Чёрно-белый фотоальбом

— Глупая, — хлёстко бросает Акутагава; щелчок зажигалки, узкая ладонь прикрывает трепыхающийся лоскуток пламени. Девушка делает долгую затяжку и выдыхает сизый дым медленно, секундно поджимая губы в конце. — Кто бы говорил, — Ацуши толкает носком ботинка камешек, лежащий на земле; тот отлетает в сторону с шорохом и замирает. — Знаешь ведь, что курение усугубляет твоё состояние, — девушка прищуривает неодобрительно глаза, а Рюноске усмехается мимолётно: выглядит теперь Накаджима совсем по-кошачьи. — Нельзя просто просто так заявляться к портовой мафии, — когда Акутагава подносит вновь сигарету к губам, из груди у её собеседницы вырывается неодобрительный вздох. Ацуши прислоняется к стене, и шершавый камень царапает спину сквозь хрустко-тонкую рубашку. Рюноске бросает окурок на землю и придавливает ногой, поворот на каблуках, и взгляд упирается в Ацуши — у девушки стремительно розовеют уши. «Я соскучилась просто» — срывается неловкое, почти извиняющееся, и её возлюбленная качает головой, словно перед ней нерадивый ребёнок. Ладонь опускается Накаджиме на затылок, соскальзывает плавно на шею, и Акутагава притягивает девушку к себе — рот вжимается в рот, губы сминаются жадно, ибо, Господи, между ними две недели полного невидения друг друга. Акутагава отстраняется мимолётно, всего на пару миллиметров, и прижимается своим лбом к чужому; в груди вибрирует кашель, в горле першит. Девушка прижимает кулак ко рту, полупридушенно давится кашлем — горло сжимает спазм. Ацуши с сочувственной нежностью очерчивает пальцами контур лица напротив и шепчет со светлой укоризной, что напоминала же. Шепчет о том, как возлюбленная безрассудна и упряма, а Рюноске посмеивается. Она утыкается носом в изгиб шеи девушки, прикрывает устало глаза и изо всех сил обнимает Ацуши — её рубашка пахнет сладковато и воротник щекочет щёку. Накаджима прекрасна до невозможности, и её возлюбленная, кажется, сходит с ума от одного осознания, что сжимает эту хрупкую девушку в своих руках. Акутагава стискивает ладонь в кулак и упирается им в стену — костяшки царапаются, саднят. — И всё-таки не приносись так внезапно, тебя ещё не привыкли здесь постоянным гостем видеть, — просит Рюноске, заключая лицо собеседницы в свои ладони. Приподнимается на носочках — разница в росте у них ничтожна, почти несущественна — и целует Ацуши в лоб, прикрывая в наслаждении веки. Лунная девочка обхватывает ладонями её запястья и улыбается. А после всё равно приносится ураганом через пару дней, удачно встречая у самого входа Чую и избегая проблем. Акутагава морщится, сидя на краю постели и опуская окурок в почти переполненную пепельницу. — Не стоило, — и шипит сквозь зубы, когда Ацуши бережно пробегается пальцами вдоль вспухшей раны. Пуля прошла по косой, прошила алой нитью бок и ничего не задела, а глаза у Накаджимы — родные фиалковые, вспыхивающие обеспокоенно солнечно-жёлтым, — блестят влажно, девушка даже губу прикусывает, чтоб не расплакаться. — Глупая, — повторяет Рюноске снисходительно, взъерошивает волосы любимой. «Позволишь?» — спрашивает тихо Ацуши, а её собеседница восклицает: — Ты курс первой помощи проходила-то? Или что, тигрёнок, вылижешь рану и тем самым продезинфицируешь? — мягче прибавляет. Девушка задумчиво клонит голову к плечу; идея, видимо, кажется ей неплохой, и Акутагава (хотя бок болит, и движение причиняет дискомфорт, вызывая желание кривиться да морщиться) наклоняется, коротко целуя Накаджиму в макушку: — Так и быть, я позволю тебе чуть позже облизать шрам. Девушка забавно смущается, отпрянув, и Рюноске хрипло, прокурено смеётся. Рана затягивается, влажные кровавые бинты через пару дней перестают сменять друг друга, и Ацуши вновь навещает возлюбленную — та лежит на неровно застеленной постели, поднятые ноги упираются в стену, а глаза бегают по книжным строчкам; в комнате у девушки не пахнет сигаретным дымом, ветер гуляет через распахнутое окно, а на письменном столе стоят в стеклянной банке пенисто-кружевные веточки сирени. Акутагава запрокидывает голову и видит перевёрнутую картину, где её милая лунная девочка стоит, замершая на самом пороге. — Я ждала, — улыбка у Рюноске, как и всегда, выходит странной, немного дёрганой и кривоватой, будто болезненной; Накаджиме и того хватает. Она наклоняется над девушкой и касается трепетно любимых губ — та в ответ обвивается руками вокруг шеи возлюбленной. Ацуши что-то невероятное — Акутагава пододвигается, и девушка опускается рядом. Тонкие, хрупко-девичьи пальцы переплетаются. Глаза в глаза, и весь эпителий тела в мурашках — Рюноске очерчивает подушечкой большого пальца линию рта девушки, потом аккуратно целует в уголок. Накаджима выдыхает дрожаще, и эта вызывает у её возлюбленной смех, а ещё возбуждённо-взволнованный ком в горле. Выбеленная, тонко-выстиранная рубашка расходится, открывая небольшую грудь, прикрытую белоснежным ажурным бельём; Акутагава усаживается на бёдра девушки и ведёт указательным пальцем линию от ключиц до пояса, бормочет себе под нос что-то о золотом сечении и том, что Ацуши идеальна для фотографий. Девушка прикусывает губу, а улыбка довольная всё равно выступает — Рюноске обводит через кружево сосок возлюбленной, затем касается его лёгким поцелуем, несильно прикусывает (и глухой стон, что издает Накаджима, стоит всех сокровищ мира). Акутагава хочет заново исследовать каждый дюйм тела обожаемой лунной девочки, хотя и так уже знает каждый изгиб наизусть; кажется, что даже может составить и выпустить топографическую карту, подробную до абсурдности. Вся Ацуши отпечатана на поверхности ладоней Рюноске, а ей всё мало-мало-мало. Чувствовать лунную девочку всей поверхностью тела — Акутагаве необходимо не меньше этого. Накаджима приподнимает бёдра, позволяет возлюбленной снять бриджи; Рюноске звучно, влажно целует девушку в шею, за ухом, раздвигает аккуратно её ноги коленом. — Рю, Рю, — просится Ацуши, судорожно цепляется за плечи девушки; грудь лунной девочки ходуном ходит, и дыхание прерывистое, она словно бы задыхается. — Рю, пожалуйста. Пожалуйста, могу ли я?.. — вопрос остаётся незавершённым, но того и требуется. Акутагава послушно ложится на спину, с интересом глядя на склоняющуюся над ней возлюбленную; она снимает с девушки блузку, касается осторожно, бережно свежего, только-только затянувшегося шрама на боку Рюноске. Та произносит надрывно «тигрёнок» и запрокидывает голову — губы Накаджимы прижимаются к шраму, кончик языка щекотно проходится по нему; Акутагаве несколько дискомфортно, но и сладостно в то же время. Пальцы Ацуши беглой дробью пробегаются по линии пояса брюк возлюбленной — прикосновение к промежности сквозь ткань заводит Рюноске лишь сильнее, вынуждая зарываться ладонью в густые волосы девушки, что успевает стащить с любимой оставшуюся одежду и выцеловывает каждый дюйм ног Акутагавы. Накаджима мажет губами по шрамам возлюбленной, точно пересчитывает их — недавно полученный, застарелые, даже совсем призрачные и почти стёртые с бледной кожи; девушка помнит каждый из них и обожает несовершенства Рюноске всеми фибрами души. Мокрые дорожки Ацуши оставляет языком на возлюбленной, прижимается губами к приоткрытому рту Акутагавы — поцелуй выходит глубокий, чувственный. Хриплые, гортанные стоны рождаются в грудных клетках обеих; Накаджима опускает ладонь меж бёдер девушки и улыбается в смущённом восторге, ощущая влагу на пальцах — они занимаются любовью не первый раз, однако Ацуши каждый раз расплавляется в счастливом неверии, что возлюбленная откликается на её ласки. Рюноске обхватывает девушку рукою за шею, собирает светлые волосы и чуть оттягивает — громкий, страдальчески-довольный стон Накаджимы отдаётся прямо в Акутагаву, и ей мерещится, что она способна свихнуться. Ацуши Накаджима как личное безумие, совершенное и желанное сумасшествие. Акутагава закрывает глаза, тыкается любимой куда-то в плечо, затем проводит языком по уху, — а внизу живота всё горит и пылает, болезненный узел завязывается всё туже и туже. Движения Ацуши распаляют всё сильнее; Рюноске кусает её за плечо, предплечье, почти плачет от желания завыть в голос. Ладони девушки скользят беспорядочно по спине, бокам, рукам и лицу Накаджимы, сжимают, неосознанно щиплют — мысль о синяках, которые после возникнут на нежной коже, рождает ухмылку на дрожащих от возбуждения губах. — Тигрёнок, — фактически выталкивает из груди девушка; рёбра, кажется, сейчас треснут от того, как она жадно хватает ртом воздух. Акутагава выгибается — оргазм проносится по нервным окончанием, мышцы наполняет слабость, и девушка сотрясается в руках возлюбленной. — Рю, — бормочет Ацуши, упирается лбом в плечо Рюноске; она тоже дрожит, и Акутагава, с трудом восстанавливая дыхание, накрывает ладонями лопатки любимой. — Тигрёнок, ты?.. — и вновь повисший вопрос; у Рюноске распахиваются потрясённо глаза, когда девушка произносит смешком «да». Акутагава закусывает костяшку указательного пальца, чтобы не рассмеяться истерично-восторженно от осознания того, что лунная девочка кончила лишь от того, что её возлюбленная испытала оргазм. Хохот щекочет нос, и Рюноске начинает сипло перхать. Голова Накаджимы опускается ей на грудь, вслушиваясь в тщетно сдерживаемый кашель и бешенный стук сердца возлюбленной. — Только попробуй закурить, — предупреждает лунная девочка, обвиваясь руками вокруг талии Акутагавы, рассеянно поглаживая оставленный пулей след, когда девушка перестаёт кашлять. — Так уж и быть, — остаточно посмеивается та; руки так и тянутся к сигаретам, оставленным на тумбе, и Рюноске одёргивает себя — слово, данное своему тигрёнку, она не в состоянии нарушить. — Глупая, — произносит мягко просто так, без причины. Ацуши фыркает невнятно что-то очевидно несогласное в ответ, а Акутагава чмокает её в затылок: глупый маленький тигрёнок, принадлежащий только ей.