Правда о сэре Рональде

Джон Уотсон Прошло пять дней после визита Лестрейда. Инспектор больше не появлялся, и я успокоился. Но вот Холмс почему-то нервничал. Настолько, что вернулся к некоторым прежним привычкам, которые меня настораживали. Конечно, три дня — срок малый, чтобы стоило поднимать панику. Холмс не сидел сиднем дома и пару раз отлучался по каким-то своим делам. Я и раньше не всегда бывал в курсе, куда он уходит, поэтому и не спрашивал по привычке. Но у моего друга резко пропал аппетит, ухудшился сон, он опять часами лежал на диване, делая вид, что читает книгу. Обычно он читал очень быстро, а тут час проходил, второй, а книга так и оставалась раскрытой почти на том же месте. Сегодня я даже уловил мгновенное движение, когда Холмс быстро поднял книгу, стоило мне войти в гостиную. Не выдержав, я подошёл к дивану и присел рядом на стул. Пора было уже выяснить причину подавленного настроения Холмса, и, кроме того, у меня было что ему рассказать. Я тоже последние два дня провёл в заботах. — Что вы читаете? — спросил я. Холмс посмотрел на меня и молча передал книгу. Это был Верхарн в оригинале. Я посмотрел на левую страницу. — En sa robe de joyaux morts, que solennise L'heure de pourpre a l'horizon, Le cadavre de ma raison Traine sur la Tamise,(1) — Прочитал я и сделал глубокий вдох. — Мой дорогой, если вы не хотите, чтобы эта книга сейчас полетела в камин, скажите мне, бога ради, что вас мучает? Вы расстроились из-за дела Сесила? Холмс забрал у меня томик, закрыл его и сунул между собой и спинкой дивана. — Я недоволен собой, Уотсон. — Так… — Не понимаю, что на меня нашло. Какого дьявола я подсунул инспектору эту утку? Я же мог просто отказать ему, я не раз это делал. Мне не нравится, что он так долго не кажет носа к нам. Этот нос что-то упорно рыл, можно было не сомневаться. — Вы опасаетесь, что Лестрейд найдёт таинственного любовника сэра Рональда? — Да. Беспокойство Холмса было понятно. Бывает, что у невиновного не оказывается алиби. И хотя в деле имелись свидетели, полиция могла их запугать и заставить дать ложные показания. Лестрейд никогда этим не грешил, однако, на моей памяти, мы раньше не сталкивались с делами, где были бы замешаны любовные отношения между мужчинами. — Вы наверняка знаете инспектора лучше, чем я, Холмс. Как он относится к людям, подобным сэру Рональду? — спросил я. — С брезгливым любопытством, — ответил Холмс, не глядя на меня. — Вы же слышали, каким тоном он произнёс «это грязное дело». Словно мальчишка, которому показали порнографические карточки. Он морщится, плюётся, но не уходит, а наблюдает уже за своими приятелями. При случае он припомнит им их интерес. Чёрт бы подрал этого сэра Рональда. Угораздило его отправиться к праотцам именно сейчас. Найди Лестрейд козла отпущения, Холмс себя поедом заест. — То есть вы считаете, что инспектор будет упорно искать для себя подозреваемого в большей степени как нарушителя общественной морали, чем как убийцу? Мой друг кивнул. — Думаю, вы уже догадались, кто убил сэра Рональда. Но доказать вину этого человека будет непросто. И всё будет основано на косвенных уликах. Да и, как я уже говорил, ни к чему хорошему это не приведёт. Я попытался успокоить Холмса: — Если вы правы в отношении Лестрейда, то он в любом случае стал бы искать в этом направлении: подай вы ему эту идею или нет. — Возможно, — коротко ответил мой друг. — Если Лестрейд что-то найдёт, он тут же прибежит, чтобы похвалиться своей удачей. В крайнем случае, мы всё узнаем из газет. Холмс кивнул. Пора было менять тему, и я решился заговорить о своём: — Представляете, Холмс, нашёлся покупатель на мою практику. — Правда? — Холмс улыбнулся. — Он согласен на ваши условия? — Более чем. Притом что я набрался наглости и запросил очень большую сумму. — Я бы не сказал, мой друг, что сумма слишком велика. Практика у вас хорошая, и вы много трудились, чтобы довести её до нынешнего состояния. И что за покупатель? — Некий Джереми Вернер, совсем ещё молодой врач. Я навёл о нём справки — не могу же я передать своих пациентов неизвестно кому? Порасспросил коллег. О мистере Вернере хорошо отзываются. Видимо, у него нашлись друзья или родные, которые помогли ему найти нужную сумму. У меня, конечно, не было никаких доказательств, что Холмс приложил к этому руку, но казалось невероятным, что покупатель так быстро нашёлся. — Я очень рад, что в небесной канцелярии мою просьбу рассмотрели в предельно короткие сроки, — промолвил Холмс. Редко мне приходилось слышать от Холмса такие открытые признания в том, что я ему нужен. Или же это был ответ на мой завуалированный вопрос. В любом случае, я не смог сдержать довольной улыбки. — Неужели вы за три года так соскучились по моему вечному занудству? — спросил я. — Да, моей жизни явно не хватало остроты, — усмехнулся Холмс. Он сел и потянулся за сигаретами. — А если серьёзно? Холмс нервно затянулся. — Уотсон, я понимаю, почему вы продаёте практику. Но если вас что-то смущает, вам вовсе не обязательно идти у меня на поводу и переезжать на Бейкер-стрит насовсем. Я улыбнулся. — Да что меня может смутить, помилуйте? Я, по сути, возвращаюсь к себе домой. Мой друг встал и прошёлся по комнате. — А не заварить ли нам чаю? — предложил он, стряхивая пепел с сигареты в медную плошку на столе. — По старинке. Не будем тревожить миссис Хадсон. Итак, Холмс тоже сделал в разговоре манёвр. Но у меня появился шанс во время чаепития попытаться соблазнить его тем замечательным кексом, который остался нетронут за завтраком и пребывал в ссылке в буфете. Когда у Холмса пропадал аппетит, и он сидел за столом с видом мученика, мне тоже кусок в горло не шёл. — Вы доверите мне свою спиртовку? — спросил я. — Ни за что! Но когда Холмс занялся чаем, а я принялся накрывать на стол, он понял свою ошибку. Отступать было поздно. Да и настроение изменилось, а значит и аппетит почти вернулся. И чаепитие было неплохим компромиссом между желанием Холмса пестовать своё уныние и необходимостью питаться. И мы выпили чаю, и половина кекса пропала как-то незаметно. — Вы не хотите прогуляться? — спросил я моего друга немного позднее. Дождь уже покапал с утра, и сейчас неожиданно выглянуло солнце, хотя по небу и ползли кучевые облака, набухшие от влаги и неприветливые. Зато в находящемся от нас неподалёку Ридженс-парке сейчас всё утопало в золоте и багрянце, что при свете солнца сделало бы прогулку чрезвычайно приятной. Холмс согласился, и сразу, так что я мысленно возблагодарил небеса. Пронесло, так сказать. Мы погуляли немного, прошлись по аллеям, усыпанным листьями, которые не успевали убирать. Холмс немного рассказал об оркестре, с которым выступал. Я порасспросил его о той незнакомой музыке, что он наигрывал в последнее время. Мы остановились в конце аллеи, намереваясь повернуть в обратную сторону. Солнце вновь вышло из-за облака и осветило осенние деревья. — И всё же, — сказал Холмс, посмотрев вокруг, — насколько это золото выглядит поэтичнее сквозь туман, не правда ли? Оно живёт и дышит. Я только молча улыбнулся и кивнул. — Пойдёмте домой? Если хотите, я поиграю Корелли, который вам так понравился, — предложил Холмс. — С удовольствием. Однако насладиться игрой Холмса мне не пришлось. Как только мы вошли в гостиную, нам навстречу из кресла у камина вскочил Лестрейд. — Ну, наконец-то! — воскликнул он. — Мистер Холмс, вы просто гений! Я нашёл его. Я нашёл убийцу сэра Рональда. Мой друг побледнел. Чтобы дать ему возможность прийти в себя, я первым подошёл к Лестрейду. — Инспектор, вам пришлось немало потрудиться, видимо. Мы вас ждали раньше, — я любезно улыбнулся, усаживая гостя и наливая ему бренди. На пару мгновений я заслонил собой Холмса. — Рассказывайте, Лестрейд, — послышался, наконец, его голос, и я отошёл, заняв своё обычное место на диване. Мой друг опустился в кресло напротив инспектора. — Всё, как вы и говорили, мистер Холмс, — от возбуждения и выпитого почти залпом бренди щёки Лестрейда порозовели. — Мы начали с того, что опросили слуг. Помимо приглашённых гостей, в тот вечер в дверь позвонил только один человек. Дворецкий хорошо его запомнил и описал. По виду джентльмен средних лет, темноволос, усы на военный манер и выправка. У дворецкого сразу мелькнула мысль, что это отставной военный. Обычно в описании людей они не ошибаются. Согласитесь, Холмс, что слуги порой очень наблюдательны. — Согласен, — кивнул Холмс без тени иронии, — и знают обычно больше, чем говорят. — В доме этот человек никогда не бывал. Это обстоятельство дворецкий тоже отметил. Разумеется, мы стали искать в первую очередь среди постоянного круга общения сэра Рональда. В том числе и в карточном клубе «Багатэль». И нашли. Некий Себастьян Моран, майор в отставке. Перебрался в Англию уже десять лет назад, служил в Индии. Живёт на небольшую ренту и за счёт карточной игры. Среди игроков пользуется репутацией человека порядочного, в аферах замечен не был. Зато он сам, лично, разоблачил двоих шулеров. Итак, я встретился с майором и спросил его, зачем ему нужен был сэр Рональд. Тот спокойно рассказал, что в тот вечер он и молодой человек играли в паре, а надо вам сказать, что другие члены клуба показали, что сэр Рональд почти всегда играл в паре с майором. Так вот, они играли и их неожиданно постигла неудача. Моран заподозрил одного из игроков в нечестной игре и, после того как расстроенный сэр Рональд уехал домой, поговорил с предполагаемым шулером, угрожая ему разоблачением. Тот, зная репутацию майора, пошёл на попятный и вернул майору выигрыш. Оставался ещё его партнёр, но тот джентльмен в жульничестве был не виноват, и Моран якобы рассчитывал уладить всё на следующий день. Сэру Рональду же он хотел всё рассказать и поехал к нему, чтобы отдать отвоёванные десять гиней. Однако в доме были гости, и Моран решил никого не беспокоить. Всё это выглядело очень правдиво, но я решил заняться этим Мораном, проверить всё досконально. Меня почему-то насторожила эта привычка молодого человека играть исключительно в паре с майором, человеком, в общем-то, не его круга. Холмс раскурил трубку и посмотрел на инспектора с определённой долей обречённости. — И что же вы нашли? — Мы нашли место, где они встречались. Мы нашли доказательства этих встреч, мы нашли свидетельницу. И мы нашли револьвер. Мой друг бросил на меня мгновенный взгляд, означавший «я же говорил вам». — Как я понимаю, место для встреч — это какая-нибудь съёмная квартира или комната, и вы допросили хозяйку, показали ей фотографии. — Совершенно верно, — кивнул Лестрейд, довольно ухмыляясь, — комнату снимал Моран, он же и оплачивал. Но, видимо, сами расходы сэр Рональд брал на себя, иначе зачем бы майор стал хранить дома расписки от хозяйки? Так я подумал, и нашёл подтверждение своей гипотезе. На счёт майора раз в месяц поступала приличная сумма. Видимо, он брал на себя все хлопоты, а сэр Рональд возмещал ему расходы, да ещё приплачивал за услуги. Майор вёл жизнь обычного альфонса. Единственная разница в том, что содержал его мужчина. Также дома у майора мы нашли два прекрасных охотничьих ружья — это было его увлечение в Индии. Револьвер был только один, зато нужного калибра и весьма любопытный: на рукояти была прикреплена маленькая табличка с гравировкой «Моему дорогому другу от Э.» В коробочке с патронами не доставало половины, в барабане не было трёх. Моран утверждает, что он иногда любит пострелять по мишеням. Инспектор хмыкнул. — Что ж, это упорная и качественная работа, — промолвил Холмс. — Однако, скажите мне, инспектор: каков мотив? Зачем Морану убивать сэра Рональда? Лестрейд задумался. — Понимаю, что мотив слабо читается. Если бы Моран заговорил, то мы бы, возможно, мотив и узнали. Он не отрицает, что был любовником Сесила, кстати. Доказательства таковы, что это было бы глупо. А вот обвинения в убийстве отметает категорически, но при этом отказывается отвечать на любые вопросы, касающиеся сэра Рональда. Для человека, который получал за свои услуги деньги, это странное поведение, когда самому угрожает виселица. — А вам не кажется, что он питал к молодому человеку хоть какие-то чувства? Пусть даже простую привязанность, — спросил Холмс. — И он не хочет, чтобы публика рылась в чужом белье… — Помилуйте! — перебил инспектор. — История и так уже грязнее некуда, мистер Холмс! Бедная леди Сесил. Мы, конечно, постараемся сделать всё, чтобы как-то смягчить ситуацию. Мой друг промолчал, и его губы сжались в одну твёрдую линию. — Лестрейд, вы уж палку-то не перегибайте, — поморщился я. Инспектора мне хотелось придушить, или взять кочергу и хорошенько приложить ею — оно вернее будет. — Собственно, что вы хотите от меня? — хмуро спросил Холмс. — Вы не могли бы поговорить с Мораном? Может быть, он всё же хоть что-то знает, если, допустим, невиновен. Или вам удастся что-то нащупать, какие-то нити. Время идёт, подозреваемый есть, — инспектор в задумчивости разглядывал свои ногти, — не хотелось бы, впрочем, прибегать к крайним мерам. — Смотрите, как бы я не нашёл доказательств его полной невиновности, — ответил Холмс. — Тогда будем считать, что Морану повезло. Очень повезло. Но я надеюсь, что справедливость всё же есть, — ухмыльнулся Лестрейд. — Вам бы до 1861 года служить в полиции, — не удержался я. — Вы защищаете таких людей, доктор? — удивился Лестрейд. — Впрочем, если верить медицине, это болезнь. И вы, как врач, заинтересованы в мягких методах, в лечении. А на мой взгляд, это блажь, дурь и разврат. И хорошая встряска для подобных господ — то, что надо. Тем более что у них всегда есть шанс скостить себе срок. — Ну да, публично признав себя виновными, — усмехнулся я. — Оставим эту дискуссию, джентльмены, — промолвил Холмс. — Инспектор, когда будет возможность поговорить с майором? Подумав, Лестрейд назначил время. Потом он попрощался, слава богу, и ушёл. Холмс так же сидел в кресле, курил трубку и выглядел спокойным. А потом он так же спокойно выбил трубку о каминную решётку и поднялся. Машинально я встал вслед за ним, непонятно зачем. — Простите, мой друг, мне нужно побыть одному. И он ушёл к себе. А я остался. Так и остался стоять у камина. Сердце у меня оборвалось, как только закрылась дверь. Я не знал, что мне делать. Идти за ним? Но он просил оставить его в покое. Я даже к двери не мог подойти и послушать: это был верный способ обидеть Холмса. Но я панически боялся, что он попытается сейчас успокоиться привычным для себя способом и всё начнётся сначала. Я стоял, опираясь обеими руками о каминную полку, и смотрел на огонь. Наверное, от этого глаза у меня слезились. Шерлок Холмс Что и говорить, я просто испугался. Хорошо, что Уотсон не догадывался об этом. Вот уж трусом он никогда меня не считал. Но я испугался и только на следующий день, после первого визита Лестрейда, понял, что натворил. Я пытался отвлечься и повидался с Вернером, моим двоюродным кузеном со стороны матери, поговорил с ним по поводу практики Уотсона, обещал одолжить половину суммы. Джереми был счастлив. Я тоже, ибо, будучи эгоистом, мечтал, чтобы Уотсон опять взвалил на себя мои срывы, мои капризы, моё вечно меняющееся настроение, как будто ему было мало прошедших лет. Мой дорогой доктор пытался сегодня успокоить меня, успокоить мою совесть. Ему это почти удалось. Бедный мой друг. Закрывшись в спальне, я вытянулся на кровати и попытался думать о подозреваемом Лестрейда. Доказать невиновность Морана было почти невозможно, разве что его спасло бы чудо. Потому что и виновность настоящего убийцы доказать тоже вряд ли удастся. И там, и там улики были косвенными, а чаша весов правосудия, конечно, склонилась бы не в пользу майора. Завтра мне предстояло встретиться с ним, и я раздумывал, брать ли с собой Уотсона. Сегодняшний разговор с инспектором, впрочем, дал мне робкую надежду на то, что, узнай мой друг правду обо мне, он бы меня не осудил. Пожалел бы, как больного, но не осудил. Не знаю, сколько прошло времени, когда я вдруг осознал, что в гостиной не раздалось ни единого звука после того, как я ушёл. Или мне это показалось. Я встал, подошёл к двери, открыл её и выглянул в гостиную. Свет был приглушён. Было тихо, и только огонь шумел в камине. Сначала мне показалось, что в комнате нет никого, но одно из кресел, освещённое пламенем, отбрасывало тень на ковёр — то, которое стояло спинкой ко мне. И кресло это не пустовало. Я подошёл к свободному и сел. Уотсон чуть повернул голову и посмотрел на меня. — Как вы себя чувствуете? — невольно спросил я, такой у него был больной вид. — Я в порядке, — ответил он. Было ощущение, что его словно отпускает что-то — беспокойство, может быть, или даже страх. Вот и плечи его расслабились и чуть опустились. — Понимаю, о чём вы подумали, — вздохнул я. — Холмс… — Простите, мой друг. — Холмс! — Дайте мне сказать, — я подался вперёд и взял Уотсона за руку, и мне было всё равно, что он подумает. — Не бойтесь этого больше. Я никогда не допущу повторения. Я не хочу, чтобы вы опять прошли через тот кошмар, который пережили из-за меня в Вене. Доктор сжал мою ладонь. — Если бы… — пробормотал он. — Лучше бы вы ради себя так решили… — Да, — кивнул я, — конечно. Но мне так легче и понятнее, главное. Наверное, только за время, что я провёл в Европе, я в полной мере прочувствовал стыд за то, что вы были свидетелем моего падения. — Не смейте так говорить! — горячо возразил Уотсон. — Вы не имеете права так говорить о себе! Но мне было важно высказаться — впервые за столько лет. Я не мог уже больше держать это в себе. — Вы всегда думали обо мне только хорошо, — голос у меня сел почти до шёпота. — Это спасало меня. Не будь вас рядом, я бы давно отдал богу душу. Хотя нет, это немного не по адресу. Но иногда я держался только ради вас. Хотя порой за это вас почти ненавидел. И всегда держал на расстоянии, заставлял думать, что вы значите для меня меньше, чем есть на самом деле. Простите меня, мой друг. Ваше отношение ко мне, ваше восхищение моими скромными дарованиями всегда грели душу, но я боялся разочаровать вас. Потом вы женились, зажили своим домом, а я вам по-прежнему не давал покоя. Мы не смотрели друг на друга, и только пожатия рук как-то выдавали наши чувства. — Я приходил сюда потому, что мне этого хотелось, Холмс, — доктор всё-таки перебил меня. — Я скучал по вам. Мери всегда знала, что вы для меня значите. Кажется, мы так и решили перебивать друг друга, как будто торопились сказать всё разом. — Ваша жена была изумительной женщиной, я очень жалею, что у меня уже нет возможности сказать ей об этом. И о том, как я ей благодарен. Я решился посмотреть на Уотсона, но не выдержал его взгляда и опустил голову. Слишком велик был соблазн принять тепло, которое читалось в его глазах, за что-то ещё. — Боже мой, уже почти полночь, а вы из-за меня не спите. Ложитесь, старина, завтра тяжёлый день, — я старался, чтобы мой голос прозвучал хотя бы спокойно. — Вас знобит? Ах, доктор, доктор. — Это пройдёт, не волнуйтесь. Это нервное, но я научился справляться. Не волнуйтесь обо мне. Легче было перенести сегодняшние разглагольствования инспектора, чем этот взгляд. — Всё будет хорошо, — промолвил Уотсон тихо. — Бог даст, вы спасёте того человека от виселицы. Я верю, что так будет. Мне удалось улыбнуться. — Это очень много для меня — ваша уверенность. Спасибо. Я выпустил руку Уотсона и встал. Пора было отступать, иначе откровения обошлись бы слишком дорого. — Спокойной ночи, доктор. И не подавайте плохой пример своему вечному пациенту. Уотсон усмехнулся и покачал головой. — Вы правы, Холмс. Спокойной ночи. Ушёл я раньше, чем он поднялся с кресла. Это напоминало бегство. Моё вечное бегство — от самого себя. (1) В опалах мертвых, что златит и жжет Вулкан заката, в пурпуре и пемзе, Умерший разум мой плывет По Темзе. (Э. Верхарн)