Мой рассудок болен лишь тобой

6 марта

«Как и в один из десятков тревожных вечеров мои мысли заполняются тобой, Рих. Как же глупо, да? Но я успокаиваюсь хотя бы. Знаешь, я нервно тереблю левой рукой ткань своей одежды, мысленно представляя, что так мог бы делать с твоими волосами. Да, сегодня я думаю именно о них. Шелковистые нежные темные пряди. И я думаю, что почти никогда не касался их. Грустно, знаешь ли. Они прикрывали твой лоб, немного спадали на глаза. Интересно, ты их уже давно подстриг? Не представляю тебя с короткими волосами. Может, твои глаза казались бы еще больше? Еще ярче? Твой черноземный взгляд не выходит из моей головы никогда, представляешь? Хроническое помешательство? Иногда мне кажется, что я тебя никогда не встречал. В любом случае, я тебя ненавижу. Очень! Сильно! Рих, да какого черта ты ушел? Почему никогда не отвечал? Почему я не могу тебя найти, а, Рих? Почему я тебя не забываю, Рих?!» Подобные письма я писал хотя бы раз в неделю. Знаете, один из тех вечеров, когда на вас находит странное одинокое ощущение, разбавленное тоской по несбыточному, приправленное серовато-гнусным унынием, добавить ложечку каверзной ложной агонии и добрую щепотку разочарования в собственном существовании (суицидальные мысли добавлять по вкусу). Bon appetite, мсье! Не подавитесь, упитываясь наслаждением (или не умрите от удушья, причинённого собственными колкими пальчиками, аль петлей). «Еще большее ощущение, словно два года и не проходили вовсе. Время лечит – так любят твердить добрые мудрецы? Лечит?! Лечит, я тебя спрашиваю?! Ответь, мать твою! Или хотя бы посмотри, что ничерта не лечит. Сегодня вообще не лечит»

7 марта

«Маленький Фаби, хватит волноваться по пустякам, ты скоро привыкнешь», – стоя у зеркала и наблюдая за собственными нервно бегающими серыми глазами, я твердил эту старую бабушкину фразу себе под нос. Успокаивало, знаете ли. Она всегда так меня успокаивала, ибо волнение – моя самая отличительная (позорная) черта. «Давай же, тише», – еще раз мысленно повторяю себе: «Тише, Фабиан». «И, кстати, твои красные волосы не так уж и плохи, как заверил этот низкорослый енот». «А сейчас ты, малыш, выйдешь и сделаешь все как надо, определенно»

***

– Ты действительно думаешь, что я смогу справиться с этим мелким дьяволенком?! – едва ли не вопил я в трубку. – Фабиан, ну что ты так… Февочка у меня очень милый мальчик! А знаешь, как он животных любит? Вот мы однажды в гости к Марьяне ходили, ну, ты должен помнить ее мужа, он работал вместе с твоим двоюродным… Не сказать, что я слушал ее, но… Да, мне было до верхушки обклеванной яблони, о чем она там говорит. Это могло ли меня как-то успокоить? Вполне понятно, что нет. Это вообще не давало никакой надежды, кроме того, добавляло каплю волнения (даже три столовые ложечки, bon appetite, мсье). Вместо скопления бесполезных историй, которые заканчивались не пойми откуда взявшимися родственниками (твой троюродный брат по отцовской линии был родом из самой Пенсильвании, а в итоге поступил в такое прогнившее и вонючее место как…) – «С чего ты взяла, что мне это интересно?». Я слушал одним ухом разговор Иво и мелкого деспота из кухни: – Хорошо, юный вундеркинд, а тринадцать в квадрате? – Полагаю, ответ будет… – мнет воротник своего темно-зеленого свитера, – сто шестьдесят девять, – высокомерный писклявый голос просто восхищает (как ни странно, Фаби, ты удивлен). – Чудо! Ну-ка, а столица ЮАР? – все не унимается раззадоренный Иво. – Хм, – он отворачивается, чем ставит Иво в забавное недоумение (любуйся моей сладкой спинкой, холоп). Смотрит куда-то в сторону, не поднимая глаз. Я могу спокойно разглядывать этого странного задумчивого ребенка, будучи уверенным, что он не покинет свое состояние вдумчивой кататонии хотя бы минуты четыре. «– И вот идем мы домой, а до этого заходили в аптеку… Да, у Февы есть такая особенность, он напрочь не переносит большое количество цветной капусты в своей обеденной порции. Я думаю это связано с его отцом. У Клаттербака старшего была жуткая аллергия на цитрусовые, поэтому…» – мысленно послав тетушку в долину несбывшихся надежд и мечтаний (к чертовой матери, вместе с ее мужем-козлом-похотливым-ублюдком и рассказами о его доброй-стерве-матери) я прикрыл рукой трубку, все лучше вглядываясь в светлую макушку Февралина. По закусанной до крови правой согнутой ладошке, я могу сказать, что он точно помнит ответ на вопрос, но сказать не может (на языке крутится, да, малыш?). Я высовываюсь из коридора, тихонько шаркнув ногой по полу, чтобы он поднял глаза. – Тш-ш, Кейптаун, – я подмигнул ему и сразу вернул трубку к уху: – Да что вы говорите! Да-да, конечно, да, и что он? – пытался втянуться в разговор, чтобы вообще не привлекать к себе внимания. Доносятся радостные шаги возвращающегося на кухню ребенка. Моментально прикладываю трубку назад к груди, внимательно вслушиваясь в происходящее на кухне: – Определенно столицей ЮАР является Кейптаун, – немного пискнув, отвечает Февралин. «– И тут она мне говорит, что никогда даже не видела, не то, чтобы брать! Алё, Алё-ё-ё, Фабиан, ты куда пропал?! Ты меня слышишь?!» – она так громко вякнула в трубку, что я подскочил, словно острое шило воткнули в мягкое место. – Да, конечно! Все понял! Не волнуйся, Августина, все будет нормально. Выздоравливай! – и сбрасываю, ловя правым ухом озлобленные шики: «ну я же не рассказала об…» (хватит, хватит, я все понял! Кормить три раза в день, укладывать спать не позднее десяти вечера! Запомнил же!). Сам иду на кухню, чтобы полюбоваться удивленной рожей Иво и высокомерным мальчиком, который уже порядком мне должен. – Так сколько ты говоришь тебе лет? – пораженно спрашивает Иво. – Если тебе так интересно, то мне десять! – пищит как озлобленная девочка (видно, Иво уже успел его заколебать). – Меня зовут Февралин Клаттербак, а Вас? – этот сероглазый комок видимо обращается ко мне. Я опешил и подавился, увидев, что он мне еще и протягивает свою бледную ручку (левую, не закусанную). – Фабиан Ферштект, – нервно пожимаю детскую ладошку. – Ну, охренеть мелкий интеллигент! – кричит Иво, хлопнув в ладоши. – Попрошу следить за своей речью, – безразлично выкидывает в сторону ржущего друга. – И приятно с Вами познакомится, Фабиан. – Ха, он к тебе еще и на Вы обращается! – еще громче офигевает (охреневает, если не больше) Иво. – Ты просто упал в его глазах, бесполезный холоп. И завари нам с господином Клаттербаком чаю, да побыстрее! – смеюсь, кидая в его руки новую пачку с недавно купленным зеленым чаем. – А ну вас, – нервно шикает Иво, – у меня сегодня намечается жаркий вечер! – и встает из-за стола (твой худой стул теперь в моем распоряжении, упавший енот). – Как отвратительно, – брезгливо выдает Февралин и садится на освободившийся стул Иво (ох, бессмертный ребенок). – Такая глупая жизнь не приведет тебя ни к чему хорошему. – Кто не курит и не пьет – тот на органы пойдет! – смеется Иво и выходит из кухни. Минута молчания. Среди тишины, я слышу, как мальчик нервно сглотнул, словно волнуясь или чувствуя дискомфорт. – Он всегда такой странный? – шепчет Фева. – Хм, – делаю задумчивый вид (чтобы случайно не сболтнуть, что мы с Иво лежали в одном дурдоме), – я живу с Енотом уже два года. Поверь, малыш, он сейчас даже нормальный, – располагающе хохотнув, встаю и ставлю чайник. – Енот? Почему енот? – Потому что… Иво посуда твоя опять стоит! – кричу погромче, чтобы Иво вспомнил, какой он забывчивый дебил. Где-то из спальни в ответ доносится жалобное: « Хватит уже, ну-у!», однако, я непробиваем. – За свои грехи платить нужно. Ты моя посудомоечная машина навеки. – А что он натворил? – тихонько (словно постучавшись, честное слово) в наш с Иво разговор внедряется Февралин. – Кое-что действительно ужасное! – Пытаясь изобразить монстра, пожирающего маленьких мальчиков, я обхватываю Феву со спины, злобно порыкивая и щекоча его. В ответ получаю добрый детский смех и попытки вырваться из моих объятий. Я должен был это сделать, чтобы он перестал на меня так злобно и робко смотреть. Пусть привыкает. Не думаю, что его мать быстро поправиться. – А-а, маковая бошка, – в кухне появляется Иво, – понравился тебе мальчуган! – и одаривает своим противным смехом. – На что это ты… – А правда, что с твоими волосами? – перебивает меня Февралин. – Почему они красные? – Потому что… – Потому что он дебил, – перебивает меня Иво. – Да вы перестанете меня перебивать?! – Истеричка, – хохочет Иво и выходит. – Это точно, – поддакивает мелкий и выходит прямиком за Иво. Мне остается самому мыть посуду и пить свой гребаный зеленый чай. Теперь со мной живут две высокомерные (но низкорослые) скотины. И когда моя жизнь перестанет быть сумасшествием?

8 марта

«Больше не буду на тебя злиться, обещаю. Прости меня за прошлое письмо. Я ведь психопат, ты помнишь. И ты, наверное, злишься, поэтому про Февралина я расскажу тебе чуть-чуть попозже, ладно?»

***

Ночь. Февку я уложил на свою кровать в нашей спальне. Сам обустроился в гостиной на диванчике (пусть он и не так уж и плох, но я хочу свою кровать. Немедленно). Иво где-то еще шляется, но не факт, что он может гулять всю ночь. Гляди под утро и вернется, опешив, что я занял его царскую постельку, поэтому приходится и ютиться здесь. Нужно думать над тем, нужно ли купить ребенку его кровать или нет. А еще, было бы неплохо узнать, с чем именно слегла в больницу Августина. И еще же придется ходить к ней, да еще и Феву с собой таскать… и эти мандарины волочь… Так, завтра (три часа ночи. Сегодня, Фаби, сегодня уже) воскресенье. А это значит, что с Февралином я останусь дома на весь день. Черт, а если ему вздумается погулять? Мне нужно опекать его даже на улице? Сидеть вместе с теми сорокалетними ужасными женщинами на лавочке, поддакивая в разговоре и одним глазом смотреть на бегающих детей в поисках своего? Или он уже достаточно взрослый, что сможет не разбить коленки об асфальт? А если он заблудится? Или в компанию какую угодит? Хотя… по его “дружелюбности” и “открытости”, я не уверен, что он захочет выйти и завести себе друзей. Все-таки, странный мальчуган. Умный не по годам, да и воспитанный какой. Сказать здесь что-то в духе: «весь в мать» – даже смешно, ибо Августину я знаю не так уж и плохо. Она ему больше в приемную мать годится, нежели в биологическую. Чудной ребенок. А мне до невозможности ужасно жестко спать на этом диване, поэтому мысли отказываются замолчать. А вообще, какой из меня отец? Я-то и готовить особо не умею, а тут такое. По крайней мере, теперь есть мотивация, чтобы научится. Но мне по-прежнему еще страшно. Я за собой следить не умею, а ответственность никогда не была моей чертой. Настало время перемен (ветер перемен)? Почему бы и нет. Может, заботы о ребенке заставят меня меньше думать о Рихе? Ведь действительно, я умудрился даже сейчас подумать о нем. Пси-хо-пат. Однозначно. Начал кроватью в своей спальне, а закончил Рихом. Причем он здесь вообще? Мозг, прекрати. Там была койка, а не кровать. Прекрати, пожалуйста, прекрати. – Фаби! Фаби! Там... там Иво! Он… и… там, подвинься! – задумавшись, я не услышал, как подлетел Фева и, пихая, залез под одеяло ко мне (несносный ребенок, и так ведь тесно!). – Иво? Он пришел уже? Я что-то не услышал… – сонно перетягиваю к себе одеяло. – И не один пришел! – он злостно выдирает назад одеяло, тем самым оставляя мою спину и задницу посреди Северного полюса. – С девушкой… – тихонько шепчет, словно стесняясь. – А ты откуда знаешь? – в этот раз я спокойно возвращаю одеяло восвояси, при этом укрывая Феву (видишь, если не торопиться – будет обоим тепло). – Я слышал… она кричала… – Да ладно, – усмехаюсь и обнимаю его. Февралину явно не по себе. Но не по себе скорее от рассказов, нежели чем от объятий, ибо он сам крепко обхватил меня своими ручонками. – И жутко так кричала. Фаб, чего это? Что Иво с ней делал? Бил? Ел? – по голосу невольно начинаешь понимать, что он действительно совсем еще невинный и милый ребенок. Оно и понятно. Столицу ЮАР действительно не каждый десятилетний ребенок будет помнить. – Успокойся, – пытаюсь не засмеяться, но выходит это с трудом, поэтому прячу ненужные смешки, утыкаясь в его светлую макушку, – я тебе все утром расскажу, хорошо? – Она живая? – не унимается всё. – Живая… еще как живая… – Можно я с тобой спать буду? – даже в темноте можно разглядеть, что он улыбается. И мило так. – Спи.

***

Комната в темно-бордовых тонах. Приглушенный свет лампы, который едва падает на его лицо. Я чувствую теплые руки, которые прижимают меня, тянут к себе. Поддаюсь этим рукам, как отчаявшийся. Словно я больше никогда не почувствую этого. Сам обнимаю, поднимая лицо к нему. Долго-долго, словно вечно, смотрю в эти черные (а в свете карие) глаза. Почему ты их отводишь? Верни немедленно, я недостаточно налюбовался. – Ты меня очаровал, – хрипло шепчет мне в волосы. Чувствую пылкий поцелуй в лоб. Приподнимаюсь и несмело касаюсь губами его губ. Хочу впиться в них, откусить, оставить себе, чтобы всегда целовать, но лишь одариваю робким прикосновением. Его глаза улыбаются. Он отворачивается, снимает пальто и вешает его. Стоит спиной. Я не могу обнять его со спины. Он не поворачивается больше ко мне.

***

– Фаб, что это? – раздается знакомый шепот. – Ты плачешь что ли? – А может, это чьи-то слюнки? – в ответ смеюсь заспанному лицу Февы, незаметно вытирая лицо. На самом деле это был один из тех снов, что нагоняли на меня подобную тоску. – Какой ты ранимый, – он привстал и обхватил ручками мою шею, обнимая. – Что тебе снилось? Расскажи мне. – Один человек. – Ты его любишь? – Да. А что тебе снилось? – Ты, Фаби. Как забавно. Обнимая теплое крохотное тельце, я думаю, что это очень забавно, видеть в своих снах человека, который спит рядом с тобой. А еще более забавно, это спать на тесном диванчике вместе со своим двоюродным братцем, которого вижу раз третий в жизни. И все это лишь только потому, что твой друг привел к себе подружку, тем самым напугав ребенка. Мама бы мне точно не поверила. – Так ты мне объяснишь, что вчера Иво делал с той девушкой? – бодрый мальчишка с утра пораньше помнит абсолютно все. Какой кошмар. Неужели просвещать придется именно мне? Вот черт. – Прямо сейчас? А может, сначала зубы сходишь почистить? – и тихонько спихиваю его со своих коленей. – Нет! – злится настойчивый Фева. – Здесь и сейчас! – яростно плюхается назад мне на колени, да так, что я аж вскрикиваю. И тут я понимаю, насколько крупно вляпался. Выкручивайся, молодой папаша. Такой момент бы точно когда-нибудь настал. – Ну… что ты знаешь о любви? Какой идиотский вопрос. Только полный кретин мог начать с этого. – Быть любимым здорово! Я знаю! Я читал… И я только читал, малыш. Черт знает, что это такое. – Любовь бывает разная. Но подразумевает под собой один смысл и это скорей всего… – Привязанность? Нужда? Тяга? – перебивает он меня как раз кстати. На самом деле я бы не закончил это предложение. – Именно, малыш. Так вот насчет любви между женщиной и мужчиной… Они… ну… того… – начинаю стеснительно мямлить. – Что?! Ну что?! – он меня сейчас ударит, честное слово. – Ну это… Любят друг друга… Так… Сово… – Чего? – Совоку… – Что-что? – Совокупляясь! – Трахаясь что ли? – Февралин, мать твою! Сам все знает, а меня краснеть вынуждает! Мелкий негодяй! – злюсь, кричу и щекочу этого засранца. Умный-то какой оказывается! Ну я тебе покажу… – О, доброе утро! – раздается незнакомый возглас. Мы с Февой оба оборачиваемся и застываем. Незнакомый парень, да еще и голый. Вышел скорей всего из спальни. Я по инстинкту закрываю рукой глаза Феве. Ну и себе на всякий случай. – Вам бы одеться что ли… – отвечаю, стараясь не засмеяться. Но это невозможно. Февралин чуть ли не покатывается. Вот чертенок. – Для начала. А потом можно и доброе утро желать, и знакомится, и на завтрак даже прийти. Только… – тут Февралин затихает, мерзко хихикая, а я сам уже порядком похрюкиваю от сдерживания смеха. – Ради бога, в трусах, уважаемый. В ответ слышно тихое: «ой, извините, я забыл» и продолжительный ржач. Добрый, бодрый такой. Его разделяет мой лошадиный смех и забавный хохот Февы. Твою мать, теперь мне придется объяснять мелкому и такую любовь.