Крещение школой

      После второго марта, когда на скандалиста десятой школы обрушивается грозная сила возмездия, жизнь идёт своим чередом и ничто не нарушает покоя ни учеников, ни учителей, ни директора. Одиннадцатые классы готовят поздравление для женской части педагогического коллектива, пытаясь быть оригинальными, то есть избежать нежелательных совпадений с предыдущими выпусками. Команда математиков по-прежнему пребывает под контролем Громовой, которая остаётся довольна своей работой, чего не скажешь о её временных подопечных: домой они приходят прямо-таки никакие, зато с улучшенным физическим состоянием. Последний факт их, если честно, не особо радует.       Недавно мы сделали одно любопытное наблюдение по поводу первой гимназии: там учатся подростки со странными фамилиями и чудят по отдельности друг от друга. Здесь же, в десятой школе, постоянно происходит нечто глобальное и ужасно неловкое, затрагивающее большую часть учеников и учителей. Седьмое марта становится очередным несчастливым днём в этом списке, и некоторые символично называют его «Крик».       Вот как всё происходит.       Пожалуй, всё начинается, пусть даже помимо воли, с просьбы директора к Сапфирову: к седьмому марта необходимо нарисовать максимально возможное количество плакатов-поздравлений, которые будут развешены по всей школе. Как только просьба озвучена, Валентин тут же берётся за дело, причём в буквальном смысле слова: только выйдя из кабинета директора, он достаёт блокнот с золотистыми бабочками и набрасывает варианты. Недаром ведь он Модник! Недаром ведь он помощник самого Президента! Недаром ведь он посещал священный храм искусств (художественную школу) на протяжении стольких лет!       В порыве вдохновения он не только доказывает, что не зря носит звание художника, но и рисует столько различных плакатов, что приходится заклеить ими окна в кабинетах и коридорах. Никому подобное перевоплощение не мешает, лишь приходится включить свет по всей школе, но это не становится проблемой. Смотрится, между прочим, великолепно, будто знакомые истории оживают и перестают быть только историями: из одного окна смотрят лукавые глаза женщины, спрятавшей своё лицо, из другого — миниатюрная девушка, наносящая на руки руны, из третьего — упрямая девушка с кудрявыми волосами, прижимающая к груди стопку книг, из четвёртого — смелая девушка, бесстрашно поднимающая вверх три средних пальца левой руки, из пятого — слабая девушка, кружащаяся на своём первом балу вместе с благородным мужчиной... Словом, Валентин полностью справляется с поставленной задачей: дамы десятой школы радостно визжат, с восхищением переходят от одного плаката к другому и — куда же без этого? — фотографируются.       Многие удивляются, как Сапфиров успевает создать такое количество плакатов в рекордно короткие сроки. Он с достоинством улыбается и тайну не раскрывает. Но мы-то знаем, что около десятка произведений уже были готовы, а остальное помогли сделать Курчаев (с ворчанием и недовольством) да Кукуяшный (с дружелюбной готовностью).       На одной из перемен Громова задумчиво рассматривает окно на первом этаже. На нём красуется плакат с изображением девушки в голубом платье с длинным прозрачным шлейфом, которую окружают причудливые узоры снежинок, взметнувшихся вверх по мановению её руки. Метрах в десяти от Александры мнётся группа девятиклассниц, но ни одна из них не решается приблизиться к желанному окну. Вдруг кивнув своим мыслям, Громова уверенно направляется в кабинет химии, а к окну мигом подлетают девятиклассницы.       Когда Александра появляется на пороге, ученики замолкают и без энтузиазма смотрят в её сторону.       — Сержант Сапфиров, с тебя, — она выразительно приподнимает брови, буравя взглядом испуганного Сапфирова, — плакаты для группы поддержки на Спартакиаду.       — Вы хоть понимаете...       — Выполнять.       — Милочка!       — Без возражений.       Громова скрывается в коридоре, и Валентин сопит, обиженно скрестив руки на груди. Курчаев с преувеличенным вниманием рассматривает ногти, но краем глаза поглядывает в сторону помощника.       — Плакаты, видите ли, этой душечке нужны, — ворчит Сапфиров, мило фыркнув. — А попробовала бы нарисовать хоть один!       Внезапно из коридора выглядывает голова Александры.       — Сержант Сапфиров.       Он чуть не падает со стула.       — Сержант Курчаев.       Он пристально вглядывается в висящий прямо над его головой плакат.       — После уроков тренировка. Помните?       Мы бы сказали, что в бесстрастном голосе Громовой проскальзывают нотки злорадства, когда она произносит последнее слово. Похоже, так считают и мрачные Курчаев с Сапфировым: переглянувшись, они одновременно кивают, как будто что-то задумав.       Весь день приходится думать над тем, что может поднять боевой настрой команды, и параллельно отгонять навязчивый внутренний голос, ехидно шепчущий, что никому его плакаты не нужны. Валентин, заняв свободный стол в коридоре третьего этажа, уныло вертит карандаш в правой руке, подперев голову левой. Шляпа на его голове съезжает на бок и в любой момент грозится свалиться на пол, шарф слишком туго стягивает шею, а на одном из ногтей появляется едва заметная трещинка — эти детали полностью игнорируются Сапфировым, хотя в обыкновенное время он наверняка бы сошёл с ума из-за неслыханной катастрофы.       Грустно вздохнув, он морщит нос и с отчаянием спрашивает в пустоту:       — Что написать?       Соседнюю стену подпирают несколько учеников 9 «В» — класс, в котором учится Сапфиров. Кукурузов предлагает:       — «Красавчики, уи-и-и-и-и!» — и смеётся со своей же шутки.       — А ещё? — вяло отзывается Валентин.       — «Душечки, вперёд!» — фыркает Алимова.       — Подушечки? — мигом оживляется сонный Ирхин, слегка приподняв голову со сложенных на столе рук.       Лисянская закатывает глаза и саркастически говорит:       — Ну да, конечно. «Подушечки, вперёд!» — отличный девиз для человека, которого преследуют галлюцинации.       Ирхин пожимает плечами, беззлобно улыбается, поднимает с пола старенький рюкзак, кладёт его на колени и не спеша вынимает из него небольшую мягкую подушку. Алимова не удерживается от смешка: подушка обтянута нежно-розовой наволочкой с оранжевыми розами. Немного смутившись, Ирхин краснеет, но это не мешает ему подложить подушку под голову и уснуть прямо в коридоре, за одним столом с художником, разбросавшим вокруг себя карандаши, краски, кисточки, альбомы, листочки с набросками и несколько пеналов.       Слегка нагнувшись и заглянув в портфель одноклассника, Кукурузов обнаруживает, что он полностью пуст: ни учебников, ни тетрадей, ни пенала, ни дневника. Всё место занимает одна подушка.       К столу подходит Шелгунов и аккуратно ставит на него несколько пакетов. Его лицо сияет от удовольствия, и видно, что ему не терпится поделиться с классом какой-то новостью.       — Нас отпустили с последних уроков? — с надеждой спрашивает Кукурузов.       — Нет.       Кукурузов вздыхает.       — Зачем тебе столько булочек? — хмурится Лисянская, уловив в воздухе запах свежей выпечки.       — Это научный эксперимент, — подняв указательный палец вверх, объясняет Андрей, — я собираюсь откусывать булочки только с одной стороны, чтобы угадать, где сгущёнка. Ни одному из смертных никогда не удавалось добраться до истины, то есть с первого раза откусить сторону со сгущёнкой. Но у меня есть терпение и целый пакет. Я стану первым отважным, которому удастся продемонстрировать невероятную...       — Тупость.       — Именно. И я уверен, что... Что?!       Часть собравшегося здесь 9 «В» смеётся — Шелгунов шумно выпускает воздух через зубы, хватает пакеты и демонстративно удаляется прочь.       — Наверное, — успокоившись, говорит Алимова, — на этом научном эксперименте здорово разжился Еврей.       — Ага, — соглашается Кукурузов. — Между прочим, мы говорили, чтобы он перестал читать так много фэнтези. Наверняка это влияние одной из книг.       Лисянская хмурится, замечая, что остальные одноклассники подтягиваются к кабинету, и обеспокоенно оглядывается по сторонам. Прервав продолжающийся диалог на полуслове, она взволнованно интересуется:       — Кто-нибудь видел Курчаева?       Взгляды моментально обращаются к Сапфирову, но тот, словив вдохновение за хвост после шутливых реплик одноклассников, вовсю набрасывает эскизы с лихорадочностью больного и не обращает внимание на происходящее вокруг. Шляпа сползает с его головы и мягко падает на пол, но Валентин даже не вздрагивает.       Конечно, невозможно догадаться, что Курчаев заперт в кабинете технологии на втором этаже мстительными (или пьяными) учителями.       Дело в том, что Ярославу не удаётся забыть несправедливое обвинение Громовой, которая осмелилась заявить, будто он не является настоящим Президентом. Какая неслыханная дерзость! Ну подумаешь, не проводились честные выборы! Ну подумаешь, вообще никакие выборы не проводились! Разве это важно? Всё равно в этой бренной школе есть только одна достойная этого звания кандидатура. Зачем напрасно волновать учеников и учителей? Нет же, ей выборы подавай! Вот Курчаев и решает провести выборы, специально выбирая для этого седьмое марта, чтобы с помощью своего очарования заставить женскую часть педагогического коллектива проголосовать именно за него.       Практически целый день он преследует то Ирину Анатольевну, то Ольгу Александровну, то Татьяну Павловну, то Елену Анатольевну, то ещё кого. Один раз он чуть было не обращается к Михаилу Сергеевичу с ласковым «милочка», на время перенятым от Сапфирова, но вовремя осекается. В какой-то момент повышенное внимание Курчаева учителям надоедает. Проведя в учительской военный совет, объединившись и грозно выйдя в коридор, они слегка неверной походкой приближаются к ничего не подозревающему Ярославу, а потом... Мы не будем описывать, какими страшными приёмами пользуются учителя, чтобы заманить ученика в кабинет технологии. Скажем только, что это им удаётся: они запирают негодующего Президента в кабинете и убегают по смехом десятилетней школьницы.       Разочаровавшись в целом мире, пленник сидит в кабинете перемену и половину урока и показательно ни к чему не притрагивается — гордость! — но вскоре побеждает скука. Он исподлобья рассматривает шкафы, в которых хранятся клубки ниток, тонкие спицы, слегка перемешанные стопки картона и цветной бумаги, разнообразные поделки, сделанные ученицами, книги по искусству и кулинарии, а также пианино, гладильную доску, стоящую около стены стойку с тремя раковинами и несколькими плитами... Действительно кабинет технологии.       Просмотрев несколько книг, Курчаев случайно находит одну, полностью посвящённую оригами. Он с восхищением ребёнка перелистывает страницы, рассматривает картинки и чувствует, как на него накатывает волна — желание действовать, желание творить, желание немедленно испробовать свои силы.       В коридоре раздаётся лёгкий стук. Слышится приглушённое ворчание:       — Хороший день, чтобы умереть... Попозже. Лет через семьдесят.       По звону ключей пленник догадывается, что кто-то закрывает соседнюю дверь, ведущую в физрульный зал.       — Отворите ворота Президенту!       Курчаев обрушивается с кулаками на ни в чём не повинную дверь, по ту сторону которой некто удивлённо вскрикивает. Ключи падают на пол, и кто-то неприлично ругается.       — Тебя, что, заперли? — недовольным тоном спрашивает Глумов, но спустя несколько секунд насмешливо интересуется: — А дров не подложили?       — Мерзкий раб! Вот я выберусь отсюда — и ты познаешь гнев Президента!       — Ты выберешься отсюда? Я очень сомневаюсь.       — Ах ты...       — Пока-пока, удачи тебе, — злорадно протягивает Глумов и налегает на последнее слово со всей присущей ему желчью: — Президент!       — Глумов! — ревёт Ярослав, но торопливые шаги постепенно отдаляются, и пленник понимает, что кричать бесполезно; ещё и в актовом зале включают музыку на полную громкость.       Сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, он возвращается к учительскому столу и склоняется над книгой по оригами. С правой от себя стороны он краем глаза замечает плакат, нарисованный им вместе с Валентином: совсем маленькая девочка в милом платье задирает голову, чтобы посмотреть на стеклянный стол, на котором лежит золотой ключ. Мысленно Курчаев сетует на то, что рядом нет его верного помощника, но быстро отвлекается на интересные изображения журавликов.       Он находит всё необходимое, чтобы заняться делом: и книгу, и бумагу, и безделье. Можно начинать.       По коридорам десятой школы опасливо перемещается таинственный молодой человек, смахивающий на шпиона: тёмные джинсы, красная толстовка, накинутый на голову капюшон, скрывающий почти половину лица, чёрные очки. Только испуганный взгляд не вяжется с образом шпиона. Кажется, молодой человек чего-то боится, от чего-то отчаянно скрывается, пытаясь максимально скрыть свою настоящую личность.       Мы не будем долго говорить загадками. Таинственный молодой человек — никто иной, как Марк Кукуяшный. Скрывается он не столько от кого-то конкретного, сколько от приблизительно половины населения десятой школы — женщин. Он боится их после сомнительного опыта четырнадцатого февраля, когда старался сделать приятное каждой даме с помощью небольших подарков и милых слов. В результате на него обрушилась волна недовольства: как можно быть таким бабником и ухлёстывать чуть ли не за каждой девчонкой школы? А он всего лишь хотел быть милым...       При воспоминании о том далёком дне у Марка неприятно ноет щека, и он грустно обводит глазами коридор, полностью забитый дамами, которые к этому моменту не успевают его заметить. Пока что.       — Марко Диаз!       Голос, срывающийся на восторженный визг, принадлежит Софье Богдановне.       Кукуяшный испуганно оборачивается: куратор широко раскрытыми глазами смотрит прямо на него, а вместе с ней — весь коридор. Это провал. Не зная, что делать, Марк инстинктивно хватается за руку рядом стоящего ученика.       — Тебе нужна помощь? — мигом спрашивает тот.       — Да, — дрожащим голосом отвечает Кукуяшный, в то время как Софья Богдановна стремительно к ним приближается, не отрывая от него заворожённого взгляда.       — Организовать революцию? Бунт? Бунт! Да-а-а-а-а-а-а-а!       Марк отскакивает в сторону, когда ученик поднимает руки и долго тянет слово «да», которое заглушает музыку из актового зала. Няша случайно сталкивается с Холодовой, стоящей у противоположной стены, и собирается попросить у неё прощения, но Ваня, кажется, не видит его и бормочет:       — Чёртовы фанаты «Детройта» везде... — Она улыбается и, испугав Кукуяшного пуще прежнего, выкрикивает: — Но я тоже фанат! Бунт!       — Да!       — Устроим революцию!       Марк оказывается между двух огней: с одной стороны — явно от чего-то фанатеющая Софья Богдановна, собирающаяся преследовать его во что бы то ни стало, а с другой — явно фанатеющие от «Детройта» подростки, которым до Кукуяшного нет никакого дела. Выбор очевиден, под шумок он смывается, и только мелькает красное пятно около лестницы спуска.       Толпа фанатов собирается плотным кольцом. Назревает бунт. Правда, непонятно, против кого или чего, но этот вопрос отходит на второй план. Куратор оказывается в самой гуще восстания, бросается то в одну, то в другую сторону, стремительно рвётся на свободу, но все её попытки тщетны. Сдавшись, Софья Богдановна перестаёт вырываться и останавливается на месте. Из толпы кто-то выкрикивает, что в их ряды попадает незнающий человек. Весть мигом разносится, и в ту же минуту ей начинают наперебой рассказывать сюжетные линии «Детройта».       Холодова пропадает, а Софья Богдановна вспоминает, как когда-то рассказывала Яну Андреевичу о пони, и понимает, что это месть, пусть даже запоздавшая на несколько лет. Цепь замыкается, бежать некуда. Остаётся смириться и понадеяться, что останешься в живых.       С других этажей сбегаются люди, чтобы узнать, в чём дело. Директор выходит из своего кабинета и хмурится, не понимая, что могло произойти. Юрий Иванович с любопытством выглядывает из-за угла, и его глаза ненормально блестят, а губы расплываются в сладкой улыбке. Чья-то рука с фиолетовыми ногтями хватает его за шею, трудовик испуганно икает и исчезает за углом.       Сегодня Лопухов достоин уважения: чтобы исправиться в глазах учительницы литературы, он вызубрил за день до седьмого марта правильные названия художественных произведений. Теперь вместо «Очарованный пряник» он говорит «Очарованный странник», вместо «Недомысль» — «Недоросль», вместо «Мастер и маргарин» — «Мастер и Маргарита», вместо «Вино из мальчиков» — «Вино из одуванчиков», вместо «Автокопом по Голландии» — «Автостопом по Галактике», вместо «Африканская комедия» — «Американская трагедия»... Словом, Лопухов постарался на славу. Только один раз предательский язык (как известно, язык мой — враг мой) чуть было не произносит «Приключения Гули и Веры» вместо «Приключения Гулливера», но Лопухов исправляется. Учительница литературы почти рыдает от наплыва чувств (или от нескольких бокалов выпитого шампанского), но так и не узнаёт, что Лопухов по-прежнему «Капитанскую дочку» называет «Капитанской почкой».       С математикой гораздо сложнее: русская литература одна, с ней мудрить не нужно, а математика — о, эта коварная наука! — разделяется на несколько разделов — алгебру и геометрию, которые в свою очередь делятся ещё на неизвестное количество подразделов. Не наука, а сплошное мучение! К тому же все силы были брошены на борьбу с литературой, так что к седьмому марта в памяти не остаётся ни одного свободного уголка. Именно поэтому Лопухов не попадается на глаза Ольге Александровне, иногда притворяясь частью мебели.       В более спокойной части школы мы находим, помимо Лопухова, Холодову, которая забивается в уединённый уголок, то есть на подоконник в конце коридора, без ноутбука. Она прислоняется спиной к стене, скрещивает руки на груди, закрывает глаза и игнорирует пульсирующую в висках боль. Боль не уходит, а усиливается с каждым тактом играющей в актовом зале музыки.       Сегодня у Вани неудачный день. Стоит начать хотя бы с того, что она не любит Международный женский день (а уж тем более его празднование) из-за предубеждения против Ленина. С утра у неё раскалывается голова из-за дурацкого сна: когда она бродит по коридорам заброшенного торгового центра, на неё набрасываются скелеты, которые попеременно то визжат, то смеются, причём на заднем плане почему-то систематически раздаётся звук, отдалённо напоминающий школьный звонок. Может быть, из-за этого Холодова в начале и конце урока ворчит: «Наш звонок хуже всех скриммеров мира». Забастовка с фанатами «Детройта», понятное дело, отнимает у неё последние силы.       Слышится негромкий, но настойчивый кашель. Ваня открывает глаза: рядом с подоконником стоит Глумов, лицо которого выглядывает из-за полупрозрачного белого тюля. Немного позади, около стены, в решительной позе его ждёт Майя Парусинова и хмурится.       Глумов вручает Холодовой небольшую коробку из-под обуви. Его лицо недовольно искривляется.       — На кота.       Не ожидая подобного поворота событий, Ваня удивлённо застывает с коробкой на коленях и раскрывает рот, чтобы возмутиться, но Глумов уже стоит около Майи и вызывающе спрашивает:       — Довольна?       — Нет!       Она упрямо топает ножкой и морщит носик. Глумова внезапно накрывает желание обхватить её лицо ладонями и целовать, целовать, целовать, целовать, пусть даже на них будет пялиться вся школа. Он подавляет в себе этот порыв титаническим усилием воли, напоминая себе, что Холодова смотрит на них. Ну конечно, он не хотел бы, чтобы хоть кто-нибудь видел, как он относится к этой упрямой девочке, сейчас смотрящей на него снизу вверх с вызовом.       — Где твоё дружелюбие?       Глумов пожимает плечами, едва сдерживаясь, и показательно топает ногами, снова приближаясь к оцепеневшей Ване. Он проговаривает, делая акцент на каждом слоге, как болельщик на стадионе:       — Поздравляю с Днём Святого Валентина!       — Максим!       — Ладно... Поздравляю с Новым годом!       — Шо? — выдавливает геймер.       — Ну я же тебя не поздравлял с Новым годом, — невозмутимо объясняет Глумов. — Во!       — Ты меня вообще ни с чем не поздравлял.       — Кот стоит всех подарков и поздравлений, — состроив учительскую гримасу, острят в ответ и резко разворачиваются, чтобы уйти.       — Ты кота-то заберёшь?       На ходу он небрежно взмахивает ладонью:       — Это подарок!       Недовольство Парусиновой ничуть не уменьшается. Встретив её испепеляющий взгляд и выдержав его, Глумов разводит руками и не удерживается от возмущений:       — Я и так переступил через себя. Я поздравил совершенно безразличного мне человека совершенно безразличным мне подарком. Я собак люблю.       — Максим, почему ты такой злой? — почти устало спрашивает Майя.       — Правда? — он растерянно смотрит на неё и немножко неуверенно добавляет: — Кря?       Серьёзное лицо Майи слегка вздрагивает, и в следующий миг она смеётся, чуть-чуть запрокидывая голову и прикрывая глаза. Её волнистые волосы, как змеи, быстро уползают назад, за спину, и вся она выглядит ужасно близкой и родной, когда вот так смеётся с его глупых шуток.       Глумов оборачивается. Холодова нарочито пристально рассматривает плакат, нарисованный Сапфировым: мужчина, одетый в строгий классический костюм, на глазах у женщины, влюблённой в него, вводит пароль на её телефоне, разблокировав его и одновременно раскрыв её тайну. Ваню уже тошнит от этого рисунка, но она продолжает рассматривать его с упрямством осла.       Отвернувшись от окна, Глумов видит, что Майя постепенно успокаивается и теперь смотрит на него с улыбкой. А ещё он видит, что в коридоре никого постороннего, кроме Холодовой, нет. Парусинова открывает рот, и из него вырывается начало предложения, какой-то звук, который быстро перехватывает Глумов, удивляя своим поступком и себя, и Майю, и Ваню, и даже выглянувшего в этот момент из коробки кота. Вернее, кошку.       «Еврей так бы не сделал», — ни с того ни с сего думается Холодовой, она злится, и боль в висках пульсирует сильнее.       — Ну всё, хватит, — вполголоса бурчит она, — шо вы тут творите?       В голову другие возможные слова не приходят. Ситуация выходит жутко неловкая.       Когда Глумов отстраняется и упирается своим лбом в её, Майя вглядывается в его потемневшие глаза: они ненормально блестят, а его лицо смягчается и становится совсем не похожим на то лицо, которое привыкли видеть остальные, да и руки лежат на её талии практически невесомо, с притязанием на нежность.       Нежность? Откуда у Максима Глумова нежность?       — Максим...       — Прости, я...       — Ещё.       — Что?       Потемневшие глаза наполняются изумлением.       Майя, смутившись, выпутывается из его рук и опускает голову так, чтобы волосы закрыли её покрасневшее лицо.       Разъярённая Холодова не знает, куда себя деть.       — Шо-шо, — не выдерживает она. — Глумов, целуй её, желательно подальше от меня, иначе мои нервы рискуют не выдержать.       Вторая часть предложения, приблизительно после «целуй её», полностью опускается Глумовым, и Ваня вынуждена спрыгнуть с подоконника и ретироваться, захватив при этом надоедливый рюкзак, недавно вручённую коробку с кошкой и нарастающее раздражение.       Остальная часть дня проходит не лучше. На одной из перемен к коробке слетаются одноклассницы, которых Холодова всегда недолюбливала. Поднимается галдёж. Голова раскалывается, Ваня чуть не воет от боли, но держится молодцом. На уроке котёнок выглядывает из коробки и норовит вырваться наружу, но маленькие руки быстро запихивают его обратно, за что немедленно расплачиваются: котёнок оставляет на запястьях царапины, вызывая поток английских ругательств.       Дальше — лучше. Непонятно каким образом этот чертёнок подкрадывается к учительнице обществознания, цепляется за её длинную юбку и отгрызает небольшой кусочек материи, с которым начинает играться тут же, катаясь на юбке. Небольшой казус вызывает ажиотаж, назревает скандал. На перемене после четвёртого урока мрачная Холодова выходит на улицу, оставляя коробку с котёнком на земле. Она собирается встать, но взгляд любопытных кошачьих глаз заставляет её помедлить.       — Ну шо ты на меня смотришь? Шо тебе надо? Не оставлю я тебя, даже не думай. От тебя одни проблемы, — ворчит Ваня, с недовольством замечая, что сегодня она похожа на бабю Галю из соседнего подъезда. — И не смотри так.       Но, как известно, противиться кошачьему обаянию невозможно. Коробка с котёнком воровато проносится в школу под курткой, а самого котёнка нарекают звучным именем Мэй. Разумеется, в честь одной компьютерной героини. Между прочим, тоже кошки.       На перемене после шестого урока Софья Богдановна, расстроенная тем, что не удалось поймать Марко Диаза, задерживается в коридоре первого этажа, выглядывая директора, который хотел срочно с ней поговорить. Откуда ни возьмись перед ней вырисовываются Сапфиров с Кукуяшным, причём в последнем куратор с удивлением узнаёт Марко Диаза, но с удовлетворением понимает, что её подозрения насчёт его настоящей личности не были беспочвенны.       Валентина и Марка отправляют в качестве Послов Ленивой Воли жаловаться на Громову и предпринимать попытки освобождения несчастных подростков от жестоких тренировок, втайне именуемых Голодными играми. Неподалёку от Софьи Богдановны кучкуются Низовцев, Глумов и Холодова, всецело наблюдающие за переговорами: Низовцев косится на Холодову, Холодова косится на Глумова, Глумов косится на разговаривающую с подругами Майю. У каждого участника команды математиков занятия кончились, поэтому спешить им некуда.       Начинает атаку Сапфиров:       — Эта жестокая милочка совсем затерроризовала нас! Она не знает ни пощады, ни сожаления!       — Александрочка действительно переборщила с жестокенькими методами борьбы с ленцой.       — Мы обречены на страдания и непосильный труд! Милая Софья Богдановна!       — Софьюшка Богдановна!       — Остановите это безумие!       — Спасите нас от произвольчика!       Куратор с умилением вглядывается в подопечных и с неожиданной лаской думает: «Они так мило жалуются. У-тю-тю». Ей овладевает сильное желание потискать Валентина и Марка за щёки, и неизвестно, как бы отреагировали на это окружающие, если бы на горизонте не появилась Александра, бросившая в сторону Послов хищный взгляд.       Нервно сглотнув, Сапфиров шепчет:       — Спасите...       По новой привычке, Кукуяшный хватает Софью Богдановну за руку.       — Софья Богдановна! — К ним подлетает явно чем-то взволнованный директор, и Марку приходится смущённо отпустить руку учительницы. — Вы не видели завуча?       — Нет. А что произошло?       Директор неуверенно оглядывает участников команды математиков, которые успевают собраться вокруг них. Не хватает только Курчаева. Александра стоит рядом с Валентином и Марком, и те напоминают каменные статуи.       — Я не думаю, что необходимо... Ладно, — вздыхает женщина, потирая тыльной стороной ладони вспотевший лоб, — всё равно скоро все узнают, что у нас произошло ЧП: пропал охранник, вместе с ним, как вы можете догадаться, пропали ключи. Конечно, эта ситуация не вызвала бы сильное беспокойство в обыкновенное время, но сейчас... Дело в том, что все окна и двери закрыты. Выбраться из школы невозможно, и никто не знает, куда исчез охранник. Его даже не видели сегодня.       — И Ярослав Геннадьевич куда-то пропал, — вставляет свои пять копеек Сапфиров.       Директор вопросительно смотрит на Софью Богдановну.       — Курчаев, — кратко объясняет она. — Что за полоса неудач?       — Всё началось с Кукуяшного, — хитро сощурившись, протягивает Глумов, видимо вспомнив драку Няши и скандалиста.       — Зато, душечка, мы не идём на стадион.       — У нас всё ещё есть физрульный зал, сержант Сапфиров, — недобро оскалившись, отвечает Громова, и Валентин нервно поправляет шарф.       Рядом стоящие одиннадцатиклассники становятся невольными свидетелями только что произошедшего диалога. Один из них первый выходит из оцепенения:       — Что у нас за дурацкая школа! Вечно что-то происходит: то потоп, то эвакуация, то свадьба, то шутки злого гения.       — Может, всё перечисленное шутки злого гения?       — А я думаю, это Чернышов порчу навёл, прежде чем уйти.       Последний комментарий вызывает панику Сапфирова:       — Нужно найти Президента! Он пострадает!       — Да я смотрю, ты за него очень переживаешь, — с интонацией, присущей ему одному, произносит Глумов.       — Сержант Глумов! Отставить пошлые шутки! У нас ЧП!       Никто не замечает, как уходят Софья Богдановна с директором, зато все замечают, как от их группы отделяются Сапфиров с Кукуяшным, отправляясь на поиски Курчаева. Интересно, что их не останавливает даже прозвеневший на урок звонок. Преданность Президенту побеждает совесть, и последняя с недовольным рычанием отползает в дальний уголок сознания.       Внимательно осмотрев первый этаж и не обнаружив улики, бывшие Послы поднимаются на второй, с извинениями заглядывают в кабинеты математики, истории, русского языка и литературы, физики, даже начальных классов и наконец приближаются к кабинету технологии и физрульному залу, двери которых находятся совсем рядом, буквально в двух метрах друг от друга. В спортивном зале стоит тишина, дверь оказывается запертой, зато из кабинета технологии раздаётся странный шорох, то затихающий, то нарастающий, то вовсе прекращающийся.       Кукуяшный робко притрагивается к рукаву Сапфирова.       — Валентинчик, что это? Мыши?       С той стороны на дверь обрушиваются страшные удары и нечеловеческий голос ревёт:       — Это кто мышь? Президент — мышь?!       — Ярослав Геннадьевич! — охает Валентин и хватается за грудь.       Спустя пять минут кабинет открывают, быстро сбегав за ключами на первый этаж и украв их перед носом подслеповатой, ничего не подозревающей вахтёрши. И всё же ни Марк, ни Валентин никак не ожидают увидеть то, что им открывается в кабинете технологии: на подоконниках, на батареях, на полках шкафов, на столах, под столами, на стульях, под стульями, на раковинах, на гладильной доске — да что там! — под ногами — словом, везде разбросаны сделанные из бумаги журавлики. От разнообразия цветов в глазах рябит: и белые, и бежевые, и оранжевые, и розовые, и золотистые, и красные, и цветастые, и травяного оттенка, и серебристые, и изумрудные, и нежно-голубые, и электрик, и бело-чёрные... Настоящая армия журавликов на любой вкус и цвет.       Немного оправившись после первого впечатления, Сапфиров делает несколько осторожных шагов в гущу журавликов и садится на корточки. Курчаев выглядит довольным, Кукуяшный — приятно поражённым и, мы осмелимся заявить, восхищённым.       — Ярослав Геннадьевич, — раздаётся неуверенный голос, в то время как руки крутят одно из многочисленных созданий Президента, — это журнал 10 «А»?       —А что? Тут больше не было подходящей бумаги. Не нужно было меня закрывать, — фыркают в ответ.       Следующие пятнадцать минут посвящены изучению оригами, причём то и дело раздаётся восхищённый визг: «Уи-и-и-и-и-и-и-и-и!» — на ультразвуке. Курчаева переполняет гордость за проделанную работу, он улыбается не переставая, часто выпрямляется и излучает жизнерадостность и энергию.       Когда осмотр заканчивается, троица выходит из кабинета и запирает его на ключ, который прячется в карман Сапфирова. Каждый чувствует в кармане прикосновение бумажного журавлика, взятого на память о столь необычном приключении. Ярослав с облегчением выдыхает, с неприязнью оглядывая табличку с надписью «Кабинет технологии»:       — Наконец-то я спасён. Ситуация нормализовалась. Президенту больше ничего не угрожает.       Марк зажмуривается, ожидая очередной невообразимой ерунды, но, услышав добрый смех, открывает глаза и виновато улыбается — в ту же секунду раздаётся неприятный щелчок. Свет гаснет.       Из темноты коридора — крик.       Звук бьющегося стекла.       Испуганный шёпот.       Быстро скользнувший вдали луч света.       Темнота.       Угрюмый голос Курчаева:       — Чёрт.       Как назло, ни у кого не оказывается с собой телефона. Постояв некоторое время в темноте и более-менее успокоившись, троица понимает, что оставаться на месте бессмысленно (или скучно), и ощупью пробирается по коридору. Процессию возглавляет воинственно настроенный Сапфиров, за ним плетётся недовольный Курчаев, замыкает небольшую цепочку смущённый Кукуяшный. Двигаются они медленно, чтобы ни на кого не наткнуться и ничего не натворить.       Нервы напряжены до предела, особенно у Валентина: он ведь не может подвести Президента! И всё-таки подводит, когда ни с того с сего врезается в низкую, но коренастую фигуру. Сапфиров испуганно вскрикивает и отскакивает, наступив на ногу Ярослава, который взвывает от боли. Кукуяшного не слышно.       Коренастая фигура злобно восклицает:       — Я не понял!       — Кукушкин! — шипит Курчаев.       Лица скандалиста не видно в темноте, но мы подозреваем, что оно бледнеет: воспоминание о настигшей его каре до сих пор свежо.       — Я понял, — примирительно заявляет Кукушкин и срывается с места.       Сапфиров успевает схватить скандалиста, правда не совсем понятно за что. По удаляющимся шагам Валентин догадывается, что Кукушкину удаётся удрать, но непонятная вещь остаётся в руке, и определить, что это, не получается.       — Ребятушки, или я оторвал ему руку, или я не знаю, что это.       — Пусть Кукуяшный посмотрит. Нельзя жертвовать безопасностью Президента.       — Но, — робко возражает Марк, — как можно посмотреть в темноте?       — Смотри руками, — невозмутимо советует бывший пленник.       — Что?       — Не важно. Стой. А где Валентин?       Курчаев поднимает руку, шарит ею в темноте и натыкается на лицо своего помощника.       — Это ты?       После недолгой паузы слышится недовольный, как бы намекающий на что-то голос:       — Да, это моё лицо.       Рука поспешно опускается.       Оставшись немного в стороне и всё же не рискуя отходить на большое расстояние, Курчаев ждёт, когда либо Сапфиров, либо Кукуяшный поймёт, что за вещь была отобрана у Кукушкина.       — Я без понятия, что это, Валентинчик.       — Эта вещь куда-то пропала, Ярослав Геннадьевич.       Ярослав вздыхает и что-то говорит, но Валентин чуть ли не впервые в жизни не слушает Президента и холодеет: чья-то рука хватает его за локоть несильной, но настойчивой хваткой. В горле пересыхает, на лбу выступает пот.       — Марко, деточка, это ты?       — Нет, Сапфирчик, я ничего не делал.       — Ярослав Геннадьевич? — с мольбой спрашивает Валентин.       — Можешь орать.       И Сапфиров орёт — почти одновременно снизу раздаётся задыхающийся, истерический смех человека, довольного сделанной пакостью и наслаждающегося результатом. После недолгой возни некто поднимается с пола буквально в полуметре от дрожащего Валентина и включает на телефоне фонарик, направляя луч в сторону, посмеиваясь и слегка задыхаясь.       Курчаев хмурится: рядом с ним стоит Шубин, одноклассник Кукушкина и его закадычный друг, известный своим специфическим чувством юмора, которое зачастую остаётся непонятым окружающими и порой доходит до откровенных издевательств и оскорблений.       — Ты сидел здесь всё это время, что тебя лапали? — враждебно спрашивает Ярослав.       — Ага, — довольно отвечает Шубин, улыбаясь, — вы бы видели свои рожи! — и снова не удерживается от обидного смеха.       Троица переглядывается. Каждым из них овладевает примерно одинаковое желание, и шутник, кажется, чувствует искрящееся в воздухе напряжение: выключив фонарик, он сбегает. Троица не предпринимает попыток догнать его и одновременно вздыхает.       — Чёрт, мы снова остались без света, — сварливо комментирует Курчаев.       Пока не пропадает свет, директор и Софья Богдановна успевают обойти все кабинеты, в которых проводятся уроки, и предупредить учителей и учеников о сложившейся ситуации. Они просят не выходить из аудиторий, пока что-либо не выяснится, чтобы избежать суеты. Удивительно, но все охотно соглашаются, выслушав указания достаточно серьёзно. Видимо, странности настолько часто происходят в десятой школе, что им уже никто не удивляется.       Свет выключается, когда директор и Софья Богдановна стоят около кабинета завуча и думают над тем, что делать дальше. Диалог обрывается. Ненадолго в школе воцаряется подозрительное молчание, а потом то здесь, то там раздаются странные звуки. В последний раз куратору чудится, будто она слышит крик Сапфирова.       Нахмурившись, чего, конечно, в темноте не видно, директор проговаривает:       — Раз отключили свет, скоро отключится и отопление. Котёл находится на улице, но добраться к нему мы не можем. Нужно найти ключи, но ключей нам не видать без охранника, о местонахождении которого никому ничего не известно. И Ольги Александровны (завуча) нигде нет!       — Проблема, — выдыхает Софья Богдановна. — Значит, атакуем гардероб? Вперёд за шубами!       — Вперёд за шубами! — жизнерадостным эхом отзывается Александр Александрович, включая длинную лампу приличных размеров и на несколько секунд ослепляя коллег.       Смерив физрука раздражённым взглядом, куратор морщится и направляется вслед за директором к гардеробу. Вахтёрши на месте нет. Закрыто. Высокая решётка неприятно звенит под безуспешно трогающими её руками. Зато открывается другое: среди вешалок с разнообразной верхней одеждой стоит Александра, широко расставив ноги, совсем как мужчины-военные, и заслонившись ладонью от света лампы. Директор вскидывает брови в немом вопросе. Александр Александрович с интересом рассматривает лампу, которой никогда прежде не пользовался.       Софья Богдановна нормально относится к тому, что Громова заперта в гардеробе, будто так и должно быть. Она спрашивает спокойным тоном:       — Александра, как ты там оказалась?       — Случайно зашла. Не могла найти выход. Услышала звук закрывающейся двери. Когда я найду этого шутника, ему... Я ему печенье в глотку затолкаю! — с неожиданной злобой обещает жертва произвола. — Или не в глотку!       — Почему ты думаешь, что это Глумов?       — А у кого ещё такое скверное чувство юмора?       — Почему сразу скверное?       Александра оборачивается с радостным криком: «Ага!», но осекается. Из моря верхней одежды выплывает Глумов, придерживающий за плечи дрожащую Майю, которая старательно кутается сначала в своё пальто, а затем в накинутую сверху куртку Максима.       — А-а-а... — разочарованно протягивает Громова.       — Кто посмел оскорбить моё чувство юмора? Оно острее, чем гвозди в школьных стульях.       Директор оскорбляется:       — Ты на что намекаешь?       — Я стёкл как прозрачен, — отшучивается Глумов.       — Что?       — Говорю: в моих репликах всё предельно ясно.       — А что вы с Парусиновой забыли в гардеробе?       Местный остряк пожимает плечами.       — Не хотим стать участниками ледникового периода.       По молчанию понятно, что в репликах Глумова не всё предельно ясно.       — Куртки мы забрали, чтобы не замёрзнуть.       Если бы в реальной жизни была возможность включать подходящую под определённые ситуации музыку, сейчас мы бы включили знаменитую тему из мультфильма «Розовая пантера» и были бы уверены, что Низовцев остался бы доволен нашим выбором.       Он крадётся по третьему этажу бесшумно, словно кошка, и аккуратно, словно забывший о важной дате муж. Изредка, когда в стороне слышны чьи-то приглушённые голоса или звуки падающих предметов, он замирает затаив дыхание и прислушивается. Дождавшись полной тишины, он продолжает путь. Его руки цепко сжимают сегодняшнюю добычу — увесистый ноутбук Холодовой.       Почему Захар выбирает именно ноутбук Холодовой — понятно: он не до конца забывает её и снова хочет привлечь внимание Ванюши, перекинуться с ней хотя бы несколькими фразами. К этому добавьте еврейскую натуру, и вопросов больше не останется.       — Во тьме ночной, при свете дня, — мурлыкает Низовцев, — всё ж разбогатею я.       Этажом ниже на полу сидит объект симпатии Еврея, прижав к груди рюкзак, включив небольшой фонарик, найденный всё в том же рюкзаке, и уставившись в мерцающие глаза котёнка, с любопытством посматривающего на свою новую хозяйку.       — Ну шо, Мэй... Ты же видишь в темноте. Веди меня к свободе.       К удивлению Вани, котёнок послушно встаёт и идёт в сторону лестницы подъёма. Геймер смотрит ей вслед разинув рот. В голове мелькает шальная мысль: «Пора завязывать с играми». Пальцы тянутся к руке и болезненно щипают кожу. Нет, не спит.       Около площадки Мэй оборачивается и мяукает. Холодовой чудится недовольство в этом коротком звуке, но она пересиливает себя, поднимается на ноги и направляется за котёнком на третий этаж. Практически сразу она сталкивается с Низовцевым, лицо которого перекашивается от ужаса, а руки что-то прячут за спиной.       — Еврей? Ты?       — Ванечка... Нет, это не я.       Ваня скептически приподнимает одну бровь, сильнее сжимая в руке фонарик. Мэй настойчиво трогает лапками её ноги, но Холодова не обращает на это внимания.       — Ты издеваешься? Я вижу тебя.       Еврей избегает смотреть девушке в глаза. Его руки заметно дрожат от неудобного положения и тяжёлой ноши. К тому же после тренировок с Громовой ноют мышцы, из-за чего многие движения причиняют боль.       Наконец ноутбук с треском падает на пол. Замирают все: Захар — в ужасе, Мэй — в воинственной позе, Ваня — от неожиданности.       — Опять шо-то своровал, — качает она головой, и в её голосе звучит почти материнская нежность к причудам ребёнка, но очень скоро она узнаёт в упавшей вещи собственный ноутбук; нежность как рукой снимает. — Шо?! Мой ноут? Низовцев!       С громким шипением Мэй впивается маленькими острыми когтями в ногу вора.       Из-за жуткой тишины ни один звук не проходит мимо ушей — полное негодования «шо?!» Холодовой нарушает спокойствие десятой школы, заставляя многих вздрогнуть. Софья Богдановна не исключение. Она, покачав головой, задаёт риторический вопрос:       — Что уже Низовцев своровал?       — Какая разница? — раздражается директор. — Нам необходимо решить, что делать.       — Для начала, — напоминает о себе Глумов, — надо открыть раздевалку.       — Нет, — отрезает женщина, — для начала надо включить освещение.       Мы не знаем, как можно наиболее точно описать дальнейший поступок Глумова, но скажем, что поступает он как минимум странно. Схватившись за прутья (нам они только сейчас напоминают тюремные решётки), он трясёт дверь гардероба и скандирует:       — Свободу Глумовым! Свободу Глумовым!       — Эй.       Глумов оборачивается, встречаясь взглядом с большими глазами Майи.       — Ты хотела свою фамилию оставить? Ладно. — Отвернувшись, он продолжает: — Свободу Глумовым-Парусиновым!       — Эй, — грозно вмешивается Александра.       — А Громова обойдётся. — После этого идёт полная ахинея: — Пусть всегда будет школа! Пусть всегда будет ад! Пусть всегда буду я! И аутизм!       Куратор прикрывает лицо ладонью. Её лицо заливается краской стыда, хотя она не классный руководитель Глумова.       — Да, пора искать запасные ключи, а то мальчик уже сходит с ума.       Максим раскрывает рот, чтобы вставить очередной комментарий, но к нему подходит Майя и прикасается к его ладони. Он замолкает и опускает глаза в пол, не зная, что в этот момент за ним пристально наблюдает Александра. Когда Софья Богдановна и Александр Александрович с лампой исчезают из поля зрения, Глумов что-то быстро говорит Майе, и она отступает со вздохом.       — Пусть всегда будет злоба! — продолжает орать он. — Пусть всегда будет яд! Пусть всегда будет сарказм! И аутизм!       Директор решительно приближается к двери гардероба и не менее решительно спрашивает:       — Глумов, скажи честно, ты аутист?       — Нет. Я верю в нашего великого бока Локи.       — Какого бога?       — Вы, что, «Мстителей» не смотрели?       — Сейчас смотрю, — угрюмо отвечает женщина. — Смотрю, как над нашей школой издеваются.       Больше комментариев не следует, и директор шагает взад-вперёд, заложив руки за спину и кусая губы. Слабый свет от лампы, унесённой физруком, кое-как освещает эту часть коридора. Александра прислоняется спиной к стене, скрещивает ноги и руки и думает о своём, рассматривая узор на полу.       Парусинова стучит зубами, сильнее кутаясь в пальто и куртку; её лихорадит; она догадывается, что у неё температура, потому что с утра она чувствовала себя неважно. Глумов приближается к ней и прижимает к себе, касаясь её щеки своей. Он прикрывает глаза, ощущая прикосновение горячих маленьких ладошек сквозь футболку.       — Ты уничтожаешь мою репутацию, и я напрасно пытаюсь спасти её, — шепчет он.       — Всё равно через несколько месяцев мы уедем из этого города. Какая разница?       — Может, мне важно мнение окружающих?       — Тебе? — недоверчиво переспрашивает Майя.       Глумов ничего не отвечает, зато из противоположного конца коридора Софья Богдановна кричит:       — Запасные ключи на месте!       — Кто хочет шоколадку? — вслед за ней кричит Александр Александрович, и куратор вздыхает.       — Вы снова пересмотрели аниме?       — Вам бы зрение проверить, Софья Богдановна. Перед нами шоколадные ключи. Ну, как шоколадные монетки, только ключи.       Через несколько минут разведчики возвращаются. Теперь Софья Богдановна держит лампу, а Александр Александрович, задрав футболку, осторожно, чтобы не рассыпать, показывает директору шоколадные ключи. На лбу у женщины залегает складка.       — Ну и кому могло взбрести в голову приготовить шоколадные ключи?       — Например, Артурке. То есть Артуру Борисовичу, — отвечает из темноты голос Шубина, и все синхронно оборачиваются. — Он вообще неадекватный.       Он сидит здесь с самого начала заварушки около гардероба.       — Не смей говорить так о нашем трудовике! — сердито одёргивает его директор. — Давайте подумаем, кто ещё мог это сделать.       — Например, Елена Анатольевна, — убеждённо кивает Кукушкин, сидящий на лавочке рядом с Шубиным. — Она всех ненавидит. Ей скоро на пенсию. Что ей терять?       — Хватит оскорблять учителей! Им незачем это делать. Скорее всего, это какой-то отбившийся от рук ученик, который специально пытается отвести от себя подозрения, обвиняя невиновных.       — Ну не знаю, — лениво зевает Кукушкин, — по-моему, Анатольевна реально могла это сделать.       Громова резко прижимается к решётке, схватившись за прутья и вперив блестящий взгляд в скандалиста.       — А может, это ты мстишь?       — Ну и кому я мщу?       — Родной школе! — выпаливает директор, с подозрением покосившись в сторону семиклассника. Тот и бровью не повёл. Громова возвращается в исходное положение, неохотно оставив его в покое.       — Между прочим, — встряёт Софья Богдановна, пока Александр Александрович с наслаждением уплетает шоколадные ключи, — Марко, то есть Кукуяшного, здесь нет. Где ты его запер, Кукушкин?       Тот собирается сказать, что в этой школе все чокнулись, но всеобщее внимание переключается на Холодову, громко топающую ногами по лестнице спуска с котом в обнимку. Её волосы взъерошены, щёки алеют, а выражение лица говорит красноречивее всяких слов: её сейчас лучше не трогать.       Во мраке шевелится тень, раздаётся едва слышный шёпот:       — Ванюша...       — Вон! — гаркает геймер.       Звук брыкнувшегося тела.       — Без ноута ко мне не приближайся — и наушников!       — Но я не брал...       — Вон!       Испуганно пискнув, тень исчезает.       Злая Холодова приближается к гардеробу, всё ещё прижимая к груди Мэй. Директор непроизвольно делает несколько шагов назад. Физруку всё нипочём; он, как ребёнок, радуется шоколадным ключам. Кукушкин с Шубиным не издают ни звука, затаившись, а Майя с Глумовым стоят около стены, незаметно для остальных взявшись за руки.       Софья Богдановна осторожно интересуется:       — Что случилось?       — Он. Уронил. Мой. Ноутбук.       Шипение Мэй подтверждает слова Вани.       — Держите пиксельных подальше от адектваных людей, — острит Глумов.       — Ты уже здесь полчаса об аутизме кричишь! — возмущается директор.       — Аутизм — это совершенно нормальное явление.       — Ты аутист всё-таки?       — Нет.       Женщина издаёт непонятный звук, похожий на «агрх».       Софья Богдановна опускает лампу на лавочку, и в её надёжные руки передают котёнка. Порывшись в рюкзаке от силы секунд двенадцать, Холодова достаёт из него тонкий блестящий предмет, становится около двери в гардероб на колени и с высунутым языком колдует над замком. Очень скоро гардероб открывается, а директор потирает лоб, пытаясь смириться с тем фактом, что она только что позволила ученице взломать замок.       Со злорадством Ваня указывает пальцем в сторону Глумова. Мэй вырывается из рук куратора, мягко приземляется и мчится с грозным шипением в сторону нового обидчика, но, когда Глумов садится на корточки и протягивает руку, котёнок начинает мурчать и трётся о его руку. Майя прячет улыбку в высоком воротнике своего пальто.       — Шо-о-о-о-о-о? — чуть не плачет Холодова. — Мэй! Ты предала меня!       — Это вообще-то моя кошка. Ну, дочь моей кошки. Не важно.       — Ты же говорил, что ты собачник, — говорит Майя.       — Да, собачник. Но у меня есть кошка. Что непонятного? Кря!       Директор стонет, закрывая лицо руками, и бормочет:       — Не понимаю нынешнее поколение, не понимаю...       Оставшись без света в коридоре второго этажа, троица не находит ничего лучше, как вернуться в кабинет технологии. По-прежнему стоит кромешная тьма. В ходе обстоятельных обсуждений звучит идея снять один из плакатов с окна, чтобы внутрь проник свет. Сапфиров прикасается пальцами к шляпе без видимой на то причины.       — Милочки, а что на плакате?       Ему отвечают.       — А-а-а, — облегчённо протягивает Валентин. — Мне было пятнадцать, когда я нарисовал его. Можете снимать, Ярослав Геннадьевич.       — Тебе сейчас пятнадцать, — замечает Курчаев.       — Моё мастерство совершенствуется с каждым днём, — гордо парирует модник.       Как можно аккуратнее троица снимает плакат и жмурится, прикрывая глаза ладонями, когда тусклые лучи весеннего солнца бьют в глаза. Дальше они усаживаются за длинные столы и рассматривают армию журавликов, созданную Президентом. Очень скоро от обыкновенного созерцания они переходят к действию, и армия пополняется новыми рядами солдат.       Время идёт быстро. Проходит почти сорок минут за кропотливой работой, когда Кукуяшный поднимает голову и стирает выступивший на лбу холодный пот. В кабинете становится прохладно, и Няша ёжится, робко осматривая товарищей, полностью погружённых в работу. Его взгляд рассеянно скользит по шкафу, журавликам, полу, раковинам, медленно закрывающейся двери... Марка бросает в жар.       — Друзяшки... По-моему, дверка закрывается...       — Не говорите глупостей, душечка! — не отвлекаясь от дела, отмахивается Сапфиров.       Курчаев с каменным выражением лица оборачивается, и вдруг как заорёт:       — Пришли по душу Президента! Не дамся! — и рванёт к двери.       Услышав крик, Валентин моментально бросается на выручку. Кукуяшный неуверенно мнётся около учительского стола, не зная, что делать.       — Почему ты стоишь? — чуть не шипит Ярослав, неловко поворачивая голову, чтобы увидеть Марка.       — Я за мир и против насилия.       — Насилия против чего? Против двери?       Аргумент, действительно, весомый — теперь уже трое учеников налегают на дверь, не позволяя ей закрыться и не сдаваясь в противостоянии против невидимого врага, который что-то бормочет себе под нос и кряхтит. Голос кажется смутно знакомым, но думать об этом некогда.       Мы не знаем, в чём конкретно дело: то ли из-за слабой физической подготовки, то ли из-за интенсивных тренировок с Громовой, после которых сильно болят мышцы, но усилий, прилагаемых троицей, недостаточно, чтобы одолеть одного человека. Битва продолжается минуту или две, прежде чем Курчаеву это надоедает и он прибегает к своему излюбленному методу — ору.       — Пожарные! Тьфу ты... Полиция! ФБР! ФСБ! ООН! Александра! НАТО! ЮНЕСКО! ГМО! СССР!       — За Сталина! — отвечает старческий голос по ту сторону двери, и троица больше не чувствует сопротивления, с дружным криком повалившись на пол. Перед самыми глазами Курчаева маячат чьи-то ноги в старомодных ботинках, но поднять голову он не в состоянии.       Вдали слышатся торопливые шаги. Кто-то кричит:       — Что тут происходит? Курчаев, что с тобой? Артур Борисович?       Изумлению физрука нет предела.       — Александр Александрович! — бодро отвечает в ответ всё тот же старческий голос. — А я тут дверь чиню, понимаете ли! Оболтусы закрыться пытались!       — Неправдочка, — шепчет Кукуяшный, сидя на полу и прижимаясь спиной к стене. — Это трудовичок закрыть нас пытался.       — Да! — соглашается Артур Борисович. — Злобный Юрий Иванович!       — Нет, это вы, милочка, — отрезает Валентин, скрестив руки на груди и вздёрнув подбородок.       — Александр Александрович! Артур Борисович! — В начале коридора мелькает директор, за ней — Софья Богдановна. — Что случилось?       — Загнали в угол бедного дедушку, измываются над ним, — плачется Артур Борисович, трясущимися руками поправляя очки на переносице.       Внезапно включается свет.       Марк вскрикивает и подносит ладони к глазам. Валентин поспешно снимает шляпу и прячет в ней своё лицо. Ярослав, бросив попытки подняться с пола, продолжает лежать пластом. Александр Александрович испуганно ахает и чуть не выпускает из рук лампу. Директор и Софья Богдановна останавливаются на полпути к кабинету технологии и жмурятся. Артур Борисович, рванув с места, пытается скрыться, но с криком врезается в стену.       Позже выясняется, что электричество чинит Глумов, выполнив строгий приказ директора, отданный таким тоном, что чувствуется: если не выполнить, то лучше перевестись в другую школу.       — Максим, — говорит женщина, перед тем как отправиться с Софьей Богдановной в свой кабинет на короткое совещание, — ты же программист. Почини электричество.       Глумов задыхается от смешка.       — Вы же знаете, что это не так работает?       Эту реплику можно назвать риторической: собеседница уходит. Её место занимает Майя, зябко кутающаяся в куртку Глумова. Тот мрачно оглядывает её дрожащую фигуру, белые тонкие пальцы, сливающиеся с кожей губы и глаза, кажущиеся огромными на нездоровом лице. Он благополучно пропускает мимо ушей всё, что она ему говорит своим тихим, необыкновенно нежным голосом, и приближается к щитку.       Следующие минут двадцать Глумов возится около пресловутого щитка, мысленно покрывая всех такими матами, которые не снились даже Холодовой. Кстати о Холодовой.       — Почему я должен был подарить котёнка пиксельной?       Парусинова вздрагивает: то ли от холода, то ли от вопроса.       — Её характер слишком соответствует её фамилии.       — Мой характер тоже целиком соответствует моей фамилии, но тебе это нравится.       — Неправда.       Он скрывает улыбку в темноте, но ничего не отвечает.       Когда ни сил, ни нервов уже не хватает, Глумов злобно пинает стену ногой, шумно выпускает воздух через ноздри и с удвоенной яростью бросается к щитку. Откуда-то слышится срывающийся на хрип крик Курчаева, Парусинова удивлённо охает, руки Глумова вздрагивают — и в следующий момент их слепят включившиеся в коридоре лампы.       Дождавшись, пока глаза привыкнут к свету, они переглядываются.       — Кря! — торжественно изрекает Глумов, взмахнув руками. — Мастер великий я!       Майя смеётся, и на этот раз он улыбается открыто, не скрываясь.       В кабинете директора организован допрос. В кресле сидит Артур Борисович и вертит дрожащими руками сломанные очки, избегая смотреть вперёд, потому что прямо перед ним на нескольких стульях размещаются директор и Софья Богдановна, а Александр Александрович, присутствующий на трибунале от нечего делать, подпирает стенку около двери. Завуча, между прочим, до сих пор не нашли (в этот день её и вовсе не было в школе).       — Артур Борисович, вы взрослый человек, — качает головой женщина. — Зачем вы организовали всё это?       — Вы хотите меня на пенсию отправить! — с неожиданным ожесточением жалуется трудовик и взмахивает очками. — А я ещё ого-го-го-го! Розыгрыши какие устраивать могу! Аха-ха-ха-ха-ха-ха!       Злорадный смех злого гения плавно перерастает в что-то наподобие голоса человека, страдающего астмой или каким-либо сердечным заболеванием. К тому же Артур Борисович хватается за сердце, продолжая издавать непонятные звуки и здорово испугав директора.       — Вам плохо? — подскакивает на месте Александр Александрович.       — Нет, это я так смеюсь, — спокойно отвечает трудовик.       Директор еле слышно чертыхается. Софья Богдановна косится в её сторону.       — Артур Борисович, давайте мы будем считать, что инцидент исчерпан. Только скажите, где ключи от парадного входа.       Он не помнит.       — Хорошо, тогда давайте... Как не помните?!       Директор с истерическими нотками в голосе посмеивается и проводит рукой по волосам. Вмешивается физрук:       — Давайте вы нам расскажете, где вы сегодня были.       — Выключал электричество, — перечисляет Артур Борисович, загибая пальцы на левой руке, совсем как ребёнок, — закрывал учеников в кабинетах, писал на стене: «Директор... эм-м-м-м-м-м... молодчина!» Да! Не то, что остальные!       От восьмидесятилетнего трудовика добиться ничего нельзя, поэтому педагогический коллектив и многие ученики, вызвавшиеся добровольцами, возобновляют поиски ключей. Софья Богдановна предпринимает попытки успокоить директора, и её по школе не видно. Александр Александрович под предлогом срочных дел удаляется в физрульный зал, где втихомолку уничтожает остатки шоколадных ключей. Артур Борисович присаживается на лавочку в коридоре, бессмысленно наблюдая за снующими туда-сюда людьми.       Шубин хвастается одноклассникам, что он первый догадался о стареньком трудовике; ему вторит Кукушкин. Одноклассники недоверчиво переглядываются, поглядывая на скандалиста и его закадычного друга, и в конце концов расходятся, не поверив ни единому слову.       Троица смущённо объясняет учительнице технологии, откуда в её кабинете появилось такое огромное количество оригами, но вразумительного оправдания придумать не может. Глумов увлекает Майю в соседний кабинет, кабинет физики, где греет её маленькие ладошки своим горячим дыханием. Из-под полуопущенных ресниц за ним наблюдают внимательные глаза. Почувствовав на себе её взгляд, он поднимает голову. Кончик его носа едва уловимо щекочет её, и Глумов криво улыбается, рассеянно убирая прядь волос с её лица. Обоим хочется что-то сказать, но нужные слова не приходят на ум.       На тот же подоконник, что и несколько перемен назад, взбирается Холодова, обнимаясь с Мэй. Боль в голове за день не проходит, даже усиливается, а мысли лениво переходят от странного поведения Глумова к совсем потерявшему совесть Еврею. Она не реагирует на окружающий мир и ждёт, когда наконец-то можно будет выйти из школы. За ней из-за угла шпионит Низовцев, томно вздыхая и игнорируя приходящие на телефон сообщения от своей новой подруги: он всё ещё рвётся к Ване, хотя и не так сильно, как прежде.       Громова возглавляет движение, чему, надо признаться, никто не противится. И педагоги, и ученики безропотно подчиняются её приказаниям, поэтому дело движется быстро. Под чутким руководством Александры прочёсывается каждый угол десятой школы, но ключи будто в Лету канули, их нигде нет.       Конец этого дня мы помним расплывчато. Все краски, все фрагменты, все эпизоды будто смешиваются воедино, образуя причудливую смесь: толпа родителей стоит под школой, обеспокоенная тем, что детей всё ещё нет дома; имя охранника ни в каких документах не числится, из-за чего на директора накатывает новая волна паники; влиятельный отец одной из учениц вызывает слесаря и детектива; из школы выходят подростки, которых сразу же уводят домой родители; объявляются внеплановые недельные каникулы в связи со случившимся... Зато у команды математиков появляется возможность основательно подготовиться к Спартакиаде.       До начала весенних каникул (на этот раз не внеплановых) они участвуют в четырёх играх по баскетболу: две заканчиваются победой, одна — ничьёй, ещё одна — поражением. Куратор на седьмом небе от счастья, потому что не смела рассчитывать даже на подобный результат. Громова, временный тренер, недовольно поджимает губы, барабаня пальцами по скрещенным рукам, но увеличить количество тренировок не может: не позволит Софья Богдановна, да и Послам Ленивой Воли удаётся-таки выполнить поставленную перед ними миссию.       Мешает один фактор, который участники команды между собой нарекают фактором кошачьей криволапости. И дело тут вовсе не в Мэй, а в одиннадцатикласснике, по имени Роман Дуркот. Он считает себя полноценным представителем кошачьих и требует называть себя Котом, чему соответствуют его повадки: он часто приходит на тренировки, мешается под ногами, играет с мячом, за которым бегает на любые расстояния. Даже улыбка и взгляд у него кошачьи — хитрые, будто бы не до конца раскрывающие мысли хозяина, а оставляющие за собой что-то ещё, совершенно неуловимое, тайное. С его странной фамилией Роману самое место в первой гимназии.       Постепенно приближается конец апреля, а вместе с ним — решающая для десятой школы игра по баскетболу. Игра за третье место.