Правда о сэре Рональде

Конец октября 1893 года Доктор Уотсон Прошёл месяц с тех пор, как я переехал на Бейкер-стрит. Мы с Холмсом легко вернулись к прежнему распорядку, но на этом сходство с былыми днями заканчивалось. Первое время я мало обращал внимания, чем занят мой друг: мы виделись за общим столом, и то порой не три раза в день. Иногда мы сидели вечерами у камина, как бывало. Холмс всегда меня предупреждал, когда уходил, и даже называл примерное время, на сколько он уходит. Мой друг держался по отношению ко мне безупречно: не лез понапрасну в душу, терпел моё молчание, а иногда и раздражительность. Он выражал своё сочувствие, как обычно, всем своим обращением, нежели словами. Постепенно я стал ловить себя на мысли, что нынешняя ситуация напоминает мне те дни, когда мы с Холмсом только познакомились. Мне и сейчас пришлось привыкать к нему заново: он стал более живым, чуть более открытым — хотя бы в мелочах. Поначалу мне казалось, что Холмс обрёл силы начать всё заново, но потом вынужден был признать: прекрасная физическая форма друга — это лишь реакция организма на освобождение от отравы, а душа Холмса по-прежнему не окрепла. И я вспоминал, как Фрейд приводил в пример пословицу, что выздоровление бывает горше болезни. Пока Холмс жил на континенте, на его адрес приходили письма, но миссис Хадсон отправляла их обратно с пометкой «адресат временно выбыл». Оставались письма за два последних месяца, и Холмс взялся их читать. Ему и раньше писали много всякой чепухи между рассказами о настоящих делах и подлинными криками о помощи. Холмс разбирал письма, зачитывал иногда забавные отрывки, невольно заставляя меня улыбаться. Но некоторые послания он читал молча и делал пометки в записной книжке. Я понимал, что это уже серьёзные случаи, однако упорно молчал и не интересовался, что там. Но про себя я молил Бога, чтобы отправители этих посланий были живы. Вновь стали захаживать старые знакомые: инспектор Лестрейд — в числе первых. Хотя он всячески пытался быть сдержанным, но явно радовался возвращению Холмса. А вот Алек Макдональд своей радости не скрывал. За последнее время молодой инспектор успел заработать себе прочную славу. Газетчики его любили, а Макдональд хорошо усвоил урок Холмса, что пресса может порой очень помочь в расследовании. Потом пошли и клиенты. Я не присутствовал при беседах Холмса с ними, как в прежние дни. Уходил к себе. Иначе бы мне опять захотелось пуститься с другом в очередное приключение. И всё стало бы, как прежде. Понимаю, что это похоже на бред, но я не мог себе этого позволить, потому что слишком хотел этого. Странно, но я совершенно не думал о тайне Холмса, если она существовала не только в богатом воображении венского специалиста. Намеренно не думал. Однако я часто размышлял о природе своих чувств к другу. Это было не самокопание, а лишь попыткой понять самого себя, чтобы представлять ясно, на что я готов пойти ради Холмса. Я чуть не потерял его два года тому назад, а сейчас бы просто сошёл с ума, случись с ним что-то. Тем более я видел — ему было плохо. Внешне Холмс сохранял спокойствие, но иногда я заставал его сидящим в кресле и неподвижно смотрящим в одну точку. И на лице его читалось выражение какой-то тихой покорности, которая пугала меня до дрожи — она так напоминала мне о том состоянии, в котором он пребывал поначалу после абстиненции. Временами, как и раньше, он играл на скрипке — совершенно незнакомые мне вещи: что-то старинное и, наверное, итальянское: слишком уж чувственными были мелодии, а иногда в них звучал надрыв. Один раз, слушая, я не выдержал и заплакал. Холмс опустил смычок и потрясённо посмотрел на меня. — Милый мой Уотсон… — начал он. Но я только улыбнулся и попросил играть дальше, и сказал, что мне от этого легче. Он кивнул и вдруг горячо и с силой сжал мне руку. Кроме сочувствия и понимания, в этом пожатии мне почудился странный голод. Словно нищий мгновенно стащил кусок хлеба, думая, что за ним не следят. В ту ночь я почти не спал. Лежал и думал: как это печально, когда человек вынужден себя каждодневно насиловать из-за страха перед толпой. Слово «общество» мне не хотелось употреблять — иногда оно меняется к лучшему. Я был уверен, что у Холмса никого нет. И казалось невероятным, что он может довольствоваться случайными связями. Для простого-то обывателя это небезопасно. Холмс же хорошо был осведомлён, что порой предпринимает полиция, в какие она может завлечь ловушки. Конечно, никому в Скотланд-Ярде не могло прийти в голову использовать против Холмса подсадную утку, будь его тайна известна. Но над полицейским начальством есть кто-то и повыше. А Холмс никогда не преувеличивал, когда говорил, что у него достаточно высокопоставленных врагов. Да хватило бы и газет: журналистам только киньте кость — они набросятся, как собаки. Шерлок Холмс Уотсон меня очень тревожил. Не потому, что он горевал по жене, — это естественно. Но он не пытался отвлечь себя. И что-то странное появилось в его отношении ко мне. Раньше стоило только упомянуть, что есть новое дело, как он тут же загорался и рвался в бой. А сейчас просто удалялся к себе в комнату, когда ко мне приходили клиенты. В первый раз я его спросил: не хочет ли он остаться и послушать? Он отказался, сославшись на плохое самочувствие. Больше я не задавал вопросов. А Уотсон продолжал демонстративно отгораживаться от моей работы. Что произошло? Надо было поговорить, а я не мог. Я трусил самым банальным образом. На нейтральные темы мы, впрочем, беседовали. Это было бы уже более чем странно, храни мы постоянное молчание. Если приходил кто-то из инспекторов и пересказывал случай из практики, уже не требующий моего вмешательства, Уотсон оставался, внимательно слушал: и сам рассказ, и мои комментарии. О деле Рональда Сесила мы прочитали в газетах. Молодого человека нашли с простреленной головой в кабинете, в кресле у письменного стола, лицом к открытому окну: голова была запрокинута, руки безвольно упали. Выстрела никто не слышал: вечером в доме устраивался приём, и гости танцевали под приглашённый по такому случаю квартет. Прибавьте к этому ещё и шум голосов. Окно же кабинета выходило не на улицу, а во двор особняка. — Ну и отчёт, — проворчал доктор. — Совершенно ничего нельзя понять. — Высший свет, что вы хотите? — усмехнулся я. — Пишут, что расследование поручено инспектору Лестрейду, — продолжил Уотсон. — Наверняка мы узнаем подробности от него. — Возможно, — кивнул я. — Если это дело не окажется простым, и инспектор не справится с ним сам. — О бедняга, — промолвил доктор, читая заметку дальше, — молодой человек был помолвлен. Он назвал имя невесты: семья родовитая, но еле сводящая концы с концами. — Скорее впору посочувствовать девушке, — заметил я, — точнее её родным. — А у вас есть что-нибудь на Сесила в картотеке? — спросил Уотсон. — Кажется, но вряд ли что-то существенное. — Я подошёл к шкафчику, где хранил свои записи. Карточка сэра Рональда Сесила не содержала в себе ничего особенного: он был в высшей степени безобидным существом. Я зачитал Уотсону данные о семье, об образовании, список клубов, где состоял молодой человек. Правда, в конце имелась одна маленькая приписка, но её я зачитывать не стал. — И кому он мешал? — удивился Уотсон. Я только развёл руками, засунув картонку в соседний ящичек. — А может, это как-то связано с карточным клубом «Багатэль»? — доктор продолжал строить гипотезы. — Почему вас так интересует это дело, Уотсон? — не выдержал я. — Не исключено, что вы правы: Сесил мог, например, поймать за руку шулера и пригрозить тому разоблачением. Но полиция легко это сможет установить и сама. Уотсон смутился. — Честно говоря, я надеялся, что вы заинтересуетесь. Я немного соскучился по нашим приключениям. Тут я не удержался от улыбки: — Ну, слава богу! А то я уже беспокоился: что случилось с моим верным летописцем? — Я вернулся в кресло. — Там что-нибудь пишут по поводу раны? — Пишут, что следов ожога от пороха на коже нет. Значит выстрел был произведён с дальнего расстояния. — Вовсе не обязательно. Например, через диванную подушку. Да что напрасно строить предположения? Если инспектор не навестит нас до вечера, значит, что он справился сам, и мы вскоре прочтём о его подвигах, — улыбнулся я. — А мы с вами подождём интересного дела, обойдёмся без полиции и тряхнём стариной. Уотсон улыбнулся и протянул мне руку. Мы скрепили рукопожатием наш уговор. Джон Уотсон В тот день инспектор к нам не пришёл. Зато он пришёл на следующее утро, и вид у него был мрачный и слегка озадаченный. Мы как раз закончили завтракать, сидели у камина со свежими газетами и курили трубки. На Холмсе был какой-то незнакомый мне чёрный халат с простроченным воротником, видимо, привезённый из Италии. — Хотите что-нибудь выпить, инспектор? — радушно предложил мой друг. — Нет, мистер Холмс, спасибо. Я ненадолго. Дело-то грязное, — заявил Лестрейд, когда его усадили в кресло. — Даже не знаю, что делать и как говорить с леди Сесил. — И в чём проблема? — поинтересовался Холмс. — Хорошо, что вы здесь, доктор Уотсон, — промолвил Лестрейд, — как медик. Во время осмотра тела сэра Рональда в морге обнаружилось одно… кхм… обстоятельство. Молодой человек оказался содомитом. Повисла пауза. Мне не надо было объяснять, каким образом это было обнаружено. Можно было только удивляться дотошности судебного врача. — Бедная леди Сесил, какой удар её ждёт, — продолжал сокрушаться инспектор. Я посмотрел на Холмса. Его лицо оставалось непроницаемым. Только бровь дёрнулась, чуть-чуть. — Но как вы это соотносите с убийством? — усмехнулся он. — Молодой человек в свете имел безупречную репутацию. — Вот именно! — воскликнул Лестрейд с азартом охотника. — Значит, у него был кто-то постоянный. А помолвка-то была объявлена всего каких-то пару месяцев тому назад. Что если это убийство из ревности? Понимаете, мистер Холмс, мотива-то нет. Репутация безупречная, карточных долгов нет, скандалов нет. Политика отпадает. Что остаётся? — С этим не поспоришь, — кивнул Холмс. — С одной стороны. С другой, убийство из ревности — это обычно аффект, порыв. Разве будет убийца в этом случае лезть на крышу бывшей конюшни, подстерегать жертву? Хотя… Есть вариант, что это было удачное стечение обстоятельств для убийцы. Он мог случайно узнать, что сэр Рональд дома, и воспользовался наличием у себя револьвера и ситуацией. — То есть вместо того, чтобы объясниться, неизвестный решил покончить со всем одним махом? — подытожил инспектор. Он поднял вверх палец и потряс им в воздухе: — Мистер Холмс, спасибо вам за совет. Мы ведь не опрашивали слуг на предмет того, а не заходил ли кто-то, не справлялся ли о сэре Рональде. Он вскочил на ноги. — Спасибо. Как только появится что-то новое, я вам тут же сообщу. И он почти бегом покинул нашу гостиную. — Эту бы энергию — да на созидание, — съязвил Холмс. Он выпрямился в кресле и закинул за голову руки, сцепив пальцы в замок. Я с удивлением посмотрел на моего друга. — Холмс, у меня сложилось впечатление, — начал я, — что вы, как бы это сказать, заморочили Лестрейду голову. Глаза Холмса неожиданно весело заблестели. — Я? Помилуйте, мой друг! Как вы можете такое говорить? — воскликнул он с наигранным пафосом, а потом иронично хмыкнул. — И что вас заставляет сделать такой вывод? Он слегка потянулся, а потом удобно расположился в кресле, закинув ногу на ногу. И я отметил про себя, что пока тут находился инспектор, Холмс был внутренне напряжён, а сейчас расслабился. — Надо сказать, за время вашего отсутствия инспектор позабыл всё, чему вы его учили, — улыбнулся я. Холмс сделал плавный жест рукой, явно означавший: «да вы не отвлекайтесь, рассказывайте!» — В деле есть явные неувязки… Набравшись наглости, я подошёл к маленькой доске: она стояла у нас в гостиной и на ней Холмс иногда делал пометки, прикреплял фотографии или вырезки, непосредственно относящиеся к текущему делу. — Пункт первый: выстрел произведён с крыши соседнего здания — бывшей конюшни. — Я взял мел. — Такова официальная версия. Отсюда может быть два вывода (я прочертил стрелки): или убийца знал, что сэр Рональд поднимется в кабинет, или он поджидал молодого человека в надежде, что тот в кабинете окажется рано или поздно. Пункт второй: мотив. Я добавил ещё пару живописных кружков. — Личный или назовём его условно «деловой». Холмс только сидел и молча улыбался. Я начал слегка нервничать. — Если мы имеем второй мотив, то идея с выслеживающим убийцей не выглядит такой уж глупой. Схема начала обрастать перекрёстными стрелками — Но! — я сделал паузу. — Ни вы, ни Лестрейд, в чьём распоряжении большие силы и ресурсы для сбора информации, не знаете за молодым человеком ни политического, ни преступного компромата. Можно нам доверять вашей осведомлённости? — я посмотрел на Холмса. — Несомненно, дорогой друг, — ответил он, всё так же мягко улыбаясь. — Тогда тут явное противоречие. — Я поставил в этой части схемы жирный вопросительный знак. — Остаётся мотив личный. И я всё же склоняюсь к мысли, что правильнее это было бы назвать местью. — Мы порой склонны путаться в определениях, — промолвил наконец Холмс. — Да, часто в припадке ревности человек убивает сразу. Но порой и затаивает обиду, лелеет её, доводит себя до точки кипения, а потом идёт и мстит. — Дело-то не в этом! — воскликнул я. — Вот этот мистер Икс берёт револьвер и едет к сэру Рональду, мечтая всадить ему пулю в лоб. Он, по логике Лестрейда, звонит в дверь, спрашивает о хозяине, узнаёт, что тот в доме с гостями, и лезет на крышу конюшни? Я рассмеялся, а Холмс вслед за мной. — Ваш вывод? — Мистер Икс — кто-то из гостей. — Браво, Уотсон! Шерлок Холмс — Браво, Уотсон, — сказал я совершенно искренне. Дело не представляло сложности, но было приятно, что мой друг оживился и может блеснуть. Он всегда описывал себя в рассказах больше слушателем, вставляющим наводящие вопросы и расточающим главному герою, то есть мне, комплименты. К счастью, в реальности дело обстояло не так. А Уотсон нещадно эксплуатировал ту схему детективной новеллы, придуманную По, доведя её до совершенства. На самом же деле мы обсуждали с ним каждый случай, иногда спорили до хрипоты. В основном эти споры касались мотивов человеческих поступков. Я лучше видел тёмные побуждения людей — Уотсон в этом смысле был по-хорошему невинен, то есть он знал о существовании того или иного явления, но в людях чаще замечал хорошее. Зато мой доктор лучше разбирался в чувствах. — Убийца пришёл в дом Сесилов с намерением убить сэра Рональда. Когда молодой человек вернулся из клуба, опоздав на званый ужин, он извинился перед матерью и невестой и ушёл ненадолго к себе. Уотсон пересказывал ту часть полицейского отчёта, которая касалась последних минут жизни молодого аристократа. — Убийца быстро поднялся за ним, возможно, прихватив по пути в одной из комнат диванную подушку, или что-то иное, что могло бы её заменить. Либо у сэра Рональда в кабинете стояли диван или тахта… Я кивнул. — Мистер Икс, судя по времени, которое прошло между убийством и обнаружением тела, просто вошёл, застрелил молодого человека и вышел. То есть никакого объяснения между ним и Сесилом не было. — Не только вышел, — отозвался я. — А ещё открыл окно и выбросил тот предмет, которым он заглушил выстрел, и, скорее всего, зашвырнул его в кусты, что растут у ограды особняка, если смотреть из окна вправо. Мой друг опешил. — Но как же? Как это вы?.. Чего доброго, он подумает, что я осматривал окрестности дома глубокой ночью. — Этот особняк вы и сами часто видели — здание-то достаточно заметное. Да и, кроме того, я был знаком с отцом сэра Рональда. Сэр Джеймс скончался в девяностом от апоплексии. В восемьдесят девятом году мне довелось побывать в доме. Кабинет, о котором идёт речь, раньше принадлежал как раз покойному отцу молодого Сесила. Если выглянуть из окна, то кусты будут именно справа. Револьвер-то наш гипотетический убийца мог забрать с собой, а вот подушку, или что там у него было, он мог выбросить, а потом, перед отъездом домой, когда всех свидетелей отпустили, а двор ещё не осматривали (если его вообще осматривали), убийца мог по дорожке обогнуть дом справа, забрать этот предмет, спрятать под пальто или под накидкой, а по дороге выбросить где-то. Но я повторюсь, что мы с вами всего лишь строим предположения. Уотсон отряхнул пальцы и вернулся в кресло. — И всё же помолвка послужила причиной, как вы думаете? — спросил он. — Вполне возможно, хотя я сомневаюсь, что убийца — как раз и есть неизвестный любовник Сесила. Существуй такой человек, у него не было причин гневаться на сэра Рональда и уж тем более желать ему смерти. — Но ведь сэр Рональд женился бы. Я усмехнулся: — И кто мешал бы ему дальше встречаться с любовником? Уотсон нахмурился. — Как дурно… — Дурно, что молодой человек поддался на уговоры и вообще решился на такой шаг, как женитьба. Хотя мы ничего не знаем о его невесте. Возможно, её бы устроил брак по расчёту, быстрая беременность, а потом спокойная жизнь при минимуме физического контакта с супругом. Кстати, у неё есть старший брат… В одном Лестрейд прав, — поспешил я предупредить следующую реплику доктора, — это грязное дело. И никому не станет лучше, если убийцу найдут. Такое количество скелетов извлекут на свет божий, что лучше пусть всё остаётся так, как есть. — А ваша подсказка инспектору? — Ну, пусть попробует найти кого-то подходящего, — пожал я плечами. — Вот вы верите, что такой человек заходил? — Нет, — покачал головой доктор. — То-то и оно. Я посмотрел на Уотсона. Будь сейчас всё так, как в моих глупых мечтах, я бы подошёл к нему и обнял. Обычно такие видения посещали меня, когда я уставал. Силы небесные, какой же я всё-таки кретин! — Хочу продать практику. — Да? — замечание Уотсона вернуло меня с небес на землю. — Практику? — Да, хочу продать её. Доктор взял «Дейли телеграф» и показал мне своё объявление. А также назвал сумму, и немаленькую. Но практика того стоила. А у меня появилась на этот счёт одна идея. — А потом? Вы хотите остаться здесь? — не смог я сделать так, чтобы мой голос звучал спокойно. — Если не прогоните, — улыбнулся Уотсон. — Мой дорогой доктор, как у вас только язык повернулся спросить такое? — упрекнул я с плохо скрываемой нежностью.