Правда о сэре Рональде

23 декабря 1893 года Шерлок Холмс Вчера нас посетил Моран. Он заходил прощаться перед своим отъездом во Францию. Мне удалось добиться оправдания майора, присяжные вняли моим доводам, а нежная душевная организация Лестрейда не пострадала. Хотя когда он узнал о письме и прочитал его, то разговор с ним чуть не вылился в полный разрыв всяческих взаимоотношений между нами. Но всё же инспектор обладает известной долей здравомыслия. Пошумев, он согласился, что лучше, если эта исповедь не будет прочитана нигде, кроме стен моего дома. Да и содержание письма показало Лестрейду, что Моран, конечно, наиболее невинный персонаж в этой истории. Он не стал упрямиться, не пытался скрыть или подтасовать улики. Видимо, возможность пользоваться моей помощью для него важнее амбиций. Впрочем, Уотсон не зря его сравнивал с хорьком. Лестрейд не был бы Лестрейдом, если бы не оставил последнее слово за собой. И когда майора выпустили, инспектор стал ему непрозрачно намекать, чтобы тот поостерёгся. И Моран решил уехать. Кажется, он получил некоторое дополнительное вспомоществование от леди Сесил, что было нетрудно устроить, потому что майор читал письмо сэра Уилфрида. Читал ещё в тюрьме, и тогда обещал, что на процессе ни словом не обмолвится о своих отношениях с Рональдом Сесилом, благо Лестрейд состряпал дело так, что речь шла о карточных долгах и шулерстве. Но после того как майор вышел на свободу и стал мишенью для излишнего внимания со стороны инспектора, да ещё был вынужден покинуть свой клуб, я лично не осуждал его за то, что он решил пополнить свой счёт перед отъездом. Морану хватило ума требовать сумму в пределах разумного. Во Франции он мог бы замечательно устроиться во всех смыслах. Итак, мы приняли майора, и даже не без удовольствия. Для стороннего наблюдателя этот вечер стал бы, возможно, поводом для ироничных замечаний. У доктора с Мораном нашлись общие темы для разговора. Они вспоминали Индию и армейскую службу. Как выяснилось, майор тоже воевал в Афганскую и как раз после той кампании получил повышение. Я видел, что бывшего офицера в Моране Уотсон целиком одобрял. Когда же разговор перешёл к жизни сугубо штатской, мой дорогой друг несколько насторожился. Боюсь, что я имел неосторожность показать, что человек этот мне интересен. Откровенно говоря, я понимал беднягу Сесила. От майора можно было потерять голову как от мужчины. Но свою-то я уже давно потерял. Перед тем как уходить, Моран посмотрел на нас обоих и сказал: — Я ещё при первой встрече понял, что вы пара. Мы не стали его разуверять. Моран всё же был свой, и перед ним было глупо отрицать очевидное. — Счастья вам, джентльмены, — прибавил он, попрощавшись. Он сказал это таким серьёзным тоном, что мой доктор сменил гнев на милость и пожал майору руку. — И всё-таки он авантюрист, — проворчал доктор, когда Моран ушёл. — Да, если бы он направил свой ум на преступления, он бы представлял определённую опасность для общества, — улыбнулся я. Пока миссис Хадсон убирала со стола, мы с доктором чинно сидели в креслах у камина, над которым висела гирлянда из хвои и остролиста — вчера я лично прибил её обойными гвоздиками. Это обстоятельство вызвало большое удивление нашей квартирной хозяйки, так как раньше я не любил все эти праздничные финтифлюшки. Стоило миссис Хадсон уйти, пожелав нам доброй ночи, как мы тут же пересели на диван. Мы всё чаще сидели по вечерам на нём. Вот уже больше месяца, как мы с моим драгоценным Уотсоном неспешными шагами продвигались по стезе порока. И стезя эта вызывала у обоих исключительно желание исследовать её и дальше. Что касается чувств, то я впервые в жизни был по-настоящему и безоговорочно счастлив. Наконец-то накануне своего сорокалетия я мог дышать полной грудью и жить. Бывает, что при хорошем и редком стечении обстоятельств любовь заканчивается дружбой. В нашем случае из дружбы родилась любовь. Мы знали друг друга, казалось, совершенно и уже давно притёрлись, давно сжились с недостатками и слабостями друг друга. Если бы меня спросили о тех кирпичиках, из которых строилось моё счастье, о каких-то реальных вещах, я бы, наверное, в первую голову подумал о возможности смотреть на любимого человека не таясь. О, конечно, мы бывали осторожны на людях, тем более что наша всегдашняя манера общаться друг с другом с налётом иронии нас спасала. Но когда мы оставались одни, я чувствовал себя школьником, отпущенным на каникулы. Вторая вещь — это то, что я отдал Уотсону в нашей паре безоговорочно ведущую роль. Он однажды рассказал мне о своих размышлениях по поводу распределения ролей в нашем, тогда ещё дружеском, союзе. В сущности, так и оставалось, да и незачем было менять уже устоявшийся уклад. Но если использовать метафоры доктора, касающиеся меня, то можно сказать, что я опять обрёл свою раковину. Теперь мне не нужно было душить свои эмоции в зародыше, искать какие-то радикальные меры, чтобы снять накопившееся напряжение. Уотсон порой посмеивался, что я раньше никогда не был таким послушным пациентом, особенно когда речь заходила о моих нервах. И главным успокоительным являлся диван. Я никогда не мог раньше предположить, что мне так не хватает прикосновений. Но это становилось уже традицией, как раньше традицией было совместное сидение в креслах с трубками. Уотсон удобно устраивался в углу дивана, я — рядом, и приваливался спиной к его груди. И когда он меня обнимал, то весь мир переставал существовать. Войди в этот момент в комнату миссис Хадсон и вздумай она спалить при мне подшивки «Таймс» или мои альбомы с вырезками, я бы и бровью не повёл. И мы разговаривали, более того — мы разговаривали о нас. Нельзя сказать, что это были всегда лёгкие разговоры, но я как-то смог, напитавшись теплом моего друга, под мягкое поглаживание руки, внятно и более или менее спокойно рассказать ему о своей юности, об отношениях с родителями, с братом. С Майкрофтом я пока что не виделся, несмотря на все уговоры Уотсона. Он, конечно, всё поймёт, а я не готов. Нет… Уотсон недоволен мной в этом вопросе и пытается убедить меня, что я должен окончательно порвать с прошлым. Наверное, у него это получится… … И вот ещё — люблю, когда Уотсон целует меня в лоб. Итак, мы уже успели угнездиться на насиженном месте, облачившись в халаты и избавившись от воротничков и галстуков, когда Уотсон неожиданно сказал: — Не уверен, что смогу в ближайшее время написать хоть один рассказ о наших приключениях. Даже о прошлых. — Понимаю, — улыбнулся я. — Но один рассказ вы всё же напишите, даже если не сразу его опубликуете. — Какой же? — Как какой, старина? Вы же утопили меня в водопаде, забыли? Так извлеките меня оттуда наконец, — хмыкнул я. — Там ужасно холодно и сыро, и рыбы уже успели обглодать меня до скелета. — Холмс! Ну что это такое? — возмутился доктор. — Но вы правы. Написать нужно. Хотя не знаю, как вас оттуда извлечь. — Да, вы старались, — рассмеялся я. — Надо перечитать сей опус — может быть, удастся найти зацепку. Уотсон тронул меня за руку. — Можно я сделаю из Морана злодея? Приподнявшись, я удивлённо посмотрел на доктора. — Милый мой, да за что же? — А не нужно ему было так на вас смотреть. — Как? — Так, — глаза Уотсона смеялись. — Особенно сегодня. — Даже если мне не убедить вас, что вы ошибаетесь, вы же знаете, что сам я невинен пред вами, как агнец. Уотсон покачал головой и поцеловал меня. Поцелуй настолько затянулся, что я пробормотал, немного запинаясь, когда меня отпустили: — Сейчас разве не слишком рано? — Ничуть, — Уотсон бросил взгляд на часы на каминной полке. — Самое время лечь в постель. — Слушаюсь, — ответил я тихо. — Только сначала посмотрите, что у вас в кармане халата. Издав удивлённое восклицание, доктор извлёк из кармана два билета. Они были на двадцать шестое. — О, Холмс! Альберт-холл, симфонический концерт из произведений Мендельсона. Спасибо, мой дорогой. И я получил свой любимый поцелуй. Послесловие Приписано рукой доктора с пометкой: «некоторые подробности дела Рональда Сесила». Леди Сесил умерла в 1897 году от сердечного приступа. Майор Моран живёт в Париже и вполне доволен всем. Если нам с Холмсом случается бывать во французской столице, чтобы просто отдохнуть от Лондона, Моран по старой памяти неизменно помогает нам найти жильё с наибольшими удобством и уединением. Леди Марджери долго болела, лечила нервы. После смерти леди Сесил она получила в наследство изрядную сумму, и это помогло ей, в конце концов, удачно выйти замуж. По иронии она вышла за владельца адвокатской конторы — той самой, где работал её покойный брат. Со своим будущим мужем, вдовцом с двумя дочерьми, леди Марджери познакомилась на одном из швейцарских курортов.