Кошка примет к сведению

Честно? Ну... я не то чтобы ожидаю, что квартира Саймона будет утомительно пахнуть кошками и с каждой доступной поверхности будет свисать по несколько пушистых задов, но, так скажем, я бы этому не удивился. А теперь глава из прозы жизни: у него самое обыкновенное жилье. Я стараюсь принюхиваться не слишком очевидно, но пахнет оно... отдаленно - чаем. В основном - лекарствами. Стерильный ершистый запах, мучнистая резина в вакуумных упаковках, ватки и инъекционные растворы. Неоновая дуга этого запаха присаживается мне на горло под самым подбородком. Нет, говорю я себе. Прошло достаточно времени, успокойся, пожалуйста, не сейчас. Все синеватое, голубоватое, сероватое, беловатое - прохладные комнаты, похожие на нутро приливной волны. Я верчу головой по сторонам, пока Саймон неловко топчется рядом. - Что скажет художник? - вдруг спрашивает он, застигнув меня врасплох этим вопросом. - А что художник должен сказать? - отвечаю я, и последнее слово чутка приподнимается на дыбы от повышенной концентрации "ну-ответь-как-художник", пришедшейся на последнюю неделю. Саймон пожимает плечами, как школьник на своей первой научной ярмарке, уже восьмой представляющий в качестве проекта модель вулкана - и это только в первом ряду. Прежде чем я успеваю найтись с более подробным ответом, белой лозой поднимается с пола гибкая длинная тень Зои. Она такая верткая и стремительная, что сначала мне кажется, что мы наблюдаем полтергейстскую инвазию и это какая-то скрученная наволочка левитирует по спирали, увивая ногу Саймона. Только потом я различаю хвост, уши и два желтых, как колдовские кабошоны, глаза. Она вскарабкивается по его штанине выше и выше, минует поясницу, ребра, цепляется за рукав и наконец, обернувшись вокруг его загривка, занимает шаткую позицию на Саймоновом плече (ему для этого приходится пригнуться, как мультяшному похитителю драгоценностей). Так она и висит на нем, как вызывающее боа, и клянусь, ее цитрусовые глаза говорят мне: "Мое". Перебарываю желание фыркнуть: вот еще буду я тягаться с кошкой за внимание человека, которого знаю по трем-четырем неловким диалогам. Зои скуласто потирается Саймону об ухо, и он нежно ловит ее мордочку ладонью, носом вмазывается ей в щеку. Она мурлычет, как большинство уличных кошек: трескуче и очень тихо, "я-конечно-мурлычу-но-не-думай-что-я-не-перегрызу-тебе-спинальные-канатики, парень" - такой тип мурлыканья. Специфический. И все еще семафорит: "Мое". Пока Саймон не смотрит на меня, я показываю Зои язык. Мне нечего сказать тебе, Кирен Уокер. Вот и здорово. Вот и молчи. Болезная Фрэнки спит на продолговатом шоколадно-пепельном диване. На ней нежно-лиловая попонка в мелких желтых цветочках, и эта картина вызывает во мне микрошквал какого-то иррационального тронутого сострадания. Одна из общих черт у нас с Эми - какая-то оголтелая склонность к частичному одушевлению окружающих предметов: мы оба, например, извиняемся перед мебелью, если случайно что-нибудь заденем, и чувствуем себя адски неловко, если предпочли, скажем, один шарф другому. Для нас обоих вещи - достаточный проводник и накопитель эмоций, и где-то на заднем плане десятичной полупрозрачной мысли я представляю себе, как жутко выглядела бы эта попонка с утрированно миленькими цветочками, если бы Фрэнки все-таки умерла. Наверное, примерно так же, как и моя дурацкая кепочка времен третьего класса с вышитыми на ней Чипом и Дейлом - если бы мне в жизни (скорее в попытках с нею расстаться) повезло чуть меньше. Я знаю, что папа хотел выкинуть ее, когда выяснилось, что жить я все-таки буду, потому что папа теперь всегда в той или иной степени будет ожидать, что я завершу начатое. Мама ему запретила. Трогать эту кепочку. И, честно слово, в какой-то степени такое странное непрямое доверие - лучшая поддержка, которой я только мог бы удостоиться как неудавшийся резчик по венам. Это не лучший психологический ход, но иногда, когда мне не хватает сил и совести думать о себе, я думаю о маме с папой и о том, как по меньшей мере один из них верит в то, что больше я ничего такого не предприму. Это помогает. Между Фрэнки и спинкой дивана зажато еще одно пушистое тело, и когда Саймон бережно поднимает мяклую кошку на руки, я признаю в теле большеглазого Генри. Развалившийся на спине, по-барски поджавший лапки, он встряхивается и тревожно взмякивает, когда осознает отсутствие Фрэнки. Встопорщивает усы, пристально смотрит на меня, встряхивается еще раз. - Переживает за нее, - убийственно нежным голосом усталого натуралиста поясняет Саймон. Зои уже успела покинуть его плечо. Аккуратно удерживая Фрэнки всем предплечьем, другой рукой Саймон берет обычный домашний ковричек, какие еще иногда используют заместо покрывал на небольших креслах и кушетках. Он просит меня сесть на диван и кладет мне на колени расправленное покрывало. Сверху укладывает Фрэнки: она тяжелая, теплая, безвольная и грустная, и я понятия не имею, куда девать руки, можно ли ее погладить и станет ли ей от этого легче. Пока я мучаюсь, Саймон ловко заматывает ее в покрывальный кокон. Наружу торчит только грустная сонная мордочка и пушистая кремовая холка. Он оставляет меня с Фрэнки на руках в человеко-кошачьей репрезентации Пьеты, уходит куда-то, погремывает и шуршит коробками и возвращается со шприцом. Я смотрю, как он ласково разгребает Фрэнки топлено-молочную шерсть на загривке, как защипывает кожу щепотью и приподнимает - будто маленькая меховая гора встает между ее острых лопаток. Дома Саймон в футболке. Для меня это - очень близкое, сравнительно небольшое расстояние между мной и человеком, от которого при первой встрече не ожидаешь ни такой социальной неловкости, ни таких бицепсов, и мне отчасти странно, что большую часть времени я смотрю не на его руки и плечи, затянутые темно-синим "VOLCOM STONE" хлопком, а на короткие едкие полоски розовых шрамов внутри его предплечий. Они уползают в ямки его локтей, как маленькие подземные змейки, и иногда показываются чуть выше. Я думаю о том, сколько раз большой палец Саймона делал это движение. Сколько раз поршень выдавливал из себя огнеликого драконыша - да так, что не задвинешь его обратно. Фрэнки абсолютно неподвижна, ее лоб тяжело примят к моей руке. Саймон откладывает шприц и с сосредоточенным видом начинает бережно разминать кошке холку, как будто перебирает пальцами тончайшие чайные листочки. - Ей настолько плохо? - шепотом, будто боясь разбудить кошку, спрашиваю я. - Нет, просто не до конца отошла от наркоза, - отвечает Саймон одними губами и тянет ко мне обе руки. - Можно? Маленькая молния начинает разряжаться в моем собственном загривке и стекает волнительно в копчик. - Чего? - тупо говорю я и пялюсь на него во все глаза, борода и две широкие стрелы рук и перечеркнутая ребристой эмблемой грудь и он что хочет меня обнять? - Фрэнки, - с опаской уточняет Саймон и чуть склоняет голову к плечу. А. Ах да. Ну да. Это же классический... исход любой истории про кошатников. Как в той рекламе кошачьего корма, где леди думает, что мужчина ее вот-вот поцелует, но на самом деле у них с его кошкой просто пришло время вечерних милований носиком в носик. И давайте не будем уточнять, почему я решил, что Саймон собирается что-то там... со мной... делать. Я беспомощно поднимаю руки. Саймон забирает кошку, снова подхватывает ее под задние лапки, гладит ей шею, щеку, потом, совершенно не стесняясь меня (а надо?), трепетно чмокает ее в лоб, и острота момента такова, что у меня малость слезится что-то в горле. - Хочешь остаться на чай? - вдруг произносит Саймон четко и деловито, смотрит на меня с прямотой шпалы из-за пушистой кошачьей манишки. Я улавливаю туманную отсылку к нашему последнему (или первому) чаепитию, которое не вышло особенно ловким, но все равно подкинуло нам эмоциональных приобретений. Мне резко становится некуда деть руки. Почесал бы в волосах, но боюсь, могу случайно оторвать себе голову. На чистом импульсе. Тут я вспоминаю об Эми и ее водяной катастрофе. Точнее (будь тут Эми, она бы меня поправила), раз уж мы живем вместе, то и катастрофа тогда уж получается нашей. Началось с того, что у нас засорилась раковина в ванной комнате, и Эми, засучив рукава, с видом заправского сантехника полезла чистить сифон. Я заподозрил неладное после того, как она разобрала все, а потом собрала обратно, но у нее все равно (классика! sic!) осталась одна лишняя деталь. "Эми, - сказал я, - я почти уверен, что если ты это откуда-то вытащила, то и при обратной сборке это надо куда-то засунуть", и из-под этих моих слов, как из-под величественного театрального занавеса, закрывающим аккордом вырвался всамделишний потоп. Мы ползали с тряпками, подставляли ведра, попытались приставить красный лаковый полозок, похожий на вентиль поворотного крана, обратно к трубе. Хлестать перестало, но продолжало с упоением подтекать. Тогда я покинул Эми, потому что вспомнил, что обещал Саймону помочь с уколом. А теперь вот... - Прости, - говорю я на автопилоте, - я не могу. Саймон кивает. Я понимаю, что он и не ждал другого ответа, и мне хочется втянуться в пространство между диванными подушками и спинкой. Тем более что Саймон вдруг добавляет: - Я имел в виду просто чай, если что. Он укладывает Фрэнки обратно на диван и избегает смотреть на меня. - О, - тупо говорю я, - я понял, просто... Черт, у нас с Эми небольшой катаклизм случился. Мы немного разломали трубу в ванной, устроили потоп и пока не поняли, как вернуть все назад. И я сказал ей, что отлучусь на минутку, а потом вернусь и помогу. И вообще-то я был бы рад остаться на чай, - чем больше слов из меня вылетает, тем краснее я становлюсь, это надо как-то остановить, - просто... в другой ситуации. Если ты вдруг еще захочешь, когда-нибудь, то... да. Оуухххххх. Это всегда отдельный вид реплик. Она звучит хоть сколько-нибудь пристойно в твоей голове, но высунь ее на языке - и получается уродище несусветное. Что я несу? Я пытаюсь кинуться в Саймона заискивающим взглядом, но он пялится на потолок, сдвинув брови. Я догадываюсь, что он, наверное, ищет следы потопа - темное драматичное пятно на потолке, как в японском хорроре, или реку, спускающуюся по обоям. - Нет-нет! - спешу заверить его я. - Там все... не настолько плохо. Пока что. - Хорошо, - говорит Саймон и смотрит на меня слишком пристально, чтобы я расстался с желанием диффундировать в диван. - Тогда не буду тебя задерживать. Спасибо большое за помощь, Кирен, - он странно отводит одну руку в сторону, как вдохновенный пастырь, - она неоценима. Будто он говорит о том, что я ему руку там новую сделал... или бороду бесплатно подровнял... или не знаю... - И я захочу, - говорит он, провожая меня до двери. - Это я про чай. Хорошо, что вы пояснили, мистер Борода. Бормочу: - До завтра... Я, кажется, готов взлететь сквозь этаж на тяге румяных щечек.

***

Знаете, что самое вероломное? То, что за те десять (пятнадцать? тридцать? НЕВАЖНО, все равно слишком МАЛО) минут, пока я отвергал приглашение на чай-который-честное-слово-просто-чай-и-никто-не-будет-лезть-к-тебе-в-штаны-если-ты-не-захочешь, Эми уже притащила нашего ошалелого консьержа чинить нам трубу. Консьержа зовут Филипп Уилсон, он вроде бы неплохой человек, но всякий раз, когда он видит Эми, у него становится такое лицо, как будто он на самом деле крохотный аркиллиец, использующий в качестве средства передвижения механический костюмчик человека, и где-то внутри у него засбоил контакт. Похожей особенностью иногда обладает асимметрическое несвятое лицо Саймона... Ладно, подумаю об этом позже. - А нам все починили, - хвастается Эми. Филипп Уилсон с видом фермера, чью корову только что засосало сияющим лучом в летающую тарелку, восседает на стуле посреди гостиной, сжимая в ручищах одну из цветистых чашек Эми. Ясно, активируется мой внутренний зануда, значит, у кого-то сегодня все-таки был чай... - Здорово, - отмороженно говорю я, - спасибо большое. Я сажусь рядом с ними, получаю от Эми чашку и половинку пончика в блестящей клубничной глазури, вслушиваюсь в их разговор (90% реплик - Эми, 10% реплик - мычание в разных градациях восхищения Филиппа), не принимая в нем участия, и думаю, как бы пахло дома у Саймона, не будь там сегодня столько лекарств.