов (жалостливых и злорадных), запахов (застарелого пота и пудры для париков), цветов (пестрые камзолы, золотые цепи, блеск бриллиантов), а Рокэ хотелось тишины и покоя. Но прошлым вечером в особняк на улице Мимоз прибыл гонец с Победителем Дракона на плаще и вручил наказ, скрепленный королевской печатью. Все утро Рокэ отмокал в теплой ванне, потом подрагивающими руками соскребал щетину с подбородка, затягивал на поясе мундир, чтобы выбраться из своей норы пред очи двора. «Убью этого, — вяло думал он, сидя на Совете Меча. Ги Ариго как раз завершил проникновенную речь о том, как он рад бы послужить государю на южных рубежах, но, вот досада, не хватает смекалки. — Пусть только выйдет король, я вызову сукиного сына на дуэль, не сходя с места». Сладостное предвкушение на время ободрило, уняло ноющую пустоту под сердцем, притупило фантомный жар. Но переносить человеческое скопище Рокэ все равно удавалось с трудом. Стоило услышать скрипучий голос Манрика или дребезжащий — Штанцлера, как внутри что-то дергалось, будто по мышцам прокатывалась судорога гадливости, а под кожу кто-то загонял сноп раскаленных игл. Рокэ напряженно замирал, не желая выдавать своей взвинченности, но раздражающий голос лился и лился, впивался занозами в каждый нерв, сменялся новым — не менее раздражающим — голосом. И алый туман между висков густел, сокращая мир до крошечной точки, где крепла ненависть ко всему живому. Его назначили Проэмперадором Варасты. Рокэ даже не пытался переиграть тех, кто подстроил ему эту ловушку. Война — грязная, кровопролитная, с тифом и вшами, с карательными вылазками и ловлей дикарей по степи — была тем, что ему сейчас требовалось. Лучшим лекарством от самоедства. Впрочем, новое назначение ничуть не смягчило Рокэ: за время Совета он уже вписал смерть Ги Ариго в свою картину действительности, и когда кардинал пригласил его побеседовать у себя, разрушив эти планы, Рокэ с трудом подавил вспышку ярости. — Вы плохо выглядите, герцог, — озабоченно произнес тот, когда они шли по кружной галерее над Большой залой. — К слову, где ваш оруженосец? «Да неужели ты не знаешь? С твоей-то сетью прознатчиков!» Воздух вырвался из легких с нездоровым присвистом — как пар из-под крышки кипящего котла. Едва сдерживаемая дрожь пробежала по телу, по жилам разлилось злое пламя, перед глазами заплясали рубиновые пятна. Рокэ сжал кулаки так, что если бы не перчатки, ногти пропороли бы кожу ладоней до мяса. Возможно, боль отрезвила бы его, но ей неоткуда было взяться. Нечеловеческая сила толкнула Рокэ наперерез Дораку и заставила прошипеть: — С чего вас это волнует? Глаза Дорака округлились — он явно не ожидал такой реакции. Рокэ и сам от себя не ожидал взрыва. С ударами пульса в мозгу билось: «Оставьте меня, оставьте меня, оставьте меня все». Ну почему мир не может исчезнуть по щелчку пальцев?! — Мне это, в общем-то, безразлично, — произнес Дорак медленно. — Но слухи, знаете ли... Вижу, не все из них лишены основания. Какого Леворукого эти люди позволяют себе судачить о них двоих? Думать о них? Строить версии? Пачкать грязью собственных мыслишек? Выцеплять отточенными коготками нити фактов, подносить их к носу, чтобы лучше рассмотреть, а потом показушно морщиться и ханжески поджимать губы? Рокэ перестал осознавать, кто он и где находится. Явь заволокла огненная пелена, и тысяча закатных демонов, до поры пребывавших в узде, вырвались на волю. На краю зрения шевельнулась тяжелая голубая портьера, и он кинулся, уже ничего не видя и не слыша за ликующим ревом пламени. Какая-то тварь смела подслушивать их разговор. Смела подглядывать за ним в минуту слабости. Смела интересоваться его чувствами. Она поплатится за любопытство. Рокэ бил, бил, бил неведомо когда выхваченным кинжалом, и перехлестывающее через край остервенение до жути напоминало то, что он чувствовал с Ричардом, когда от головокружительной пропасти отделял только шаг и остановиться мнилось смерти подобным. — Ваше Величество, стойте! — Герцог Алва не в себе! — Держите же его, пока он не убил еще кого-нибудь! Голубой бархат окрасился пурпурными пятнами, портьера провисла на оборванных крючках, показалось синюшно-белое лицо прятавшегося за ней лакея. Рокэ покачнулся от внезапной легкости во всем теле — он был щепотью пепла, выжженной изнутри деревяшкой, прогорелым угольком. Лакей прижал ладонь ко рту, но сквозь пальцы потекла алая жижа, он громко застонал и осел на пол. — Ваше Величество! — С дороги! В день, когда король из династии Олларов не сможет положиться на верность герцога Алва, Талигу наступит конец. Пульс отдавался повсюду: в ушах, под коленями, в кончиках пальцев. Волна слабости заставила Рокэ пошатнуться, он непременно упал бы, если бы не чья-то рука, приобнявшая его вокруг пояса. Рокэ обернулся. Фердинанд смотрел на него с мягкой укоризной, не как на бешеного пса с пеной из пасти, а как на запутавшегося, глупого младшего брата. — Я бы хотел задать вам несколько вопросов по будущей кампании, — тихо сказал он. — Ваше Величество, — Рокэ шептал, как будто давно сорвал голос. Что-то глухо звякнуло — это выпал из ослабевшей ладони клинок. — Ваше Величество... — Пойдемте, — Фердинанд повел его по галерее дальше, мимо Дорака с белым от страха лицом, мимо остолбеневших гвардейцев, мимо застывших слуг, и у Рокэ не достало сил сопротивляться. Он опустил веки, не желая никого видеть; полностью доверился поддерживавшей его руке, плечу, на которое так хотелось склонить тяжелую-тяжелую голову. — Оставьте нас, — приказал Фердинанд. До слуха Рокэ долетели легкие шорохи и приглушенные ковром шаги — должно быть, их покидала королевская свита. — Сядьте, герцог. На шпалерах из желтого шелка выгибались прорисованные черной тушью фульги, с драгоценных плафонов скалились леопарды, деревянные панели были инкрустированы позолоченными зигзагами. Салон Молний... Когда они успели сюда дойти? На ватных ногах Рокэ шагнул к креслу у неразожженного камина, упал в него, совершенно опустошенный. Фердинанд остался стоять. Какого-нибудь ярого поборника этикета при виде столь вопиющего нарушения наверняка хватил бы удар, но таковых по близости, к счастью, не наблюдалось. — Хотите поговорить? — предложил Фердинанд, усаживаясь напротив. Рокэ смотрел на него, не в силах исторгнуть из себя хоть слово. Поговорить? Да что он скажет? Пожалуется на проблемы в любовных делах? Бред же! До такого он еще не докатился. — Иногда вам не мешало бы вспоминать, что я глава вашей церкви, — добродушно попенял Фердинанд. Он вытянул руку в жесте благословения, и Рокэ по вбитой годами привычке соскользнул с кресла, опустился на колени, чтобы принять его. Теплая ладонь накрыла темя (на миг Рокэ даже почудилось, что Фердинанд случайно задел его лоб, но этого не могло быть, просто не могло быть, иначе вся безмятежность из его черт испарилась бы), по телу растеклось умиротворение. Громко тикая, отсчитывали время часы, Фердинанд гладил его — осторожно, самыми кончиками пальцев, и вместе с этой невесомой лаской кто-то милостивый словно бы вытаскивал из души Рокэ засевшие там намертво крючья, снимал с плечей тяжесть, и стальные обручи вокруг сердца разжимались. Стало легче дышать. На Рокэ снизошел покой. — Вы уверены, что хотите отправиться в Варасту? — спросил Фердинанд. — У меня найдется человек, способный усмирить бирисских дикарей. — Хочу, — прохрипел Рокэ. — Мне кажется, вам полезнее было бы отдохнуть, поправить здоровье на родине, — заметил Фердинанд. — Нет, — Рокэ впился в него умоляющим взглядом. — Ваше Величество, позвольте мне выиграть для вас эту войну. «Позвольте мне выиграть эту войну, раз уж ничего иного в моей жизни не осталось».
