Мой рассудок болен лишь тобой

1 марта

– Слушай, я даже по твоему лицу вижу, что ты не без сюрпризов, – он обошел меня, разглядывая своими приторно-зелеными глазами. То всматриваясь, словно в самые зрачки, то обводя взглядом от пола к рукам, в которых пакеты. – На моем лице не написано, что я фокусник или клоун. Нет никаких сюрпризов, – я фыркнул ему в ответ, отводя глаза в сторону по привычке. – А что в пакетах? – он забрал их. Жесткие ручки порядком начинали резать мои руки, поэтому я не сопротивлялся. – Семейный ужин, – рассмеялся я. На что он еще раз презрительно-сладко оглянул меня и ушел на кухню. А прелесть то моя осталась здесь! В куртке! Вот Иво на утро удивится! Пока он был на кухне, я быстро метнулся в ванную. Достал из внутреннего кармана куртки коробочку с краской. “Царский гранат” – долбанутое что-то название. Но красненький такой, красивый. Будем надеяться, что после этого сюрприза Иво не выкинет меня из квартиры. Хотя, бывали вещи и похуже, поэтому особо нечего волноваться. Иво терпеливый и милый (Фаб, тебя опять занесло не туда). Я пока что припрятал коробочку за пустые бутылки с шампунем (боже, Иво, выкини ты их уже). – Вино? Фаб, ну ты опять?! – из кухни доноситься протяжный вой, а-ля «Фаби, я сейчас начну убивать, если ты не перестанешь!». – Но сегодня ведь важный такой день, ну! – вылетаю из ванной и останавливаюсь у двери. Не решаюсь зайти, он меня еще этой бутылкой стукнет. – Из-за тебя обо мне черт знает что соседи думают, – он шикнул и отвернулся, ставя чайник. – Какая им вообще разница? Мы же просто два друга, которые здесь живут. Один из них очень косячный и постоянно заливает бабушку на седьмом, а второй довольно эстет, что может врубить свою “умиротворяющую классику” в третьем часу ночи, совершенно забыв, что он слушает далеко не в наушниках. Все как обычно. Разве нет? – Первый странно себя ведет, принося вино каждый месяц первого числа. – Это мой личный праздник. Почему я не могу себя напоить? – Если бы только себя, – он рассмеялся и потянулся за чашками. – Я не заставлял тебя в прошлый раз себя и… впрочем, это не очень важно, – мысленно чертыхнув себя за едкость языка, я тихонько сел за стол. Он маленький и аккуратный, покрашен в белый цвет (совсем не такой гремучий, как в том кабинете), напротив стоит худой деревянный стул. Стул Иво, только Иво. В меня прилетит ложка, если я случайно займу его. – Мне не нравится этот твой праздник. Ты же хотел все забыть, – он протянул руку и снял с меня шапку, о существовании которой я успел забыть (ну хотя бы о чем-то забыть). Сел на свой стул. Зеленые (совсем не голубоглазые рыбы) изумруды по-доброму уставились на меня. Тонкие пальцы теребят в руках шапку. – Ку-ку, – он щелкнул этими пальцами перед моим носом, – если ты будешь так зависать – я лично верну тебя в психушку. – Только не туда, – буркнул я и поджал ноги. – Не напоминай. Ты не хотел больше никогда напоминать. – Ты первый напоминаешь каждое “первое”. – Закипел чайник. – Не будем больше праздновать этот день, – Иво встал и выключил чайник. Разливал кипяток по чашкам. Его довольно крепкая спина в серо-зеленном пуловере почему-то так завлекающе сгибалась. Он протянул руку к сахарнице (только не забудь, я не люблю этот чай, когда он слишком сладкий), и позвонки выступали сильнее, где-то глубже, где-то пропали. «А если к ним дотронуться, какие ощущения?» – необъяснимое навязчивое желание потрогать спину друга – и я уже тяну руку к себе под рубашку. Провожу пальцами, нащупывая большим пальцем правой руки позвонки. Один, два… – никаких особых ощущений. Они довольно странной формы и, надавливая на них, – появляется лишь странное тягучее жжение. И никакого послевкусия. Неинтересно. – И-ив, – незаметно тихо встаю за его спиной, тепло выдыхая в самое ухо. Не пойму своих желаний, то ли согреться, то ли погреть. – Фаб? – он отодвигает чашки с чаем к краю стола и разворачивается ко мне лицом. – Ив? – провожу кончиком пальца по его губам. Он прикрывает глаза, всего на секунду. Резко распахивает их, хватает мою руку у запястья, крепко сжимая, скрипя зубами, злобно вылупив на меня свои зеленые изумруды. – Все-таки, ты не был бедной овечкой. Фаб, я бы сломал тебе сейчас руку, правда. Но я живу с тобой уже почти два года, поэтому как-то смирился, – он выдыхает и отпускает руку, потеребив мое плечо. Я немного недоумеваю и туплюсь взглядом в стену. Черт, я снова, снова едва не сорвался. «И снова. Ты только представь, я снова не сдержался! Только не так уж плохо, как в прошлый раз, но все равно я слишком собой недоволен. Это так отвратительно, что я не могу совладать со своими мыслями! Рих, ты только представь, они меня гораздо сильнее! Почему? Пора что-то менять. Немедленно. Я начну скорей всего с…» – Фаб, что ты там черкаешь? – Ничего особенного, – я моментально спрятал листок с написанным под гору других чистых листочков. – А, ну, ладно. Я пойду. Вернусь поздно. «…или рано. Рано утром» – мысленно дополнил его фразу. Иво тот еще весельчак, всегда возвращается под утро. Красился я по принципу своей бабушки: открыть коробочку, достать из нее все пакетики и тюбики, вылить их в кружечку и смешать. Взял свою старую зубную щетку (хорошо, что еще не выкинул) и уже минут 15, согнувшись перед зеркалом на кухне, я равномерно распределял массу на волосы. Под конец плюнул на это трудоемкое дело и начал тупо втирать краску как шампунь в волосы. – Вуаля. Готово, – радуясь собственному удачно завершенному подвигу, я надел на волосы целлофановую шапочку и, взяв со стола стакан с апельсиновым соком, сел за стол (пока нет Иво – я могу занимать его стул, он просто ближе). Скрестив свои голые конечности (о да, я обожаю ходить по дому в трусах и майке, пока Иво где-нибудь шляется) в позе йога, я уселся на стуле поудобнее, взял в руки зеркало. Разглядывать свою рожицу – вполне забавно и увлекательно. У меня довольно мягкие спокойные черты лица. Овальное лицо с забавными щеками и ямочками на них, миндалевидные глаза серого цвета, вздернутый нос (до какого класса меня называли хрю-хрю? Восьмого, нет?), и немного пухлые губы (но все-таки верхняя очень тонкая, очень). Волосы до этого у меня были русые, вроде блондин, но все-таки нет. У левого виска заметна проступающая красная масса, ну, покрасил кожу. Вытираю ее, попутно хлебнув из стакана сока. Минута горького недоумения. Во рту начинает жечь. Глотаю. Еще хуже. Я нарываюсь к раковине, то ли отмывая язык от противного ощущения, то ли запивая всю эту гадость водой из-под крана. Что за хренатень с этим соком? От чего желудок словно заживо кремируют?! Выпиваю еще чайник воды, запивая водой из крана. Жуткое сочетание, но жжение потихоньку отступает. Просроченный сок? Шутки Иво? Меня прокляли? Я умудрился случайно подлить в стакан перекиси для краски? Если это последнее – то я редкостный идиот, а моему желудку пришел каюк, и да, я все-таки редкостный идиот.

2 марта

– Ив, чего вчера было? Где я? – Сам у тебя спросить хотел!

3 марта

Больницы меня любят. Это была перекись, мать ее.

4 марта

– Ивочка, забери меня отсюда. Я ТЕБЯ УМОЛЯЮ, – подхватив его за воротник, я продолжительно тряс бедного Иво, приговаривая: Пожалуйста, ну забери, ну пожалуйста! Больниц с меня хватит. Это уже слишком. У меня на них аллергия (или психологическая травма). – Но… врач… же… не… – отрывисто рычал Иво, пытаясь освободиться от моих рук. Иво низенький, даже я его крепче, поэтому убежать ему некуда. Стой здесь и спасай меня. – Что врач?! Ну, я не знаю, попробуй украсть меня! – шикнув, я выпустил его. Тот от неожиданности забавно плюхнулся на задницу. Иво, я знаю, ты меня давно ненавидишь. – Ладно. Вот, оденься только.

5 марта

Мое самое любимое утро. Открываешь глаза, чувствуя, как на них падает легкий приятный свет. Из плохо закрытой форточки (черт, Иво, я же предлагал купить новые окна, этим бы на свалку) веет прохладный ветер. На улице уже скорей всего начинает таять (долбанный, холодный и ужасно надоевший) блестящий снег. Замечательно. Я не открою глаз еще дней пять. – Фабиан, твою мать, вставай, мы проспали пары! – ужасающий вопль Иво в самое ухо. Что может быть приятней этим утром? – Ив, я тебя ненавижу. Что насчет будильника? И вообще, – я лениво перевернулся на другой бок, чтобы Иво больше не орал мне в ухо, – я болен. У меня отпуск. – Какой нахуй отпуск?! – теперь он орет в другое ухо. Черт, я забыл, у меня два уха, он может орать в них даже одновременно. – Вставай, ленивое создание! Немедленно вставай! – Вот смотри, я уже… – тихонько сползаю с кровати, – уже… почти… смотри, Иво, я уже… – зеваю, задумавшись об ответе. – Немедленно одевайся, сонный пень! – мне в голову прилетают джинсы. – Эй, а я сейчас чем-то потяже… – в меня одновременно летят рубашка, три носка (все разного цвета и по очереди), шапка и ботинок. Как повод, чтобы не перечить разъяренному царю. – Тише, чувак, тише, я щас, я уже… – мысленно посмеиваясь (я сделаю это вслух – на меня обрушиться гнев низкорослого енота), я убегаю в ванную. – Чтобы на счет три – был собранный! А иначе я твою маковую голову в… «Я сделаю вид, что не слышал всего этого, о боже…» С Иво мы учимся в одном институте, но на разных факультетах. Только вот, на время своего лечения, он брал академический отпуск, поэтому Иво уже на четвертом курсе. Я только на втором. Да и за счастье, что я вообще смог поступить (спасибо умному Иво и его богатому папаше, чье имя я до сих пор не смог запомнить, помнил, но опять забыл). Они оба почему-то считают, что ходить по ночам перестал лунатик именно из-за меня, и именно я как бы спас его. К чему бы это? Подумаешь, пару раз я его смог разбудить в довольно жутких моментах (он то ли повеситься хотел, то ли белье на веревочку развесить, не знаю). Все это довольно неважно. Я прожил в их доме чуть меньше года, просто потому что Иво было без меня скучно. Не сказать, что я обладаю какой-либо разговорчивостью или повышенной дружелюбностью, напротив. Но и оставаться в своей однокомнатной одинокой лачужке особого желания также не было. После больницы стало и вовсе все равно, что дальше будет. Моя жизнь где-то треснула, но трещину никто замазывать не собирался, все становилось только хуже. Иво стал моим спасением (дружеским спасением, сейчас я не хочу об этом думать). Когда его отец убедился, что тот перестал блуждать, то все-таки разрешил жить отдельно (на самом деле, его отец похуже любой слишком беспокоящейся матери), но со мной. Был ли я против? Нет, с чего бы, Иво веселый, а мне одному не справиться. Кто-то должен меня бодрить по утрам, пусть даже таким ужасным способом, вроде бросания носками в голову или же…(нет, я не хочу об этом сейчас думать). – Ну, подумаешь, пришли к третьей паре. Никто даже не заметит! – подбадривающе кинул я, вслед уходящему Иво (черт, когда ты отучишься шоркать?).

***

В моем случае никто не заметил. На самом деле, я как был тихоней, так и остался. Могу поспорить, те люди, что сидят через три парты – даже не знают моего имени. Иво же наоборот. Иво полная моя противоположность. Пусть ростом он и не удался (а я ведь только сейчас заметил, что все настолько плохо или низко с моим другом) – характера ему не занимать. За пределами больницы этот бойкий енот оказался очень эгоистичной и злой натурой. А еще, жутким бабником (мужеложником, ха-ха, нет, Фаби, хватит, не думай об этом сегодня). – Эй, ты же тот парень, что поджег нашего великого Ивоaнна в психушке? Эй, что с твоими волосами? – за спинной раздался смешливый голос. Обернувшись, я увидел перед собой трех своих одногруппников (скорей всего, они также не знают моего имени). Светловолосого (гребаный альбинос) зовут Алес. Я отчетливо запомнил его имя по жалобам преподавателей. Тот еще грубиян, мне не нравится. Иво рассказывал, что Алес сын декана, именно поэтому его до сих пор здесь терпят. Отвратительный все-таки тип. Рядом с ним Густав и Генрих (две тупые рыжеволосые рожи близнецов) – всего лишь поддакивающие мордашки, не ново, в моей школе подобное встречалось довольно часто, разве что, их лица до ужаса одинаковые. Они выражают даже абсолютно одинаковые эмоции – тупость и недоумение. Постоянно причем. – Да так… Фабиан, ты знаешь, что игнорирование – самый лучший способ привлечения внимания. Оно тебе нужно? Разве не понятно, что ты им вот вообще не нравишься? Почему только не нравишься? «– А почему должен нравиться?» – в голове мелькнул голос моего отца. Он всегда так отвечал. – Фабиан, ну где ты все ходишь? Пойдем! – можно сказать, что Иво возник из воздуха. – Я… это… пойдем, твою мать, – прошипел сквозь зубы. Даже не поднимая взгляд на ребят (альбинос и два рыжика), я моментально утянул недоумевающего Иво в сторону столовой. К черту, что там он от меня хотел, мне бы сейчас сбежать на Юпитер от этих людей.

***

– Что, чуть пряников снова не огреб от этих? – смешливо выдал Иво. Настолько смешливо и мило, что я сейчас затолкаю этот стакан с чаем ему в задницу. – Не смешно вот совсем-совсем! – я бросил в него скомканной салфеткой. – А ты свое лицо видел? – А что с моим лицом? – А волосы видел? – А что не так с волосами? – Ты мак. – А ты енот. – Почему? – А почему мак? – Потому что красный. – Потому что енот. – Что? – Енот, потому что енот, вот. – Ты псих. – Ладно, у тебя нос прикольный. И ты маленький. И противный. И руки постоянно моешь. – А-а-а, – он задумался. – Ладно. Так уж и быть. Еноты симпатичные. – Тщеславный полоскун, – я бросил в него второй салфеткой, чем навлек на себя очередной гнев, в виде чая за шиворотом. Вот падла.

6 марта

«Здравствуй, Рих! Прости, пожалуйста, я несколько дней ничего не писал. Не получилось. Представляешь, теперь на моей голове вместо волос красный мак (как-то так сказал Иво), но из-за него (и из-за своей глупости и невнимательности) я снова навестил больницу. Знаешь, теперь от них страшно. В основном я спал, но мне даже помнить не нужно, потому что я точно снил тебя. Мне нравятся эти сны, нравится видеть твои теплые улыбки. Мне снился твой запах, правда. И как же я…» Жужжание телефона снова отвлекает меня, и не удается закончить даже это злосчастного письмо. Кто там вспомнил о моем существовании? – Слушаю вас. Эта странная привычка отвечать не «Але» или «Да!», а раздражено «Слушаю» (совсем ведь не слушаю, никак, не продолжайте). – Фабиан, ты? Как повзрослел в голосе, милый! А как… – Тетушка, я тоже вам рад, что случилось? Даже не обязательно выслушивать ее доводы о моей прекрасной жизни. Тетушка Августина или «Мой милый Фаби, я опять вляпалась в беду – спасай». – Ох, ну, милый Фаби, разве тетя не может позвонить тебе, чтобы спросить, как у тебя дела? – Не может. Говорите сразу, что снова произошло. – Ладно, маленький грубиян. Я ложусь в больницу, а моего Феву оставить не с кем. Ты можешь…? – Августина, у меня же учеба! Куда я дену этого… – Ну Фаби-и-и, ну пожалуйста-а. – Все настолько плохо? – Это не телефонный разговор. – Конечно. Я помогу. А к слову, Фева (сероглазый Февралин), названный в честь месяца своего рождения (и просто, чтобы с милым Фаби на одну букву, чтобы мило так) – маленький сын Августины. Последний раз я видел его, когда этому комку было три года. Помочь тете нужно обязательно, но к детям у меня специфическое отношение. Я их просто не переношу (тот еще, милый Фаби). ___________________________________________ P.S. Мы тут с воображаемым другом посовещались и решили, что написать вторую часть все-таки смогем. Здесь уже не будет психиатрической клиники (безглазых рыб, изолятора, Вилла), но автор будет стараться придумывать что-нибудь странное и интересное (правда будет, правда-правда). Автор заявки, простите меня, я не смог сделать хэппи энд для этих обоих ._. И да, отпишитесь внизу что ли, те, кто все еще читает это. Мне интересно, для кого я пишу. (тыща просмотров как ни как *о*)