Правда о сэре Рональде

Шерлок Холмс Вечер удался. Давно мы просто так не сидели и не говорили — о чём угодно, но только не о делах. Я пустил в ход всё своё красноречие, и к концу ужина доктор уже весело смеялся моим байкам из жизни итальянских оркестрантов. Мой дорогой Уотсон оживал на глазах, и как бы мне ни было тяжело, я поклялся себе, что и впредь буду ему другом и ничем не потревожу его душевный покой. Когда мы вышли из ресторана, было уже темно, тихо и безветренно. — Вы правы, — заметил я. — Кажется, будут заморозки. — Моя нога — лучший барометр, она никогда меня не подводила, — усмехнулся доктор. — Болит? Может, взять кэб? До ресторана мы добирались пешком. — Не нужно, — ответил Уотсон. — Прогуляемся немного. Нога ноет и когда я сижу, так что для меня нет разницы. Завтра погода установится, и всё пройдёт. Мы отправились домой. Уотсон бодрился, конечно, но он слишком тяжело опирался на трость, и я предложил ему взять меня под руку. Он принял моё предложение, но, когда мимо нас проезжал пустой кэб, я всё же подозвал его, и через пятнадцать минут мы были дома. Уже в гостиной, после того как мы переоделись и решили ещё немного посидеть у камина, я настоял, чтобы доктор перебрался на диван и прилёг, если уж он не собирался пока идти спать. — Ну что вы, право, Холмс? — смутился он, когда я накрыл его ноги пледом. — Поиграть вам? — Боже! — доктор рассмеялся и покачал головой. — По какому случаю такое? Вы просто балуете меня сегодня, мой друг. — Разве? — я достал из футляра скрипку. Скорее я навёрстывал упущенное. Наш вчерашний разговор стал откровением, по-видимому, не только для Уотсона, но и для меня тоже. Почему я боялся показывать свои чувства? Разве чувства мои дурны, или в них есть какая-то низость? Если я иногда не могу совладать со своими мыслями, так это ведь только мысли, говорил я себе. Как мы порой рады самообману, как мы им готовы утешиться. Я играл «Schlummert ein, ihr matten Augen» Баха. Усни, нежно и с наслаждением закрой усталые глаза. Мир, я не останусь здесь ни минуты более, у меня нет ничего из тебя, что могло бы что-либо значить для моей души. Здесь я должен создавать для себя жизнь в нищете, но там, там я увижу сладкое спокойствие и тихий отдых. Уотсон лежал с закрытыми глазами и уже, возможно, дремал. Я редко играл Баха, он слишком глубоко трогал сердце, и слишком много в его музыке было скорби, пусть даже светлой. Закончив, я опустил смычок и сел в кресло. Уотсон тут же открыл глаза. — Я не сплю, — улыбнулся он. — Я слушаю. Он помолчал, вздохнул и добавил: — Как хорошо! Я оставался в тени, потому мог не сохранять обычную невозмутимость на лице. — Наконец-то я вернулся к своей аудитории, — сказал я, глядя на спасительные часы, которые показывали уже десять минут двенадцатого. — А как аудитория счастлива, — пробормотал Уотсон, проследив мой взгляд. — Да, вы правы, завтра ещё встреча с леди Сесил. Он поднялся с дивана. — Почти прошла нога. Холмс, вы волшебник. — Ну конечно, — рассмеялся я, поднимаясь и укладывая скрипку в футляр. — Спокойной ночи, старина. — Спокойной ночи. Спасибо за такой чудесный вечер, — доктор легко тронул меня за плечо и ушёл к себе. Сев в кресло, я достал сигареты и закурил, глядя на огонь в камине. Возможно, всё не так страшно, как мне кажется. Это просто после разлуки я не совсем владею собой, а потом всё наладится, будет как прежде. Почти как прежде, потому что я не забуду наш вчерашний разговор. А может, съездить к Майкрофту? Выслушать очередную лекцию о репутации, о необходимости управлять своими желаниями? У брата замечательно получается наставлять меня на путь истинный. С самой моей юности. Как там профессор поживает, интересно? Оправился ли от того кошмара, что я ему устроил во время своего последнего кокаинового запоя? Желчно усмехнувшись, я швырнул в камин окурок. Старина Мориарти, сукин сын, старый педераст. Майкрофта он не трогал, прекрасно подготовил к университету, а чуть позже его пригласили в качестве учителя вновь. Ведь он был опытный преподаватель, знающий, прекрасно ладил с мальчиками. Впрочем, он действительно прекрасно ладил со мной, пока мне не исполнилось пятнадцать. Что во мне было такого, что привлекло его особое внимание? Хотя если подумать… Я был выше своих сверстников, смотрелся более взрослым. Майкрофт тоже был высок в свои пятнадцать, но он был тучным и вялым подростком, замкнутым и неинтересным. Следующие полгода мы с Мориарти понимали друг друга все лучше — до каникул Майкрофта, когда я поделился с братом своей маленькой тайной. Профессор в тот же день нечаянно упал и получил серьёзную травму, так что вынужден был уехать на лечение. Родители наши, которые ничего не узнали, провожали его с сожалением. А мне брат объяснил с брезгливостью, что я из себя представляю, чему меня научил профессор и как это определяется в Уложении о наказаниях Британской империи — в новой редакции. Ну да, Майкрофт-то сам, учась в Оксфорде, был абсолютно безгрешен. Просто святой. Впрочем, мне грех жаловаться на Майкрофта. Он всего лишь по-своему пытался меня уберечь, напугать, дабы юношеские соблазны не увлекли меня дальше в пучину порока, как бы написали в назидательном романе. И главное: сохранил мою тайну от родителей и уберёг меня от врачей. В университете я узнал, что не всё так страшно. Впрочем, смотря с какой стороны не так страшно. Откинувшись на спинку кресла, я закрыл глаза. Перед мысленным взором пробегали картины сегодняшнего дня: многозначительные усмешки Морана, его полунамёки, коридоры Скотланд-Ярда, озадаченное лицо Лестрейда, Уотсон наклоняется над моим плечом, вечер в ресторане — Уотсон смеётся, мы идём домой — он берёт меня под руку. В картины дня стали просачиваться другие видения, из прошлого, но я гнал их, вздрагивая в полусне и не в состоянии уже поднять себя с кресла. Джон Уотсон Я ворочался на постели и не мог уснуть. Оставалось ощущение недосказанности. Меня, как ребёнка, отправили спать. Да, Холмс изменился, он растерял свои доспехи, но всё ещё вспоминал, что они у него когда-то были. Только мне начинало казаться, что мы становимся ближе, как он одёргивал себя и мягко, но настойчиво увеличивал дистанцию до прежнего расстояния. Размышляя о событиях дня и о наших с Холмсом отношениях, я пришёл к неутешительному выводу, что мой друг попросту боится. И бояться он мог нескольких вещей: боялся выдать себя невольно и получить в ответ с моей стороны непонимание, презрение, etc. Не знаю, до каких пределов простиралось воображение моего друга. Холмс мог бояться переступить через черту, отделяющую дружбу от иных отношений, если никакой враждебности с моей стороны не последует. Он мог бояться самих чувств ко мне, ежели таковые имелись, конечно. Ведь никто не может поручиться, что мой друг не презирает за них сам себя. Всё это я мог понять, будь я уверен, что Фрейд прав. А если нет? Тогда я Холмса решительно отказывался понимать. Что дурного в близкой сердечной дружбе, чёрт возьми? Разве мы с ним недостаточно вместе пережили, разве мы не прошли с ним огонь и воду? И кто, как не он, говорил мне, что наши отношения были для него ценны? Откинув все надежды заснуть, я сел на постели, сунул ноги в шлёпанцы. Встав и набросив халат, спустился в тёмную гостиную. В камине догорали угли. В полумраке я отыскал стол, на котором стояли графин с водой и стаканы. Когда я пил, стоя к камину спиной, то услышал позади себя шорох и чуть не расплескал воду. Обернувшись, я обнаружил, что Холмс спит в одном из кресел. В том, что стояло спинкой к двери — потому я и не заметил друга. — О боже мой, — пробормотал я, подходя к камину и прибавляя света, повернув вентиль газового рожка. Наклонившись, я легонько потряс Холмса за плечо. — Проснитесь. — Что? — он, как всегда, проснулся моментально. Быстро посмотрел на меня, на догорающий камин, на часы. — Ох! — простонал он, разминая затёкшую шею. — Спасибо, что разбудили, Уотсон. Я-то предавался размышлениям хотя бы в постели. — Ложитесь, Холмс. Уже три часа ночи. — Конечно, мой друг, конечно, — он побрёл к двери в свою спальню, — хороших снов. Когда он скрылся за дверью, я не удержался и чертыхнулся себе под нос, а потом невесело усмехнулся. Хороших снов он мне пожелал…

* * *

Мы приехали в особняк Сесилов около часа дня. Дверь нам открыла горничная. Холмс передал ей свою визитную карточку, и девушка поднялась наверх, на второй этаж, попросив подождать. Мы остались в холле. Я по старой привычке осмотрелся, отметив несомненный вкус хозяев с налётом некоторой рафинированности, которая присуща новомодному стилю в архитектуре и живописи. Меня она раздражает, а Холмс находит его, напротив, очень красивым. Вернулась горничная, сообщив, что леди Сесил нас примет. Помогла нам снять пальто, взяла трости и шляпы. Потом мы поднялись вслед за ней в кабинет хозяйки. Впрочем, кабинетом эта комната могла называться с известной натяжкой, но и будуаром её нельзя было назвать. Так, нечто среднее. Письменный стол стоял у окна, на нём лежали какие-то конверты и другие бумаги — возможно, счета. Хозяйка сидела на диване, рядом с которым стояли ещё два кресла. Она, как и полагалось, была в трауре — очень элегантном. Леди Сесил оказалась ещё довольно красивой женщиной. Судя по фотографиям в газетах, сын был похож на неё. Холмс представил меня, и миледи милостиво кивнула, предложив нам сесть. Держалась леди Сесил очень спокойно, хотя, на мой врачебный взгляд, это спокойствие напоминало пружину, которую скрутили до упора, и она то ли вот-вот лопнет, то ли резко распрямится. — Вы всё-таки решили принять участие в расследовании, мистер Холмс? — леди Сесил дежурно улыбалась, и голос у неё слишком звенел от душевного напряжения. — Поневоле, миледи, — ответил мой друг. — Не могу допустить, чтобы на виселицу попал невиновный. В противном случае я бы не вмешивался. Нуждайся вы в моих услугах, вы бы послали за мной, верно? — Да, конечно, — кивнула леди Сесил. — Майор не убивал Рональда, это правда. Он дурной человек, но он не убийца. — Мне бы хотелось поговорить с вашим дворецким, миледи, — промолвил Холмс. Леди Сесил скорбно поджала губы и сложила руки на коленях. — Понимаю. Мартинс рассказал мне всё на другой же день. И вы догадываетесь, что именно. Бесполезно просить вас, — она помедлила, — мистер Холмс, оставить в покое это грязное дело. Мы оба знаем, что майор невиновен, и вы намереваетесь добиваться его оправдания. Очистить его доброе имя! — Нужно было слышать интонацию, с которой была произнесена последняя фраза. Однако леди быстро взяла себя в руки: — Я готова компенсировать ваши расходы на это расследование и выплатить любой гонорар, если вы обещаете ограничиться освобождением майора Морана и не... — сдержанность все же изменила ей, голос сорвался и закончила она едва слышно, — не идти дальше. Вот это был поворот. — Простите, что вмешиваюсь, миледи, но разве вы не хотите, чтобы зло было наказано? — спросил я. — Зло уже наказано, доктор Уотсон. Я посмотрел на миледи с недоумением. — Это мой сын был злом. Злом, с которым я была вынуждена мириться не один год. Буду откровенной, джентльмены: Рональд превратил мою жизнь в ад. С тех пор, как умер мой муж… Тут леди Сесил запнулась, но быстро взяла себя в руки. — С тех пор, как умер мой муж, я жила в постоянном страхе, что Рональд смешает наше имя с грязью. Мне как-то удавалось сдерживать сына, но, хотя он переживал из-за смерти отца, от своих порочных наклонностей не отказывался. Конечно, появление майора вышло весьма кстати. Надо отдать ему должное, — по виду миледи было заметно, что «отдать майору должное» — для неё задача почти титаническая, — он честно выполнял договор. Чего нельзя сказать о Рональде. Сын обещал мне, что как только я подыщу ему невесту, которая его устроит, он расстанется со своим… своей привычкой и заживёт жизнью порядочного человека. Леди Марджери он знал хорошо. Это девушка в высшей степени порядочная, благоразумная. Главное — благоразумная. И судя по тому, что значилось у Холмса в картотеке по семье Бэдфортов, — почти бесприданница. — Я бы сказала, что они были друзьями, и у меня появилась надежда, что этот брак сына изменит. Наивная женщина. Разумеется, я только подумал об этом. — Но после помолвки сын стал раздражительным, он всё чаще виделся с Мораном, и я спросила его: намерен ли он держать слово? Когда сын дерзко возразил мне, что это уже не моя забота, я не выдержала и сообщила ему, что платила Морану за те услуги, — миледи презрительно скривила губы, — которые майор ему оказывал. — Сэр Рональд, надо полагать, отреагировал совсем не так, как вы ожидали? — спросил Холмс. — Он сказал мне, — выдержка стала изменять миледи, — что с моей стороны было очень любезно компенсировать «его дорогому Себастьяну» расходы, потому что он такой рассеянный и сам забыл об этом… Леди Сесил заплакала, достала платок и стала быстро вытирать бежавшие по щекам слёзы. Что бы я ни думал об этой женщине и чем бы ни было вызвано такое отношение к ней сына — «лапочки, душки, рыцаря и джентльмена», — мне стало её жаль. Было легко представить себе, какую обиду нанёс ей сын язвительной отповедью. Я заметил в комнате графин с водой, стоявший на круглом столике неподалёку. Поднявшись, я подошёл к нему, налил воды в стакан и подал леди Сесил. — Благодарю, доктор, — миледи сделала пару глотков и поставила стакан на чайный столик у дивана. — Мистер Холмс, вы ничего не ответили на моё предложение. — Мой друг может подтвердить, что как только мне стали известны подробности этого дела из прессы, я сказал ему, что не собираюсь вмешиваться, — ответил Холмс. — Надеюсь, тот адвокат, которого вы наняли для майора, хорошо знает своё дело. Мне не нужно никакого гонорара — вы не мой клиент, миледи. Но с вашим дворецким я всё же хотел бы побеседовать. Мне нужно знать правду, только и всего. Считайте это моей блажью. Губы Холмса тронула улыбка, которой я не мог дать определения. — Что ж… — миледи пожала плечами и позвонила в колокольчик. — Мери, — обратилась она к вошедшей горничной, — скажите Мартинсу, что я его зову. Спустя несколько минут появился дворецкий. Этакий образчик своей профессии: благообразный, с приличными баками, с невозмутимым выражением лица. — Мартинс, расскажите джентльменам то, что вы рассказали мне на следующий день после смерти сэра Рональда. — Всё, миледи? — уточнил тот. — Всё. И… садитесь, Мартинс. Когда она повторила своё распоряжение, дворецкий деликатно примостился на кончике стула. Бедняга был потрясён таким нарушением приличий. — В тот вечер к сэру Рональду заходил майор Моран, — начал он. — Инспектору я сказал, что посетитель был мне не знаком… Он замялся. — Продолжайте, — кивнул Холмс. — Мы понимаем, почему вы солгали инспектору. — Когда я закрыл за майором дверь, меня окликнул сэр Уилфрид, который появился в холле из гостиной. Он спросил меня, не возвращался ли сэр Рональд. Я ответил, что милорд уже полчаса как вернулся и ушёл к себе в кабинет. На что сэр Уилфрид ответил: «А я подумал, что это он пришёл». Я же сказал, что это был приятель сэра Рональда по клубу, майор Моран, который из деликатности не стал заходить. Тут сэр Уилфрид странно побледнел и закусил губы, а потом пробормотал что-то вроде «ах, значит Рональд уже дома?» и быстро поднялся по лестнице на второй этаж. С пролёта он повернул направо, как раз по направлению к кабинету. А я вернулся в гостиную. Сэр Уилфрид появился спустя примерно двадцать минут, но он был один. — И что вы сделали после этого? — спросил Холмс, но смотрел он при этом на миледи. — Я поднялся наверх, постучал в дверь кабинета, но мне никто не ответил. Тогда я решился войти и обнаружил сэра Рональда мёртвым. Он сидел напротив открытого окна в такой же позе, что потом описали в газетах. Тело я не трогал. Но у ножки стола лежал револьвер сэра Рональда. Ящик письменного стола, в котором он его хранил, был открыт, и в замочной скважине торчал ключ. И я подумал, что это всё вызовет скандал, страшный скандал. А миледи и так натерпелась. Я закрыл ящик, оставив ключ в замке. В ящике лежали кое-какие бумаги покойного. А револьвер я спрятал. — Мартинс в тот вечер подошёл ко мне, — заговорила миледи, — и сказал, что Рональд мёртв, и что он застрелен из своего же собственного револьвера. Он сказал мне, что спрятал оружие и спросил, не нужно ли вернуть его на место? — И вы ответили, что не нужно. Полиция спрашивала вас, хранилось ли в доме какое-либо огнестрельное оружие. Вы ответили инспектору отрицательно, — подытожил Холмс. А Лестрейд обратил внимание только на видимое: на открытое окно, на отсутствие ожогов на лице, на позу покойного. Разумеется, кто бы стал подозревать горюющую мать в пособничестве убийце сына? — Да, — кивнула миледи. — Я солгала инспектору. Мартинс вам ещё нужен? Нет? Мартинс, вы свободны. Дворецкий встал и поклонился. — Одну минуту, Мартинс, — остановил его Холмс, — это не вы случайно нашли диванную подушку, пробитую пулей? Невозмутимость изменила дворецкому. — Сэр, вы просто дьявол. Откуда вы знаете про подушку? — спросил он с плохо скрываемым страхом в голосе. — Не суть важно. Так это вы? — Да, сэр. Между кустами и оградой. Правда, это было через день после убийства. Я ещё обратил внимание, что на диване в чайной комнате не хватает одной подушки. И я стал думать, куда она могла деваться. Потом я вспомнил, что выстрела никто не слышал, а в кабинете было открыто окно. Ну я и пошарил в кустах, на всякий случай. Нашёл подушку и выбросил её. Вернее — закопал в пищевых, простите, отходах, сэр. У вас есть ещё вопросы, сэр? — Нет, Мартинс. Должен сказать, что вы очень умны и наблюдательны. Миледи чрезвычайно повезло с таким преданным дворецким. — Спасибо, сэр, — Мартинс не обратил внимания на явную иронию. — Миледи. Он поклонился и вышел. — Вы понимаете, чем всё это вам грозит, миледи? — спросил Холмс. — Вполне понимаю, мистер Холмс. И я ещё раз предлагаю: назовите сумму, — спокойно ответила леди Сесил. — Я уже сказал всё, что хотел, по этому поводу, — произнёс Холмс. — Я представляю, что вы пережили, и, кроме того, я хорошо помню вашего покойного мужа. — Ах, Джеймс! Не правда ли, он был такой мягкий и деликатный человек! — леди Сесил второй раз за время разговора выказала истинные чувства. — Я ни разу не слышала, чтобы он на кого-то повысил голос. Господи, он даже прислугу-то не мог иной раз отчитать за провинность! Грешно так говорить, но он баловал Рональда с детства. Миледи явно хотелось добавить: «и вот к чему это привело». Кажется, и отец, и сын — оба пасовали перед её характером. Засим мы раскланялись. Леди Сесил посчитала нелишним сделать пару комплиментов Холмсу, его деликатности и христианскому состраданию к несчастной матери. Это уже, право, был перебор, и я заметил, как мой друг едва заметно поморщился, слушая всё это. Чуть только кэб тронулся с места, я не выдержал и пробормотал себе под нос: — От этой женщины мне как-то не по себе! — Почему? Из-за отношения к сыну? — промолвил Холмс тихо. — Большинство женщин на её месте посчитали бы такие пристрастия даже не болезнью, а просто распущенностью, развращённостью. Она и правда верила, что при желании он может измениться. Вынужденная заботиться о фамильной репутации, леди Сесил наняла майора, который вызывал у неё отвращение не меньшее, чем сын. — Любопытно: если сэру Рональду не угрожали бы скандал и суд, стала бы она так переживать? — усмехнулся я. — Думаю, да. Но, конечно, в меньшей степени. — И всё же странно, что законодательство так решительно настроено. Это с нашей-то историей. Холмс пожал плечами. — В идеале закон не должен вмешиваться в частную жизнь человека, если его действия не несут в себе никакого вреда, если всё в этой частной жизни основано на добровольности. Но, если уж вмешивается, тогда и к развратным действиям закон должен относиться с равной строгостью, независимо от того, какой пол замешан и какому полу нанесён ущерб. Но это в идеале, а мы с вами живём в суровой реальности, доктор. И даже если закон будет гуманен, то остаётся общество, его мнение. Признайтесь, разве вы не были бы шокированы, если бы узнали, что кто-то из ваших знакомых, кого вы считали респектабельным и порядочным человеком, предпочитает свой пол? — Начать с того, какой знакомый, с какой биографией. Всё зависит от ситуации. Если этот человек женат и у него дети, а он изменяет жене, меня шокирует сам факт, а не то, с кем именно жене изменяют, — ответил я. — Если бы кто-то платил за такие услуги, меня бы это тоже шокировало в равной мере, независимо от того, какого пола была бы проститутка. — Если бы всё общество разделяло ваши взгляды, мы жили бы во времена всеобщей гармонии и нравственности, — улыбнулся Холмс. До дома мы доехали молча. Холмс попросил миссис Хадсон позаботиться о чае для нас. Мы никого не ждали сегодня, поэтому облачились в халаты и уселись у камина. Я вернулся к недочитанной газете, мой друг принялся набивать трубку. — Хотел спросить у вас, Уотсон. Обратил внимание ещё во время последнего разговора с инспектором… У вас были такие пациенты? — неожиданно Холмс вернулся к прерванной теме. — Да, были, — спокойно ответил я. — Болезни Венеры, в отличие от Британского законодательства, подходят ко всем по принципу равенства. Холмс усмехнулся. — Ну, был, конечно, один вопиющий случай с трещиной в сфинктере и инфекцией. Вопиющий главным образом потому, что мужчина стеснялся обратиться к врачу, пока уже совсем край не пришёл. Бедняга в истерике грозился руки на себя наложить. — Какая у вас бурная врачебная биография, — Холмс закашлялся. — Как у всякого практикующего врача, — ответил я. — На самом деле меня возмущают совершенно другие вещи, лежащие в иной плоскости. Ложная стыдливость, которая заставляет иных пациентов терпеть и запускать болезнь. Особенно это касается женщин. Или легкомысленное отношение родителей к недомоганиям у детей. У ребёнка лёгкий жар, а на это не обращают внимания, ждут, когда ребёнок уж совсем сляжет, и только тогда вызывают врача. Или незначительные кишечные расстройства, которые в результате заканчивались плачевно. Вот такие вещи меня и возмущают. Медицина движется вперёд, а люди порой относятся к медикам, как к каким-то шарлатанам. Мой друг покачал головой. — Всё-таки вы удивительный человек, Уотсон. — Полно, а то возгоржусь, — улыбнулся я. — О, это не во вред, совсем не во вред. Напротив. У вас есть все на то основания, старина. Однако, я слышу шаги миссис Хадсон, которая идёт к нам с чаем. Думаю, мы с вами заслужили сегодня отдых после трудов праведных.