сад с розами

      Донхек с мерцающей завистью смотрит на белокурого худощавого мальчика с молочной кожей и большими, как блюдца, удивленными глазами, обрамленными пушистыми, густыми ресницами. На мгновение их взгляды пересекаются, и Донхек, не зная, как реагировать, раздраженно щурится и морщится, опуская глаза; мальчик же в ответ пытается улыбнуться и помахать маленькой ручкой, но его слишком резко тянут вперед, берут на руки и сажают в повозку холодно, трепетно и равнодушно одновременно, обращаясь с ним, словно с фарфоровой куклой. Донхек смотрит вслед, пытаясь хоть немного прорваться через толкающуюся толпу, состоящую преимущественно из тех, кто был намного выше и сильнее его, поэтому несколько синяков и ссадин на коленях, без того уже содранных в кровь и покрытых ороговевшими царапинами, были ему обеспечены с самого начала. Все хотели посмотреть на королевскую семью, и любопытство, захлестнувшее людей поголовно, выливалось бесконечными толпами на тесные, узкие улицы города.       Донхека дергают за руку и ведут домой. На свой вопрос "Куда же увезли того мальчика?" он получает весьма неопределенный ответ — "В королевский сад с розами, куда же еще". Он еще несколько раз оборачивается, сам не зная зачем, а к горлу тут же подступает волна странного чувства; обжигающего и наполненного до краев кислотой обиды, завистью и тусклым разочарованием. Донхеку скоро шесть.       "Что это за такой сад с розами?" ~       Каждое утро для Марка начинается с визгливого крика прислуги "ваше высочество", скребущего спицами по коре головного мозга. Но Марк лишь улыбается, кивает и на все вопросы прислуги отвечает вежливо и учтиво, так, будто это почтение прямо при рождении впиталось в губку его тела и осталось там навсегда.       — Ваше Высочество, сегодня вы должны присутствовать вместе с вашим отцом на совете министров. Это не обсуждается.       — Ваше Высочество, обед пройдет в загородной резиденции.       — Ваше Высочество, вечером мы едем на бал. Вы должны посетить его обязательно.       Марк выжимает из себя улыбку, будто бы только что вытащенную из морозильной камеры.       — Ваше высочество, не забудьте про прогулку. Мы устали вам напоминать. Прогулка — это очень важно.       В саду в разы спокойнее, чем во дворце, кишащем снующими туда-сюда горничными, пажами и придворными в накрахмаленных, белоснежно-золотых одеяниях, поэтому напоминать Марку о прогулке часто не приходится. Он сам ждет ее, как благословения; больше всего ждет, когда нервно поглядывает на большие настенные часы во время утренних занятий с учителем. Затем следует обед — пышный, громкий, закостенелый и неестественный до невозможности, и лишь потом — полчаса на свежем воздухе, наполненном тонким ароматом цветущих, благоухающих роз. Ему с недавнего времени позволяют гулять одному, он ведь довольно взрослый уже; это как избавиться от давящего жесткой, твердой кожей поводка на шее. Марк любит бродить возле ограждения, отделяющего территорию королевского парка от, непосредственно, одной из улиц внешнего города. Там можно встретить обычных, настоящих людей, так не похожих на него самого. Ему, маленькому, не разрешали туда ходить; ему, наверное, и сейчас бы не разрешили, если бы узнали, но Марк всегда тих и осторожен, поэтому об этом никто не знает. Пока что. Ничто не перманентно, поэтому Марк старается цепляться за клочок свободы всеми силами, как только может, потому что понимает мимолетность своей вольности и ее хрупкую, словно тонкое граненое стекло, ненадежность.       Марк ложится в вязаный гамак и, надев бейсболку, чтобы укрыться от палящего в макушку солнца, достает книгу.       — Эй, ты!       Чей-то крикливый голос из-за ограды прерывает чтение, и Марку не остается ничего более, кроме как приподнять козырек бейсболки и отложить книгу на траву.       — Кто здесь? Где вы?       — Тут я, тут. Ну же, подойди.       Марк очень сомневается, что разговаривают с ним, потому что за неполные семнадцать лет его жизни с ним в подобном тоне еще ни разу не говорили; а в такой манере — тем более.       — Вы мне? — недоверчиво спрашивает он, пытаясь понять, откуда доносится голос.       — Тебе, кому же еще. Ты идешь или застрял там в кустах?       Марк спешно бежит на голос, осторожно оглядываясь; наконец он замечает возле ограды загорелого мальчика, примерно своего ровесника. Одет тот совсем просто: короткие шорты, кое-где испачканные песком, серая рубашка с оторванными верхними пуговицами, кепка с поломанным козырьком.       — Кто ты?       — Я? Донхек. Не думаю, что тебе это о чем-то говорит. Не думаю вообще, что ты запомнишь мое имя.       — Почему же? — удивляется Марк.       — Ты же каждый день, наверное, видишь штук по десять таких бродяг, как я.       — А вот и нет. Ты первый.       Донхек стоит в легком замешательстве, поправляет сломанный козырек и пинает оббитым носком сандалия камень, валяющийся на земле.       — А ты же принц, да? — с любопытством спрашивает Донхек, то и дело стреляя глазами на Марка.       — Да. А зачем ты меня позвал вообще?       — Не мог понять, ты это или не ты, Марк. И мне было интересно, откликнешься ты или нет.       — Проверял меня, что ли?       — Ну, типа того, — смеется Донхек и чешет затылок. — Здесь и правда очень красиво ... Никогда не был тут раньше. Мне в детстве много рассказывали про этот сад с розами.       — Я здесь гуляю почти каждый день с самого детства, — отвечает Марк, садясь на внутреннюю выпирающую часть ограды так, что они с Донхеком оказываются почти что спина к спине, — даже когда я болел меня вывозили в карете, потому что пропускать прогулку нельзя.       — А сейчас ты почему один? — с недоумением спрашивает тот, продолжая пинать и подбрасывать в воздух камень.       — Теперь мне разрешают гулять одному.       — Скучно, наверное. Я бы не смог.       — У меня всего полчаса, тут не успеешь особо заскучать. Да и прислуга очень действует на нервы, поэтому я предпочитаю одиночество.       Последняя фраза кажется Донхеку неприкрытым намеком, но Марк тут же рассеивает его подозрения:       — Ты мне ничуть не мешаешь. Книга, которую я читал, была до жути скучная.       — А что за книга?       — Про такого же принца, как и я. Ну, она не скучная, просто читать ее сейчас мне совершенно не хочется.       — Я очень редко читаю, — громко вздыхает Донхек, теребя пальцами краешек потертой рубашки.       — Почему? — вновь удивляется Марк и поворачивается к Донхеку; так как сидят они практически вплотную, их лица оказываются совсем рядом, и Марк видит на лице Донхека едва заметные царапины и летне-золотистые созвездия рыжих веснушек, покрывающие нос и немного щеки.       — У нас дома мало книг. И времени у меня мало, потому что нужно доставать деньги на жизнь.       — Я могу приносить тебе книги, Донхек, если захочешь.       — Правда? Даже не знаю. Я не то чтобы очень люблю читать, но, думаю, был бы признателен.       Марк замечает, что Донхек тщательно пытается подбирать слова, он ведь, как никак, с принцем разговаривает; поэтому он треплет того по плечу и старается как можно более по-свойски сказать:       — Не парься ты, я на самом деле такой же как и ты.       — Не думаю, — с проблеском грусти улыбается Донхек и немного отодвигается; сейчас ему становится неловко и за свои крики, и за "эй ты", и за грубоватое "ты что, в кустах застрял?", потому что и ему понятно, что говорить подобное принцу из главной семьи страны не лучшая идея, и отсеченная голова была бы мягчайшим наказанием. Но Марку, кажется, плевать.       — Почему?       — Ты серьезно не понимаешь почему?       Марку совсем не хочется, чтобы Донхек уходил, потому что слишком уж ему было одиноко все эти семнадцать лет, проведенные во дворце за высоким ограждением в красивых, с большими окнами до самого потолка, комнатах, блестящих драгоценностями и пышущих неисчерпаемым богатством, в окружении до тошноты почтительных и в то же время зудящих, словно мухи, лакеев, пажей и прислуги, выдрессированных, словно зверьки в передвижном цирке. Донхек больше похож на живого человека, чем они все вместе взятые. И это панибратское обращение, как ни странно, не вызывает в Марке ни злости, ни ощущения оскорбленного и униженного, а только лишь наоборот.       — Извини, мне надо срочно бежать, — торопливо говорит Марк, глядя на часы и понимая, что до конца прогулки остаются считанные минуты, и если он не вернется во дворец вовремя или, того хуже, будет замечен здесь, разговаривающим с каким-то "бродячим щенком", будет плохо, очень плохо.       — Уже? — грустно поднимает глаза Донхек.       — К сожалению, да. Вот, держи, — Марк, щурясь от боли, срывает прямо с куста одну розу, стебель которой был увенчан острыми шипами, только что поцарапавшими ему кожу, — не знаю, правда, зачем тебе это, но я надеюсь, что ты придешь еще.       Марк просовывает розу между заграждениями и убегает прочь, забыв книгу возле гамака. Донхек держит в руках эту розу, тоже, если честно, не понимая, зачем она ему; а затем прячет за пазуху, несмотря на то, что шипы очень больно колются, а затем уходит прочь. ~       Донхек приходит на следующий день в то же самое время, сияя улыбкой и держа в руках какую-то потрепанную газету. Марк, услышав возле заграждения шаркающие шаги, сразу же выпрыгнул мячиком из гамака и помчался к месту, где они вчера с Донхеком встретились.       — Привет, Марк, — говорит немного неуверенно он (видимо, все еще не зная, как же лучше к высокопочтенному обращаться) и подходит ближе, — смотри, что я тебе сегодня принес, — и протягивает газету.       — Что это?       Донхек громко смеется.       — Ты что, у себя во дворце и газет не видел, принц книжный?       — Да понял я, что это газета, — фыркает Марк и берет ее в руки, — я не это имел в виду. Ты что-то мне в ней показать хотел?       — Да, да, — нетерпеливо листает газету сам Донхек, просовывая руки между заграждениями, — тут твоя фотка есть.       — Моя? — удивляется Марк.       — Ага, вот. Смотри.       Донхек прав — на одной из страниц газеты и правда находится фотография Марка, а ниже — всей его семьи; Марк пробегает глазами по заголовку и тексту и пытается поскорее закрыть газету и выкинуть ее куда подальше.       — Что? Что такое? — взволнованно спрашивает Донхек, не понимая причины странного поведения Марка.       — А ты читал саму статью?       — Саму статью? Ээ, нет, не успел, и там много сложных слов, — кусает губы Донхек, опуская взгляд и стараясь избежать ответа на вопрос, словно подводного камня, — там что-то плохое написано?       Все бы ничего, но Донхек притащил какую-то оппозиционную подпольную газету, в которой, разумеется, о королевской семье пишут не лучшее, и прогнозы там не самые радужные. Но Марк не хочет говорить Донхеку правду, поэтому врет:       — Нет, нет. Но ты видел мою фотографию? Это же кошмар просто.       — Да, согласен, в жизни ты лучше выглядишь, — соглашается Донхек и садится на внешнюю часть заграждения.       Они болтают почти до самого окончания прогулки, но Марк то и дело с опаской поглядывает на аллею, ведущую ко дворцу, боясь, что кто-то из прислуги услышит голоса и придет узнать, что же происходит.       — Из-за меня у тебя могут быть неприятности, да? — спрашивает Донхек.       — Да, — говорит правду Марк, — но я не думаю, что нас заметят. Даже если и заметят, я что-нибудь придумаю. Так что не переживай.       — Я боюсь, что меня будет ругать отец. Я и так отлучаюсь от работы, чтобы прийти сюда и поговорить с тобой. Если меня спалят, — Донхек изображает жест, означающий что-то вроде "голову с плеч долой" и вздыхает, — думаю, ты понимаешь.       — Строгий отец у тебя?       — Очень. А у тебя?       — Даже не знаю. Я вижу его редко, он очень занятой человек, сам понимаешь. Постоянно пропадает на всяких собраниях министров и прочих скучных посиделках.       — Тебе ведь тоже придется когда-нибудь таким стать, — Донхек пытается придвинуться к Марку поближе, чтобы сократить дистанцию, и, видя, что тот не возражает, пододвигает свое плечо к его плечу впритык. — Ты думал об этом?       — Да, раньше много. Сейчас же стараюсь думать об этом как можно меньше, чтобы не отравлять мыслями об этом относительно свободную жизнь, если ее можно такой назвать.       — Ладно тебе грустить, — вдруг толкает его Донхек, — ты не можешь выбраться наружу? Или впустить меня как-нибудь?       — Что?       Марку в голову даже подобное не приходило, а ведь выбраться наружу не так уж и сложно, как кажется на первый взгляд. С этой стороны парк не охраняется, а, значит, и перелезть через ограждение можно без проблем.       — Выйти наружу, сюда? Можешь как-нибудь? Или слабо?       — Слабо? Мне? Нет, — заверяет Марк, — но не сейчас.       — Почему?       — Меньше десяти минут осталось. В следующий раз — обязательно.       — Ловлю на слове.       Они болтают еще несколько минут, а потом убегает сам Донхек, объясняя это тем, что отец может заметить его отсутствие, а это хуже, в сто раз хуже, чем просто очень плохо. Марк понимающе кивает, желает удачи, на прощание проводит рукой по плечу Донхека и прощается, получив от того обещание обязательно вернуться. ~       Марку говорят, что в ближайшее время, возможно, ему с семьей придется покинуть дворец и город, но причин не называют; приходится выслушивать дурацкие объяснения, вроде таких — "погода скоро очень испортится, пойдет град", или "вам нужно сменить место жительства ненадолго, это полезно для здоровья, Ваше Высочество, а оно у вас слабое, вы не замечали?". Нет, не замечал, хочется ответить Марку и спросить: а вы заврались, не замечаете? Но он улыбается, кивает, говорит, что, мол, да, конечно же он не против уехать из дворца и сделать все, как пожелает Его Величество. Смешно только, что отец передает ему указания через прислугу, а не говорит сам. Смешно и грустно.       Погода и правда стоит отвратительная, и прогулки ограничиваются посиделками на веранде возле дворца; с Донхеком они, соответственно, не видятся. Еще неделю они виделись во время прогулок Марка, а потом словно на небесах кто-то пролил содержимое очень большого, до краев наполненного ледяной водой ведра.       Когда дожди кончились, Марк тут же побежал в сад, хоть и время не было предназначено для гуляний; Донхека там, конечно же, не было. Марк сам не знал, зачем он сломя голову побежал; словно слепая надежда завязала ему глаза и погрузила в темноту.       У Марка чуть сердце не останавливается, когда он видит выложенное из сломанных веток возле заграждения свое имя — криво, но вполне разборчиво — "м а р к".       Значит, Донхек все-таки приходил, и ему было все равно, что хлещет дождь. А Марк отсиживался в тепле, пока тот мерз и мок.       Марк, недолго думая, ломает ветки у одного из кустов (да, он знает, что поступает отвратительно, и высечь розгами его за подобное мало) и выкладывает возле заграждения на внутренней стороне "д о н х е к", но так, чтобы, конечно же, с улицы видно было.       Ему становится чуть-чуть спокойнее. Совсем чуть-чуть. ~       Донхек приходит на следующий день; уставший и изможденный, с синяками под глазами и бледным цветом кожи. Марк спрашивает, все ли в порядке, и Донхек отвечает, что да, все хорошо, и тебе, Марк, не стоит переживать о таком, как я. В ответ на подобные слова Марк шипит и легонько толкает Донхека в плечо.       — Я скоро уеду, скорее всего. Пока точно не знаю, когда.       — Но ведь вернешься же, да?       — Хотел бы я сказать, что да, но я не знаю.       — Понимаю.       Они больше молчат, чем говорят, потому что, кажется, и Донхек хочет что-то сказать, но не говорит, понимая, что смысла упоминать это нет никакого. А у них, скорее всего, совсем мало времени осталось.       — Я храню ту розу. Она высохла и завяла, но я храню. Отец спросил, откуда она у меня. Не мог же я сказать правду, поэтому пришлось соврать, что купил. А денег у нас мало, ну, думаю, сам понимаешь.       — Из-за меня тебе влетело. Прости.       — Да прощаю, — усмехается Донхек и робко берет Марка за руку. Марк отвечает, крепко охватывая своими пальцами кисть Донхека.       — Я хотел бы быть твоим другом, — после некоторой паузы осторожно произносит Донхек. — Очень хотел бы.       — Ты и так мой друг. О чем ты?       — Не смешно. Мне никогда не быть твоим другом.       — Ты глупый, — фыркает Марк и лезет в карман. — Смотри.       Марк достает два аккуратных золотых браслета из кармана брюк и надевает один себе на руку, а другой — Донхеку. Тот с недоумением рассматривает дорогую вещь; видимо, такое он впервые видит. Браслет ярко блестит на солнце и переливается темным золотом.       — Это что-то типа браслета дружбы, — поясняет Марк, — обычно для такого используют фенечки, но у нас будет покруче.       — А если я порву? Или потеряю? Я могу ведь, — растерянно шепчет тот.       — Да ерунда. Это на самом деле ничего не значит. Но все равно круто. Дружба же не может зависеть от каких-то там дурацких браслетов.       — Этот браслет дороже, чем вся моя жизнь, — произносит Донхек.       — Нет ничего дороже, чем твоя жизнь. Запомни это.       Донхек отворачивается, и Марк, кажется, понимает зачем. Они прощаются, вновь клятвенно давая друг другу обещания встретиться вновь. ~       Донхек не приходит. Марк ждет его даже дольше, чем обычно. Но Донхека нет. ~       Записка, просунутая под заграждением:

"центральная главная площадь завтра где-то в 14:30 пожалуйста марк"

      И это все. ~       Марк выбирается из дворца через окно, перелезает через ограждение, случайно порвав пиджак, но не обратив на это никакого внимания, и бежит на центральную площадь так быстро, насколько вообще человек бежать может. Он не знает, зачем Донхек написал ему это время и место, но раз тот написал, значит, это действительно что-то очень важное, и Марку плевать, что именно сегодня они с семьёй должны уезжать из города.       Марк пробирается через толпу, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть; он, конечно, не очень маленького роста, но этого недостаточно. На него среди людей никто внимания не обращал; все увлечены происходящим на самой площади.       — А что здесь происходит? — спрашивает Марк у стоящей возле него девушки.       — Не видишь разве? Армию собирают.       Едва протиснувшись между несколькими очень крупными мужчинами, Марк видит, что на главной площади находится очень много людей, одетых в военную форму, но не в форму их королевства. Сначала — военные высокопоставленных чинов, затем простые офицеры. А дальше всех — мальчишки, ровесники Марка. Он внимательно вглядывается, пытается отыскать Донхека непосредственно в толпе, но потом понимает.       Понимает.       Он смотрит на ряд шагающих призывников и видит среди них Донхека. Он какой-то чужой и совсем далекий; а на руке у него едва сверкает подаренный Марком браслет.       — Долой короля! — кричит толпа, едва ли не оглушая Марка, находящегося в самой ее гуще, — долой! — раздается эхом.       И Марк теперь понимает все. И причину отъезда, и записку Донхека, и тут же в памяти всплывает та статья в газете. И все остальное. И он Донхека, наверное, больше никогда не увидит.       — Держи его! — раздаются крики, и Марк ощущает на себе крепкую хватку; он пытается сопротивляться, но против него, кажется, вся враждебная толпа вооружилась, поэтому кроме как просто сдаться у него выхода нет. Он сразу как решился на побег знал, что его, скорее всего, узнают; но о поимке он и не думал.       — Донхек!!! — из последних сил кричит Марк, когда какой-то высоченный мужчина уже взял его за шкирку и поднял в воздух, — Донхек!!!       И Донхек, кажется, успевает обернуться. Их взгляды вновь встречаются, как тогда, десять лет назад на этой же площади. ~       Марка вырубают резким ударом по голове, а приходит в себя он лишь через несколько, как ему показалось, часов. Вокруг непроглядная темень, и лишь кто-то в углу сидит, освещая небольшое пространство фонариком.       — Где я? — слабым голосом спрашивает Марк. — Кто вы?       — Мы в окопе. Сейчас война.       Видимо, он пробыл в отключке больше, чем несколько часов.       — Давно?       — Ты глупый что ли? Несколько дней уже как. Ты просыпался пару раз, просил попить и засыпал снова.       — Сержант, не разговаривай так с ним, он же все-таки какой-никакой принц, — слышит Марк другой голос. — Ты как, живой хоть?       — Вроде бы. А вы знаете Донхека?       — Кого? Это твой брат или кто? Здесь нет королевской семьи.       — Нет же, Донхек это ... — Марк запинается, — он мой друг. И он тоже должен быть у вас.       — Нет, — смеется второй голос, — ты у нас один тут заложник. Больше никаких нет.       — Да нет же, — начинает раздражаться Марк, — он из ваших. Я его видел на площади среди новобранцев.       — Новобранцы? А из них кто-то вообще остался? — пренебрежительно спрашивает первый голос. — Их в первую атаку отправили, на пробу.       — Что значит на пробу? — у Марка ломается голос, — как?       — Как пушечное мясо, грубо говоря, — отвечает второй голос. — А Донхека никакого я не знаю. Я этих щенков по именам не запоминал, больно нужно.       Марк не помнит, как он начал плакать, но явственно ощущает вкус слез у себя на губах; тело дрожит, а в грудной клетке, кажется, заключен лютый зверь, вырывающийся на волю.       — Я вас очень прошу, — пытается он совладать с дрожащим голосом, — можете, пожалуйста, найти Донхека и привести сюда? Или просто найти и передать мне, что он жив и здоров. Что он жив, — в каждом предложении поправляется он.       Будь живым, пожалуйста, только будь живым, Донхек. Нет ничего дороже твоей жизни, помнишь? По крайней мере для меня. Донхек.       — Ладно, ладно, только не реви, малец, — говорит второй голос. Марк сам не замечает, как вырубается снова. ~       — Ваше Высочество! Ваше Высочество! Как Вы себя чувствуете?       Марк видит перед собой свою комнату и сидящую перед ним горничную.       — Что? Я? Все ... все в порядке. А где Донхек?       — Какой Донхек? О ком вы, Ваше Высочество? Вам принести попить?       Марк, кажется, только сейчас осознает, где он.       — Что со мной было?       — Враги взяли Вас в заложники, и вчера вашему отцу удалось вызволить вас оттуда. Так как вы себя чувствуете?       — Где Донхек? Они не говорили ничего про Донхека?       — Нет, ничего не говорили, но просили передать это.       Марк вырывает бумажку из рук горничной и разворачивает.

"Ли Донхек, 16 лет от роду, погиб в сражении"

      Марк не знает, сможет ли он жить теперь, как прежде.