Стой, собака сутулая!

      — Анфиса! Анфиса! Анфиса! — надрывался голос за окном. — Анфиса!       — Блять, Анфиса, ответь ты уже ему, — вяло попросил я, вставая с дивана.       Ну, как «вставая». Сползая.       А вообще проснуться из-за того, что тебе в рот засунул лапу трёхмесячный щенок немецкой овчарки, — так себе удовольствие. Поэтому вопли мужика особо ничего не меняли.       На улице вовсю лил дождь, и мы с Марселем несколько минут помялись под козырьком парадной, не решаясь вылезти под холодные капли. Пёс тоскливо посмотрел на меня, как бы говоря «Если тебе надо — иди, ссы, я тут тебя подожду».       — Ну уж нет, — хмуро возразил я. — Давай, погнали.       Мы мужественно обошли вокруг дома два раза и вымокли насквозь. Всё же для того, чтобы держать дома собаку (жутко энергичную, игривую и дурную собаку), нужно иметь безграничное терпение и огромную любовь к животным.       Возле лифта кто-то негромко матерился и звенел ключами, похоже, чей-то ещё понедельник начался не слишком удачно.       Я поднял глаза и увидел перед собой тощего мокрого мужчину лет тридцати, который держал на руках столь же мокрую рыжую таксу. Вроде бы это был Паша, сосед с пятого этажа, но я не был полностью уверен: за неделю в новом доме я толком никого не успел узнать.       — Здрасте, — бодренько поздоровался я.       Ну не молчать же.       — Хуясте, — не слишком дружелюбно откликнулся тот.       Лучше бы молчал.       — Ваша? — я кивнул на таксу. — Красивая.       — Спасибо, — безэмоционально ответил мужчина.       — Вы даже немного похожи, — зачем-то продолжил я.       — И чем же? — насмешливо спросил сосед.       — Нос такой же длинный, — брякнул я, не подумав.       — Вот спасибо, — с сарказмом поблагодарил он. — А ещё, наверное, ноги короткие и кривые?       — Нет, — возразил я и чуть ли не шёпотом добавил: — Просто кривые…       Наступившую напряжённую тишину несколько разрядил лифт, который всегда приезжал с жутким грохотом. Мужчина молча зашёл внутрь и, не дожидаясь меня, нажал на кнопку.       — Вот и поговорили, — тихо пробормотал я, глядя, как медленно сдвигаются створки кабины, а затем пошёл наверх пешком.

***

      С того дня я начал с интересом наблюдать за своим соседом.       В чём-то мы с ним были безумно похожи. Как и у меня, у него был довольно короткий переход от «Ну что, лапушка, погуляем полчасика и домой?» к «Да ты сядешь уже срать, сука, или нет?». Собственно, ровно полчасика.       Но в чём-то мы с ним разительно отличались.       — Клизма тощая, путослед рыжежопый, гнидогус горбатый, хмыронега помойная…       — Доброе утро, — поздоровался я с тем неубиваемым оптимизмом, который заставляет нас идти на экзамены, не готовясь к ним, и выходить на улицу без зонта, когда небо сплошняком затянуто грозовыми тучами.       — …жопный чмырь, — договорил он и только после этого уставился на меня. — И тебе не сдохнуть.       — Звучит как обращение, — осторожно заметил я.       Он фыркнул, но всё же сказал:       — Нет, я это собаке, — такса покосилась на него так, будто всё понимала. — Людям почему-то сложно поверить, что я люблю эту псину, раз называю её так.       Как удивительно.       — Слушайте, а вы не знаете, в соседнем дворе же есть кинологическая площадка? Её можно использовать для дрессировки, или жильцы будут против? Я бы хотел прийти и погонять своего пса.       — Да хоть говно ногами меси, — беззлобно ответил он. — Всем пофиг. Анфиса, пойдём.       — Спасибо…       В такие моменты я почему-то всегда представлял, как рассказываю нашу историю знакомства своим детям или внукам: «Мы с дядей Пашей познакомились, когда он матерился и называл всех жопными чмырями, а потом предложил мне помесить говно ногами».

***

      Однажды мы встретились на той самой кинологической площадке. Я уже успел привыкнуть к тому, что обычно при виде нас (в основном при виде гиперактивного и непредсказуемого Марселя) все собачники ретировались, но сейчас кое-кто остался.       Анфиса шныряла вдоль забора, опустив длинный нос в траву, а её хозяин стоял у ограды и курил.       — День добрый, — улыбнулся я, гадая, что мне скажут на этот раз: мужчина, кажется, по каким-то своим личным причинам терпеть не мог, когда люди с ним здоровались.       — Добрый, — неожиданно откликнулся он. — Что, всё же дрессировать своего решил?       — Ага, — кивнул я без большой уверенности.       — Как зовут-то? — поинтересовался он, пока мой пёс радостно подпрыгивал почти на высоту его плеча и пытался ткнуться мокрым носом ему в лицо.       — Меня — Марсель, его — Антон, — поделился я. — Нет, подождите, наоборот…       — Хоть так, — хмыкнул он. — Я уж подумал, что твои родители ебанутые. Я Паша, а это — Анфиса. И ко мне, кстати, можно на «ты». Ну что, Марсель, покажешь, что ты умеешь?       Я покосился на щенка, который бешено махал хвостом и порывался подбежать к таксе. На самом деле его даже спустить с поводка спокойно нельзя было, не говоря уже о каких-то командах или трюках. Предыдущие хозяева благополучно забили на его воспитание, а я прекрасно понимал, что дрессировщик из меня, мягко говоря, никакой.       Тем не менее, под пристально-насмешливым взглядом Паши я приступил к обучению. Хотя это, конечно, громко сказано — я просто отстегнул шлейку, а Марсель тут же почувствовал свободу и съебался за три метра от меня. Целых пятнадцать минут, которые показались мне вечностью, он наяривал круги по периметру и периодически в шутку «нападал» на Анфису, совершенно не обращая внимания на моё присутствие и мои команды.       Потом на площадку пришёл полный мужчина средних лет с бульдогом, и ситуация стала ещё плачевнее.       Марсель окончательно перестал реагировать на мои окрики и с бешеной скоростью носился по территории, очевидно, приглашая бульдога поиграть с ним. А когда тот проигнорировал приглашение, нагло залез носом ему за щеку и вынул кусочек сыра, которым его угостил хозяин.       Закончилось всё тем, что я прыгнул на него и прижал к земле, пока он снова не слинял.       Паша с мужиком смотрели на меня, как на идиота, и даже Анфиса выглядела подохуевшей. Только бульдог равнодушно пялился куда-то перед собой и методично пережёвывал остатки сыра.       — Ты, конечно, дрессировщик от Бога, — ехидно заметил мне Паша.       — Я ещё только учусь, — с достоинством ответил я.

***

      В следующий понедельник мне снова не дали выспаться. Нет, не Марсель. Паша. Нет, не потому, что мы трахались. Потому что он заявился ко мне, объяснил, что из-за работы вынужден уехать на пару дней и ему не с кем оставить собаку, а затем бесцеремонно пихнул мне на руки Анфису и был таков. Да, не зря говорят, что наглость — второе счастье. У некоторых она и первое, и второе, и третье, и тридцать третье.       Раньше я считал, что управляться с молодой овчаркой тяжело.       Нихуя.       Управляться с двумя псами сразу — вот это тяжело. Возможно, всё было бы легко и прекрасно, если бы они оба были хорошо выдрессированы, не кидались на прохожих и друг на друга, не носились из комнаты в комнату и не лаяли во всю глотку.       На прогулках приходилось сложнее всего. Анфису я вёл на поводке-рулетке, а Марселя — на удавке, поэтому, когда такса убегала на несколько метров вперёд от нас, он рвался за ней, затягивая ошейник, хрипел, задыхался, но всё равно пёр вперёд с настойчивостью атомного ледокола.       Мимо проехала пожарная машина. Собаки проводили её задумчивым взором. Анфиса уселась на асфальт, задрала морду и монотонно завыла, передразнивая сирену. Марсель чуть помедлил и последовал её примеру. На нас стали оборачиваться перепуганные прохожие, и я решительно поволок обоих чудовищ домой.       От этого, конечно, легче не стало: в квартире они бесились даже с бóльшим энтузиазмом, чем на улице. К вечеру я окончательно задолбался и прикрикнул на них. Псы обиженно поджали хвосты и поплелись в коридор, оборачиваясь по пути в надежде, что я передумаю. Вплоть до того момента, как я пошёл спать, они валялись на собачьей лежанке, на которую я и одного Марселя отправлял довольно редко, и глядели на меня печальными глазами.       — Даже не думайте, — я постелил себе на диване.       В ответ послышался тяжёлый собачий вздох.       — Я сплю здесь, а вы — на своём месте.       Ещё один вздох.       — Вам придётся привыкнуть. Обоим.       Снова вздох.       Сон, как назло, не шёл: я пялился в потолок и размышлял, как холодно им, наверное, сейчас на полу. Холодно. И темно. И одиноко.       Вдруг раздалось тихое «цок-цок-цок», и вскоре я почувствовал, как на диван кто-то запрыгнул. Марсель улёгся у меня в ногах и прикинулся ветошью, чтобы я его не выгнал. Через пару минут послышалось ещё одно «цок-цок-цок», Анфиса запрыгнула следом, покружила на месте, пристраиваясь поудобнее, а потом наконец легла, фыркнула и уснула.       — Какие же вы хитрожопые заразы, — сообщил я в тишину.       Вряд ли со мной ещё хоть кто-нибудь оставит свою собаку.

***

      Дни сменяли друг друга, я привыкал к новой квартире, продолжал фрилансить, воспитывать собаку и наблюдать за Пашей.       Я до сих пор не вполне понимал этого человека. Нравиться-то он мне нравился, а вот что было у него в башке… Попробуй, разберись. Вроде бы он стал приветливее ко мне и даже начал здороваться, а вроде бы ему и было на меня наплевать.       Сложно.

***

      Как-то в ночь с субботы на воскресенье меня разбудил малоприятный звук дверного звонка. Кое-как продрав сонные глаза, я дополз до двери и обнаружил на пороге своего соседа, с мыслями о котором я засыпал последние несколько недель.       — Привет, — от удивления я аж проснулся. — Чем обязан?       — Помоги мне найти Анфису, — он выглядел усталым и расстроенным.       — А где она? — тупо спросил я.       — Если бы я знал, я бы не искал её и тем более не просил бы помочь, — Паша нервно барабанил пальцами по дверному косяку. — Потерялась она. Так как?       — Сейчас, — я пошёл одеваться.       Расспрашивать дальше смысла не было, и так всё ясно. Стоит отвернуться всего лишь на секунду — и вот твоя собака уже жадно жрёт какую-то полуразложившуюся селёдку, задумчиво жуёт чьи-то шнурки, гадит в центре цветущей клумбы на глазах у честного народа. Или вовсе несётся за кошкой, вырвав поводок у тебя из рук.       — А что случилось-то? — всё же полюбопытствовал я, на ходу натягивая ветровку.       — На вечерней прогулке увидела кошку, рванулась, выдернула поводок из руки и убежала.       — Классика, — пробормотал я.       — Ты берёшь с собой Марселя? — он неодобрительно уставился на пса.       — Если я его оставлю, он поднимет такой вой, что это сойдёт за сигнал гражданской обороны. Поэтому да, беру.       Анфису мы отыскали за два квартала от нашего: она сидела под лавкой и пыталась укрыться от ливня. Вернее, нашёл её Марсель, очень удачно сунувшийся под скамейку.       — А ты говорил, что его надо оставить дома, — торжествующе объявил я, глядя, как Паша выскабливает собаку из-под лавочки и пристёгивает к ошейнику поводок-рулетку.       — Ничего я не говорил, — проворчал он.       Где-то на середине пути домой Анфиса вдруг остановилась, забежала на газон, начала рыть на нём яму, а затем улеглась туда, свернулась клубком и страдальчески уставилась на нас.       — Чего это она? — непонимающе спросил я.       — Нору роет, — объяснил Паша. — От дождя прятаться.       Он наклонился и подхватил на руки мокрое, испачканное с головы до коротких ног животное.       — Спасибо, — помолчав немного, произнёс мужчина. — И за сегодня, и в целом. Я не особо вежлив, да и сюсюкать и рассыпаться в благодарностях не умею.       — Ой, ну я уже понял, — негромко ответил я, но Паша вряд ли услышал, потому что уже переключился на собаку.       — Куда ж ты удрала, псина облезлая? Крыса обоссанная, говнодрищ длинноухий…       — Ты такой ласковый, я просто хуею, — умилился я. — А какие эпитеты! Любой поэт позавидует.       — Да, я матерю тех, кого люблю, что тут поделать.       Я призадумался.

***

      Утром в субботу мы с Марселем бродили по полупустым улицам Питера, наслаждаясь относительной тишиной и спокойствием. В этом, наверное, главный плюс ранних прогулок в выходной день: людей гораздо меньше, чем обычно. Не так, чтобы прямо совсем мало, но всё же меньше.       — Эй, парень, — послышался голос.       Ко мне крайне нетвёрдым шагом приближался бухущий в стельку мужик, который любовно прижимал к сердцу бутылку водки.       — Парень, это пекинес? — он трясущейся рукой указал на моего пса.       — Нет, это овчарка, — я легонько потрепал Марселя по ушам.       — Прикольно. Парень, а давай жахнем за твоего пекинеса?..       Кое-как отвязавшись от мужика, мы пошли дальше. Пёс шарился по газону с молодой пробивавшейся зеленью и с аппетитом жевал её. То ли у него резались зубы, то ли ему не хватало витаминов, но в последнее время он маниакально обкусывал всю траву в округе. Причём не так, что «чуть-чуть пожую и уйду», он действительно жрал её, как корова. Иногда я ловил на себе осуждающие взгляды прохожих, которые, видимо, считали, что я живодёр и что дома я собаку вообще не кормлю, и чувствовал себя по меньшей мере неловко.       Мимо нас дефилировал очередной алкаш. Он мельком глянул на Марселя, отвёл глаза, затем его осенило, что собаки не едят траву, и он снова посмотрел на пса, уже с испугом. Чтобы избежать расспросов, я потянул щенка за поводок и направился в сторону дома, когда вслед мне полетело звучное:       — Стой, собака сутулая!       Я обернулся и, к своему вящему изумлению, увидел Пашу, который держал Анфису на руках.       — Она же никуда не бежит.       — А я и не ей, — ответил мужчина и широко улыбнулся.