Кошка примет к сведению

Итак, ближе часам к одиннадцати чаепитие Эми и Филиппа перемещается за пределы нашей квартиры, а я остаюсь в гордом одиночестве и отчаянно стараюсь не чувствовать себя брошенкой: примерно так начинается ночь. Еще я виртуозно уворачиваюсь от мыслей о том, как Эми и Филипп сидят друг у друга на головах в его крохотной стеклянной сторожке на первом этаже. “Ну как, удобно?” - хочется позлорадствовать мне, но это во мне говорит маленькая обиженная личинка Уокера. Это мы проходили с семейным психотерапевтом, роль которого исполняла Джем (и у которой большая часть советов сводилась к “Ну и сиди тогда как глупенький и продолжай страдать”. частично выигрышно, частично разрушительно; слава богу, что это не ее официальная специальность...), так что эти мысли быстро заменяются другими: о том, как там Фрэнки. Я в курсе, что мало какое лекарство помогает моментально, но теперь я ощущаю себя соучастником, членом кошачьего таинства… отныне я часть всей этой попоночно-прививочной истории. Поэтому я должен быть в курсе. И еще потому, что Саймон там совсем один. И потому, что я отверг его приглашение на чай: виноватым я себя не чувствую, но ему все равно… сопереживаю, что ли. И, так как я известный мастер и выдумщик (приз “Худшая идея 2015 года” - когда я правда привязал себя веревкой за ремень штанов к багажнику нежно-мятного круизного велосипеда Эми, а сам встал на лонгборд. серьезно, она правда вырезала для меня из золотого картона кривую звездочку и написала на ней это, заставила меня расписаться, а потом сама приколола на мою крафт-доску рядом с нашей совместной фотографией, распечатанной из ее инстаграма), я решаю написать ему записку и сбросить ее на балкон. Потому что приходить к нему так, как он пришел ко мне (“А я на чай!”), я не могу, а телефона его не знаю (почему?) И я беру подаренный Эми блокнотик с отрывными листочками, в нижнем углу каждого из которых нарисована маленькая гипервеселая клубничинка, по пунктирной линии обрываю один листик и пишу в ярком карандаше 3В: “Привет! Это тебя Кирен беспокоит. Как, наверное, и всегда в случае падающих на твой балкон сверху вещей”. Задумчиво потыкиваю себя в подбородок тупым концом карандаша. Может, не я один его постоянно забрасываю. Вдруг кто-то, живущий еще выше меня, подумал, что это отличный способ познакомиться, и тоже бомбардирует Саймона всяким хламом? А мне, мстительно думаю я, удобнее всего. Н-да. Пишу дальше: “Я просто хотел узнать, как Фрэнки. Если, конечно, есть какие-то подвижки. Но даже если нет - все равно. Надеюсь, она в порядке. И ты тоже. Напишешь мне?” Пьяной какой-то рукой я приписываю в конце записки свой номер мобильного и на вихляющих ногах иду на свой собственный балкон, попутно подумав о том, как это иронично: в начале общения я весь был покрыт настроениями в духе “номер мой тебе? Не будет тебе меня и моего номера!”, и вот я уже сам буквально пихаю его Саймону в нос, еще и клянчу смску или звоночек. Но вот я прихожу на балкон. Вот я свешиваюсь между открытых оконных створок, одной рукой вцепившись в перила. Вот я по дуге склоняюсь к зовущему темному лону. И Саймон, конечно же, стоит там. В смысле, на своем балконе. Просто расслабленно стоит, положив на парапет локти. Не смотрит наверх, ничего. Проветривается да в телефоне копается. Яркий белый прямоугльник экрана и силуэт его пальцев на нем. - Эй, - громко зову я, и Саймон вскидывается, как будто я застукал его за чем-то неприличным. - Еще что-то уронили, что ли? Глаза у Саймона делаются очень большими, как будто я не с балкона с ним болтаю, а по меньшей мере подлетел к нему на козлоногом пегасе или на ковре-самолете в пикантном восточном костюме. - Нет, - говорит он ошалело, задрав на меня голову. - Сейчас все будет, - прожевываю я деловито и, как полный остолоп, швыряюсь в него бумажным комком. Саймон открывает рот, зажмуривается, как в замедленной съемке, и получает прямо в закрытый глаз бумажкой. Бумажка падает к его ногам. Он какое-то время стоит, продолжая жмуриться, а потом с опаской приоткрывает один глаз. - Это что? - осторожно спрашивает он. - Записка, - говорю я и свешиваюсь еще чуть ниже. - Я очень глупый. Саймон все стоит с задранной головой. В профиль, небось, идеальная вертикаль. Наверняка красиво. Я раскачиваюсь около перил. - Ты не глупый, - вдруг сильно хмурится Саймон. - Чего за разговоры? И Кирен, пожалуйста, не перегибайся через перила так сильно. Швыряйся в меня кисточками и записками сколько угодно, но если ты сюда сам упадешь, думаю, травм не избежать. В моей голове крутится миллион мыслей и вариантов ответной реплики, одна дегенеративнее другой. “Значит, ты не хочешь, чтобы я упал к тебе на балкон?”, “Значит, хватит с тебя выхаживать травмированных животных, да?”, “Значит, ты за меня переживаешь?” У-ж-а-с. Поэтому я говорю просто: - Хорошо, - и становлюсь спокойно, выгибая вниз только шею. Саймон подбирает бумажку, расправляет ее и быстро прочитывает. Когда он поворачивает ко мне лицо, он улыбается, и другого слова, кроме как “лунный”, я к нему подобрать не могу (я не писатель, я художник, да и то… в общем, отстаньте). Хотя нет, могу. Можем снова хором: “красивый”. - С Фрэнки правда пока особых изменений не увидишь, - говорит Саймон, - но, думаю, ей скоро станет лучше. Прости, даже если напишу тебе это в ответной записке, вряд ли докину вверх. Я умно киваю, Саймон подхватывает это движение на миллисекунду позже. Так мы застываем, соединенные хлипким полудиагональным пунктиром от взгляда до взгляда. Два жирафа со слишком короткими для эволюции шеями. Скоро сгинем во мраке филогенеза. А до тех пор можно и повеселиться. Я с напускной важностью отставляю ногу в сторону, как для реверанса, хотя Саймон этого, конечно, не видит. - Мистер Монро, - говорю я, и мои интонации утвердительны, как и некоторые мысли в моей голове. О том, что его возня с кошками - это чудовищно мило (немного пугающе… но в большей степени мило), неумелые подкаты - чудовищно подкупающе (и неплохая смена статуса кво для меня и моей личной жизни), а борода - чудовищно горячо (слово “сексуально” я не произнесу никогда даже мысленно, простите). - Скажите мне одну вещь. И он поднимает брови, все еще очень лунный и очень красивый, и каждая полудуга, спрятанная мягко в его лице, говорит: скажу что угодно, любую вещь, что пожелаешь. Я глубоко вдыхаю и глубоко надеюсь, что не ошибся. Пожалуйста, пусть будет не как обычно. Пожалуйста. - А приглашение на чай еще в силе? - говорю я и с интенсивным дурацким кокетством, поставив локоть на парапет, подпираю рукой щеку. И - ох, ух, в а у, спасибо, с п а с и т е, - Саймон улыбается. Асимметричный кошачий король, веко на одном глазу опущено чуточку ниже, чем на другом, острый западающий рисунок скул, грустные губы, наморщенный лоб. З а ч т о. - Конечно. В любое время, - отвечает он так тихо и торжественно, что я едва различаю слова. - Тогда, - говорю я с аналогичной торжественностью, - я зайду. Прямо сейчас. Улыбка Саймона вздрагивает, как если ударить по дуге усыпанного колокольчиками бубна; угол ее изгиба становится круче, и по тому, как у меня захватывает дух (будто голубой великан собрал меня в наволочку и приподнял в кулаке над землей), я понимаю, что мистер Саймон Монро, он же мистер Борода, он же мой сосед снизу - ч у д о в и щ е. Чудовище говорит: - Пожалуйста. И слово окрашено его твердой перламутровой улыбкой, дуговой бубен вскипает теперь уже у меня в горле, и я вылетаю с балкона, причесываюсь на ходу лихорадочно пальцами, вытаскиваю из рюкзака ключи, пробегаю мимо зеркала, даже не посмотревшись туда, потому что иначе будет риск застрять около него в приступе самокритичности, а я, понимаете ли, очень спешу. Я выбегаю на свое собственное кармическое чаепитие, и даже если придется сидеть друг у друга на головах, как Эми и Филиппу из моих мысленных предположений - отдам на отсечение тот клубничный блокнотик, я не пожалею.