Правда о сэре Рональде

Джон Уотсон Утром я выглянул в окно своей спальни. Посмотрел на окоченевший платан, на лужи, покрытые тоненьким слоем льда. Ноябрь начался холоднее, чем обычно. Зато не болела нога. Когда я спустился в гостиную, Холмс уже сидел за столом и только приступил к завтраку. — Заспались, Уотсон? — улыбнулся он. — Доброе утро, — я сел за стол и снял крышку со своей тарелки. — Да, на удивление крепко я спал. — Как ваша нога? — Замечательно, спасибо. Мы завтракали, честно поделив газеты. Сегодня «Таймс» досталась мне. А я читал ее с первой страницы, в отличие от Холмса, который сразу открывал раздел происшествий. — О боже, — вдруг пробормотал мой друг. — Уотсон, послушайте: «Ужасная трагедия в великосветском семействе. Сэр Уилфрид Бэдфорт вчера вечером покончил с собой выстрелом в голову. Остаётся только догадываться, что заставило такого блестящего молодого человека, подающего надежды юриста, свести счёты с жизнью. Найденная возле тела записка не проливает свет на это обстоятельство». — И больше ничего? — спросил я потрясённо. Это не могло быть совпадением. — Не в такой газете надо смотреть, — пробормотал Холмс. С его почтой всегда приходила и парочка бульварных газетёнок, падких на дешёвые сенсации. Там всегда можно было добыть и правдивую информацию, если знать, по какому принципу отделять зёрна от плевел. — Вот тут… Послушайте. «Предрассудки, господа, несомненно предрассудки стали причиной самоубийства молодого Б. Трагическая гибель жениха сестры, несомненно, стала полным крушением надежд удачно её пристроить. Увы, господа, увы: в нашем продажном мире ценность женщины порой измеряется величиной её приданого, а дела младшего партнёра в адвокатской конторе N, хотя и шли блестяще, но всё же не настолько, чтобы приданое его сестры позволяло мечтать о каком-то выборе, несмотря на её несомненные красоту и очарование. Говорят, что среди клиентов конторы был и покойный жених сестры сэра У.Б. Этот брак открывал блестящие перспективы не только леди М, но и её брату. И вот какое внезапное крушение всех надежд». И в таком вот духе. Что ж, Уотсон, собирайтесь. Кофе мы выпьем позже. Давайте попробуем хоть что-то выяснить. Мы собрались и отправились в дом Бэдфортов. Надо сказать, что у несчастной леди Марджери нашлась родственница, какая-то двоюродная тётушка, которая мягко, вежливо, но настойчиво нас из дома выпроводила. Единственное, что мы узнали, это то, что девушка лежит в нервной горячке. Пришлось вернуться домой, но Холмс не сдался. Он прибегнул к маскировке, довольно долго над собой колдовал, наконец, принял вид мастерового и отправился на разведку. Мне оставалось только ждать его дома. Ничего сверхсложного в этом деле с самого начала не было, но я понимал, что для Холмса оно очень личное. Чем ближе мы подбирались к развязке, тем яснее я это понимал. Холмс вернулся через два часа, снял грим и переоделся. От прислуги он смог узнать только, что леди Марджери вернулась вчера к ланчу, очень расстроенная, а потом она прошла к брату в его кабинет, заперла за собой дверь. Горничная слышала, как брат и сестра ссорились, оба кричали, но ничего разобрать было нельзя, потому что ссора происходила по-французски. Потом леди заперлась у себя, сэр Уилфрид остался в кабинете. Леди рыдала, у брата же в комнате было тихо. Но он выходил ещё раз: вызвал лакея и приказал немедленно отправить какое-то письмо. Лакей поспешил на почту. А через полчаса в кабинете сэра Уилфрида раздался выстрел. — Что за письмо? — задумчиво протянул Холмс. Он огляделся. — А где сегодняшняя почта? — Здесь, — я поднялся и принёс ему стопку писем, которые миссис Хадсон положила на секретер. Мой друг жадно схватил письма и стал отбрасывать по очереди, пока не издал нетерпеливое восклицание. — Вот оно! — он передал мне конверт. — Вскрывайте, Уотсон, читайте быстрее! — Ого! — хмыкнул я, повертев в руках два листа почтовой бумаги, исписанных с обеих сторон. Я принялся читать, и всё чаще спотыкался на каждой фразе. И всё чаще в остолбенении смотрел на Холмса. — «Запахнулся бы», — тут майор сделал движение рукой, но вместо того, чтобы прикрыть Рональда, он… не буду говорить, что он сделал, большей грязи»… не понял… О! Меня не столько сама сцена шокировала, сколько другое. Мало того, что я понял жест майора, я ещё и представил — и без всякого отвращения или нервозности. И шоком было признаваться себе в таком. Собрав всю волю в кулак, я продолжил чтение. Боже, как это было страшно! Кажется, всего я навидался за годы совместных с Холмсом расследований, и какие только признания нам не привелось выслушать. Но почему-то письмо Бэдфорта вызвало у меня дикую мешанину чувств, так что сердце выстукивало неровный ритм, и я подумал: не принять ли мне чего-нибудь от греха? И жалко было этого дурачка, и ужасен он был в этом своём упрямстве и нетерпимости. Нет, я понимал его чувства, понимал, как он был оскорблён. Но вот читал я, как он дотошно описывает свой разговор с Рональдом, и видел вовсе не извращенца и мерзавца, а вполне симпатичного молодого человека, дружелюбного, расположенного к сэру Уилфриду, и так же загнанного в угол обстоятельствами. И как можно было хладнокровно пустить ему при этом пулю в лоб? Кто дал Бэдфорту право судить и карать? — Дайте, — Холмс протянул руку, когда я закончил чтение, — дайте мне это… Очень редко он позволял себе, чтобы мимика выражала его чувства. На лице у него была смесь отвращения и, как мне показалось, душевной боли. Он взял листы и ещё раз пробежал глазами написанное. Затем свернул письмо и положил в конверт. — Что ж, в одном Бэдфорт прав: это нужно использовать только в крайнем случае. Холмс встал, подошёл к секретеру и запер письмо в один из ящиков. — Давайте нанесём последний визит леди Сесил, — произнёс он, надевая сюртук. Не возражая, я быстро собрался и последовал за Холмсом. Он спрятал письмо, а значит, не собирался обсуждать его с леди Сесил. Тогда зачем мы туда ехали? Может быть, обсудить вопрос об адвокате Морана? Когда мы подъехали к особняку, Холмс почти бегом бросился к дверям, чуть только оказался на мостовой. Я поспешил за ним. Мой друг взлетел по лестнице, мимо онемевшего Мартинса, на второй этаж. — Это вы послали анонимное письмо Бэдфорту, миледи! — заявил он с порога, ворвавшись в кабинет леди Сесил. Миледи подняла глаза от книги и посмотрела на моего друга. — Бэдфорту? — переспросила она. — Посылала, да. — Сэр Уилфрид покончил с собой. Леди Сесил деловито положила между страниц закладку. — Да, я прочла в газетах. Бедняга. Как глупо с его стороны, правда? — произнесла она с образцово-показательными интонациями настоящей леди и любезной полуулыбкой. — Ведь не было никаких доказательств его вины. Холмс на секунду тронул меня за руку, призывая к молчанию. Но я и так не собирался возражать этой женщине. — Не было, — подтвердил Холмс, рассматривая леди Сесил, как какой-то редкий образец ядовитого растения. — Понимаю, что вы могли ненавидеть своего сына, но что вам сделал этот молодой человек? — Ничего, — леди Сесил пожала плечами. — Марджери — девочка умная, она мне нравилась, и думаю, что мы бы поладили. А Уилфрид… Что Уилфрид? Для меня он ничего не значил. Да, я послала ему анонимное письмо, но разве это был призыв к убийству? Ему было достаточно припугнуть Рональда, и только. А он вздумал играть в благородного мстителя. Впрочем, Уилфрид сделал одно доброе дело — у майора теперь нет шансов, правда? Холмс, встряхнувшись, словно пытался развеять какой-то морок, прервал своё созерцание леди Сесил. — Думаю, нам лучше уйти, — сказал он мне. — Вы правы, — кивнул я. Мы уже повернулись к дверям, когда позади нас раздался чуть зазвеневший от обиды голос: — Мистер Холмс, позвольте задать вопрос? Мы обернулись к леди Сесил. Она стояла с той же безмятежной улыбкой на лице. — Да, миледи? — произнёс Холмс. — Вы так защищаете майора, вы так переживали за Рональда. Мне любопытно. Право, мне очень любопытно. Вы из того же теста? А ваша матушка вас одобряла? Она радовалась, что у неё такой сын? Я увидел, как Холмс побледнел, но драгоценные секунды шли, а он не возражал. — Боже, какой бред, — произнёс я, глядя на леди Сесил. — Идёмте, Холмс. Это уже проблема для специалистов иного рода, чем мы. И прежде чем вслед нам разразилась буря, я вывел Холмса из комнаты, взяв его за локоть. Мы проехали в молчании до поворота, когда я не выдержал и выпалил: — Интересно, она спит по ночам? — Вероятно, — промолвил Холмс тихо. — Ну, а почему Бэдфорт должен был что-то для неё значить? Ах, доктор, это только в идеале мы все друг другу ближние. Конечно, это была глупость с её стороны, написать анонимное письмо. Умнее было бы поговорить с майором, да только такой разговор, по мнению леди Сесил, был ниже её достоинства. — Опять никто ничего не узнает, и майору придётся рассчитывать только на ваши показания в суде по поводу гильзы. Думаете, что этого будет достаточно? — спросил я. — Лестрейд не любитель публичных скандалов с участием благородных семейств. Думаю, он вообще жалеет, что это дело поручили ему. Конечно, если присяжным мои доказательства покажутся неубедительными, то придётся использовать письмо. Знакомые приметы показывали мне, что Холмсу сейчас больно. Он был спокоен, речь его звучала размеренно. Но говорил он слишком тихо и не смотрел в мою сторону. Чем ближе мы подъезжали к дому, тем мрачнее становился Холмс. Пришлось ждать, не в кэбе же объясняться? Но когда мы вошли в прихожую, Холмс не стал снимать пальто — так и поднялся в гостиную. — У меня есть ещё одно дело, — пробормотал он. — И меня с собой не берёте? — я улыбнулся, стараясь, чтобы мой голос звучал непринуждённо. — Право… Ничего интересного, Уотсон. Мне нужно поговорить с адвокатом майора ещё раз… — Это не может потерпеть до завтра? — Наверное, да… Тут уж я не выдержал, подошёл к Холмсу, снял с него пальто и пошёл вниз вешать его. Миссис Хадсон я предупредил, что Холмс переутомился во время расследования, так что мы вряд ли будем обедать, но вот ужин я его заставлю съесть. Если кто придёт, то нас ни для кого нет, и это не обсуждается. Вернувшись в нашу квартиру, я запер дверь. — Вы что? Зачем? — Холмс стал выказывать первые признаки нервозности. Я подвёл его к дивану и усадил. Он посмотрел на меня и взгляд его «поплыл». — Что с вами? — спросил я, наклонившись к нему. — Вам плохо? — Вы не поняли, Уотсон? — спросил Холмс свистящим шёпотом. — Вы не поняли, что леди Сесил была права, задавая свой вопрос? Я только вздохнул и покачал головой. Молча поднялся к себе, думая о том, что почти все успокоительные содержат опиаты, и вернулся уже со стаканом. — Выпейте-ка это, и не спорьте, — промолвил я тоном, не предполагающим возражения. Холмс выпил и рассмеялся. — Валерьянка… Господи… Он наклонился вперёд и закрыл лицо ладонями. — Что же вы вещи-то не идёте собирать, Уотсон? — простонал он. — Врачебная этика не позволяет? Не умру я, не беспокойтесь! До сих пор как-то жил ведь! Я сел рядом с ним. Право, не знал я, плакать мне или тоже истерично смеяться? Посмотрел на его склонённую голову, на сгорбившиеся плечи. Провёл ладонью по волосам, быстро огладил его плечи, обнял, прижимаясь щекой Холмсу между лопатками. — Боже мой… не надо… — Холмс вздрогнул и напрягся. — Я, правда, как-то привык. Научился… Себя сдерживать научился… Я прислонился к спинке дивана, так и не разжимая объятий и привлекая Холмса к себе на грудь. Он не плакал, но язык у него заплетался, и он опять стал дрожать, как в тот вечер, когда вдруг решился на откровенный разговор со мной. — Тише, — прошептал я и принялся гладить его по голове, по лицу, — тише… Всё будет хорошо. Мой дорогой. Всё будет хорошо. Издав надрывный вздох, Холмс обнял меня, вцепился, прижался так, что дыхание перехватило. Я прикоснулся губами к его лбу, а потом вдруг со мной что-то произошло, рухнули последние барьеры, хотя мы оба ни слова не сказали о чувствах. Это было и так понятно. Без слов. Запустив пальцы в волосы на его затылке, я запрокинул ему голову, покрыл быстрыми поцелуями лицо, чувствуя, что Холмс даже дышать перестал. У него так колотилось сердце, что мне, врачу, стало не по себе. — Не смогу… Больше без этого не смогу… — чуть слышно всхлипнул он. — И не надо, — прошептал я в ответ, поцеловав его в губы. Он ответил. Силы небесные, он не то, чтобы ответил, он постарался ответить. Бедный мой, он целоваться-то не умел, можно сказать. Я решительно прижал Холмса к себе и поцеловал его так глубоко и страстно, как только мог. Холмс тихо застонал и вдруг обмяк у меня в объятиях, так что я даже испугался в первое мгновение. Но вот он опять сомкнул ослабевшие было руки. Дрожь его прекратилась. А когда поцелуй прервался, Холмс спрятал лицо у меня на груди. Счастливо улыбаясь, я продолжал гладить его затылок, шею, плечи, не останавливаясь ни на секунду. Холмс что-то прошептал. Кажется, «милый мой». От одного только «кажется» я чуть не заплакал. — Ляжем? — прошептал я. — Вы совсем вымотаны, мой дорогой. Идёмте ко мне. — Почему к вам? — пробормотал Холмс. — Элементарно, старина. У меня шире кровать. Он тихо засмеялся, поднял голову и посмотрел на меня. Взглядов друг друга мы не выдержали оба и в едином порыве прижались щекой к щеке. Оказавшись у меня в спальне, куда мы непонятно как добрались, мы ещё долго путались в одежде, цеплялись друг за друга, прижимались друг к другу, пока не осталось на обоих ни единой нитки. Конечно, мы были слегка возбуждены, но слишком вымотаны, да и вся ночь была впереди, и целая жизнь. Я почти задохнулся от восторга, когда мы легли наконец, и я почувствовал рядом крепкое горячее тело. Но во сто крат сильнее я чувствовал любовь к моему дорогому другу, к единственному мужчине в моей жизни. Я лёг повыше, а он так уютно устроился у меня на плече, и было в том столько доверия, что я не выдержал и прослезился. Это был наш мир, наша жизнь, которая не касалась никого за стенами этого дома. Мы вполне были способны на то, чтобы позаботиться друг о друге и уберечь от ненужных горестей, а кто там что думает о таких, как мы, — мне было уже абсолютно наплевать. Единственное, что имело значение, это то, что мы вместе, что никто из нас больше не будет одинок. Я шептал всё это Холмсу, пока его дыхание не стало ровным, пока он не уснул у меня на плече. День ещё не закончился. Впереди ждали вечер и длинная осенняя ночь.

* * *

Ложась с ним в кровать, я чувствовал себя смелее. Проснувшись ночью, в первое мгновение испугался. Ничего общего с приличиями супружеской постели — я обнимал нагого мужчину, бывшего моим другом много лет. Я обнимал его бесстыдно, позволяя чужому колену протиснуться между моих ног. Я подумал, что теперь при случае мы сможем вот так засыпать рядом, и меня бросило в жар. Днём, когда мы одни, я буду обнимать его, буду держать за руку. Вот так просто подойду к нему, заключу в объятия. Он дал мне на это право. Столько лет я смотрел на него с восхищением, ловил каждое слово одобрения, ставил его на пьедестал, не подозревая, что он нуждается во мне так же сильно, как я в нём. Возможно, покажется странным, что я пытался логически обосновать следующий шаг, но не настолько, если учесть, что вот сейчас уже получил от судьбы необыкновенно драгоценный подарок. Я был готов пойти дальше, если Холмс захочет, или удовольствоваться лишь такой близостью, если ему будет угодно. О чувствах друга я теперь знал, но ничего — о его потребностях. А чего хочу я сам? Влечение боролось во мне с въевшимся в разум пониманием близости, как долга. Слова мелькали в разгорячённом мозгу, и всё чаще звучало одно — «познать». Оно, право, чудесно — человек, которого я неожиданно для самого себя стал поглаживать в темноте, казался почти незнакомцем — только запах я чувствовал привычный. Ладонь была сейчас моими глазами, открывая неизведанные линии чужого тела. Мужчина рядом со мной был худощав, но крепок. Гладкая кожа стройной спины сменилась на пояснице мягким пушком. Я улыбнулся от внезапного желания шалости — не спи Холмс сейчас, я бы откинул одеяло, уложил его на живот и подул на поясницу. Слишком увлёкся я своими исследованиями, и как-то само собой получилось, что моя ладонь очертила подтянутую ягодицу и верх стройного бедра — со впадиной. Я почти не видел, зато много чувствовал. Холмс проснулся. Он задержал дыхание и замер, будто боясь пошевелиться. Моя рука дрогнула только на мгновение, но не остановилась. И его замешательство длилось тоже долю мгновения — он прижался ко мне теснее, обхватил за шею и мягко потянул на себя, ложась на спину. Поцелуев очень скоро стало не хватать, и боюсь, что в голове моей наступил полный сумбур — представляя, что именно нужно делать, я не мог выбрать — как. Быть ли мне терпеливым и нежным, или дать себе волю? Глупо мучиться такой неопределённостью, когда чувствуешь, как чужие пальцы с силой вдавились в кожу на твоей спине, когда чужие губы обхватили твой язык и посасывают его. И уж вдвойне глупо, слыша самый чудесный звук, какой только можно себе представить в устах обожаемого человека — стон наслаждения. Холмс оказался смелее, опустил руку и дотронулся первым, погладил, заставляя застонать ему в рот. Зная теперь, что делать, я устроился сверху, обхватывая ладонью и соединяя обе наши жаждущие плоти в одну. Губы Холмса остались вне досягаемости, я припал ртом к его шее, слушая, как стоны становятся громче. Я чувствовал, как трепещет жилка на его шее, как дёргается кадык. Что за мысли мелькали у меня в голове, какие планы! Смогу ли я завтра вспомнить о них и не залиться краской стыда? Если раньше я радовался темноте спальни, то теперь я проклинал её — мне так хотелось видеть лицо Холмса. Но и его шёпот сводил меня с ума. Не верилось, что это мой всегда скрытный замкнутый друг. Стоило мне наклониться, как тонкие пальцы зарывались мне в волосы, горячая сухая ладонь судорожно принималась шарить по моему телу. Хриплый голос шептал бесстыдные, чудесные, невероятные вещи. Холмс пытался сдерживаться, он даже укусил свою руку, чтобы не слишком шуметь, а только выгнулся подо мной, дрожь пробежала по его телу, дыхание перехватило. На мои пальцы толчками брызнуло мягкое семя, и Холмс издал глубокий стон удовлетворения. Впервые в жизни я прочувствовал, что подарил любимому человеку подлинное наслаждение — одна только мысль об этом заставила пальцы на ногах поджаться, странная дразнящая волна прокатилась вверх по телу до корней волос. По старой привычке я кончил молча, а Холмс довольно простонал за меня. Поцеловав его пересохшие губы, я попросил одну минуту и слез с кровати. Зажёг свечу и обомлел. Шерлок лежал, перепачканный семенем, растрёпанный, с пылающими щеками, но в глазах его светился доселе незнакомый мне огонь. Он с улыбкой наблюдал за моим смущением и в желтоватом сиянии свечи казался совсем мальчишкой и таким обновлённым. — Боже, как я счастлив! — вырвалось у меня.