Мой рассудок болен лишь тобой

9 марта

– Твоё утро никогда не будет добрым… Каждый свой день ты будешь начинать со страданий по несбыточному… Ты ничего не сможешь изменить, ты ничтожен. И вся твоя жизнь лишь бессмысленная череда неудач, наполненных ежедневными страданиями… – Фабиан? – С добрым утром, Фев! Чай будешь? – Что за мантру ты бурчал себе под нос только что? – Просто я ненавижу понедельники.

***

– Значит так. У нас есть один ребенок, два никчемных папаши, которые уже проебали первую пару и долг перед Родиной, причем страшной в гневе. С двумя последними все уже ясно, а вот что делать с первым? В школу идти сопротивляется, ссылаясь на боль в горле и температуру своего чая. – Иво закончил свое изречение, но не закончил наяривать круги вокруг дивана, на котором сейчас хандрил Февралин. Быть может, и не хандрил вовсе, но мы-то надеялись сегодня сплавить мелкого в школу, а самим на учебу. Но вышло все как обычно. – Почему ты не можешь меня просто оставить дома? – и голос у Февралина охрип вполне себе естественно. Чего Иво завелся? – Потому что тебе десять, – фыркнул Иво. А тебе двадцать два, но ты все равно не научился поднимать стульчак. – Но он спать весь день будет из-за температуры, – добавил я. – Какой в жопу температуры?! – пискнул большой (но ни-изенький) Енот. – Не надо там ее мерять, – Февралин спрятался под одеялом с головой, поджав ноги. – Все надо! – зеленющие глаза Иво аж загорелись. Низкорослый садист. – Иво не смей! Иво положи градусник! Иво, твою мать!

***

– Тридцать семь и шесть. Ты не достаточно горячий, ха! – Фабиан, сними его с меня! Немедленно! Я на тебя, доктор хренов, в суд подам!

***

В итоге Иво не очень поверил болеющему Февралину и взял его с собой в институт. Я пытался убедить его, что это ужасная идея, но Еноту как-то полосато. Вторая пара. У меня лабораторная. Под моим столом тихо сидит Февралин. Ну, вот и какого черта? Лучше бы этот комок сидел (надеюсь, спал) дома, и никаких проблем бы не было. Но так нет же! Иво всегда берет на себя всю ответственность, будучи уверенным, что он никогда не ошибется. Мне так не кажется. Его внутреннее превосходство оценимо, похвально, но утомительно, при этом изменяется под дуновением ветра. Ненадежная он личность, если быть короче. И что-то мне шепчет, что Февралин останется со мной до конца сегодняшнего дня, пусть и с Енотом мы договаривались, что он заберет ребенка сразу же после моей лабораторной домой. В тёплое место, полное любви и приятных разговоров о том, насколько стало лучше, как спалось, хорошо ли влияют препараты. Я ощущаю, что мне чего-то не хватает до ужаса. И я почти уверен, что если подождать достаточно времени, это “нехватающее“ – обязательно появляется. Ну, что-то вроде долгожданного дождя в пустыне. Совсем неважно, умрем ли мы до того момента, как влага пропитает намертво иссохшую землю, но дождь выпадает в любом случае. Смерть наступает в любом случае. – Фаб… – я чувствую, как тонкие пальчики дергают меня за колошу джинсов. – А? Мои мысли унесли меня за пределы этого помещения. Напомните, как меня зовут. – Фабиан тебя зовут. – А? – Ты попросил напомнить, как тебя зовут. Я напомнил, что тебя зовут Фабиан. И вообще, – он выполз из-под парты, – твой препод вышел пять минут назад, а у меня затекли ноги. Я хочу пройтись. Не спросив разрешения (или хоть что-то вроде того, где мой высокомерный мальчик?), Февралин направился к столу преподавателя. Он стал разглядывать колбы с растворами, перебирать кусочки меди и алюминия, взял в руки пробирку с кислотой. Как и что он смешал – остается только догадываться. Дальше он зацепился за ножку стола, и произошла реакция обмена с кислородом. Февралин растянулся по всему проходу, скинув пару колб и один из столов, за которым были одногруппники. Бум.

***

– Вот и что с вами делать?! В ответ тишина. Февралин виновато всхлипывает, Иво стыдно поднять голову, мне страшно пошевелиться. Декан настолько в ярости, что страшно слушать как он дышит. Мы отделались злым предупреждением, спасибо Феве, декан любит детей (даже таких дьяволов). Ну и придется помочь уборщице с кабинетом.

10 марта

«Наверное, я все-таки люблю детей, даже ужасных детей» – Весь ужас ты рисуешь только сам. Я сидел на углу своей кровати и смотрел в пол. Я не хотел думать о чем-либо. Однако мысленно оценивал ситуацию происходящего. Сегодня вторник. Я ненавижу вторники, как и любой другой день. У меня есть час, чтобы собраться в универ и придумать, куда бы сбагрить Февралина. Хотя на самом деле я сейчас ничего не хочу. Хочу сидеть, будучи уверенным, что я ни о чем не думаю. Было бы чудесно, но я вечно куда-то кому-то чем-то должен. Я падаю на спину и закрываю глаза. Каждый раз, делая так, я пытаюсь упасть в пропасть – себя. Постепенно, яма внутри меня становится еще больших размеров, поглощая все вокруг себя. Как очаровательно. Внутри меня карьер размером с ад. Пусть и на деле он что-то вроде промежности несчастной шлюхи, пущенной по кругу. Жалок. Я абсолютно не хочу сегодня что-то менять. Как и завтра. И послезавтра. И далее.

11 марта

Февралина мы оставили на отца Иво. Одной бедой меньше. Но только одной. Этой ночью я лег спать в надежде, что не проснусь утром. Что больше никогда не проснусь. Это надоедает. Иво же засыпал в предвкушении чего-то незабываемого. Февралин мирно сопел в своей новенькой кровати, укутавшись в чистое одеяло.

12 марта

С Днем рождения, Фабиан. 07:45. Я все-таки проснулся. Самый последний. На кухне звенел Енот, скорей всего как обычно мыл посуду. Его пожизненная кара. Я сполз с кровати, беззвучно зашел в ванную. Встал перед зеркалом. Я специально не включал свет. Мне кажется, что в полумраке напротив зеркала – я выгляжу гораздо лучше. Полумрак. Когда Рих меня насиловал – был такой же полумрак. Гадость. Я смирился. В моих глазах нет ни малейшей эмоции. И точно не от того, что я не выспался. Раньше День рождения был праздником. Мне было восемь, мой новенький, тогда ярко-оранжевый велосипед стоял на крыльце нашего недавно купленного дома. Мать металась на кухне, отец рыскал по всему дому. Я был под столом в их спальне. Я забирался туда из-за одной вещи.. «– Где там твои ушки? У кого сегодня День рождения? Кто уже большой мальчик?» – в голове отдается эхом голос отца. Я падаю в прошлое. «– Я большой! Мне теперь целых восемь!» Мне теперь целых двадцать два.

***

Я выхожу на кухню. У плиты стоит Иво и наливает кофе. Рядом с ним Февка что-то увлеченно рассказывает. Его голос постоянно звучит в стенах нашего дома. Сегодня он попросил переночевать у нас, а не у отца Иво (ты все также не помнишь его имени, негодник-Фабиан). Они оба замечают меня. Я стою молча. Февралин берет табуретку, ставит ее передо мной. Я все также стою молча. Фева залазит на нее. Я продолжаю молчать. Он тянет руки к моим ушам: – Кто тут большой мальчик? Где там твои ушки? – он смеется и дергает меня за уши. Я хочу смеяться с ним. Я мысленно плачу. Мы с Иво пьем кофе, Февралин какао. Они рассказывают о том, как праздновали одно из своих Дней рождений. Я улыбаюсь, делаю вид, что слушаю, хотя сам глубоко в воспоминаниях. Мне хочется забыться в этот день, но я не могу ничего с собой сделать. Каждый год все повторяется. Я вспоминаю свой двадцать первый День рождения. Мы уже жили с Иво. Мы напились, радовались, ебались. Можно поспорить, что на тот момент я был даже счастлив. Но повторять это не хочется. Из принципа. Я не переношу однообразие в больших количествах. Пусть и сейчас оно составляет большую часть меня. Я вспоминаю свой двадцатый День рождения. Мы еще жили с Иво и его отцом. Ха, в ночь перед этим пресловутым праздником Иво пытался повеситься. Свое двадцатилетие я провел с ним в больнице. Именно тогда он сказал, что я лучший человек в его жизни. А я заверил, что после его отца, разумеется. Тогда я помнил имя его отца. Странно. Но после всего этого Иво меня знатно споил и кинул в фонтан. Я пытаюсь вспомнить свой девятнадцатый День рождения. Эти мимолетные воспоминания запечатаны под камнем, чье название: «как я стал ничтожеством». Всего лишь за пару месяцев все изменилось до неузнаваемости. На мой девятнадцатый праздник был подарок вроде «сладкой Мавис». Приятно вспомнить. Только я хотел теплоты и внимания, а не ебли. Больше ничего я не хочу вспоминать. – Ребят, а мы не опоздаем? Уже.. середина первой пары. Время сегодня чересчур быстро. Оно и славно. – Чего? Какие пары? – Иво почти наиграно недоумевает и забирает со стола свою, почти допитую, кружку с кофе, затем и мою, давно пустую. Февралин притягивает свою кружку с половиной какао к себе. Я думаю о том, что он слишком медленно пьет. – Обычные, – отвечаю абсурдно. Хочу улыбнуться. – Обычные пары.. – Я умею улыбаться исключительно мысленно. – Обычные пары четверга. – Издеваешься? – Нет. Я выхожу из кухни, хватаю сумку и выхожу из дома. Хочу ли я в универ? Снова нет. Но там-то они не помнят какой сегодня день. А какой сегодня день? Обычный четверг. Успеваю я только ко второй паре. Незаметно сажусь на последнюю парту. Я наедине с собой. Здорово. Пытаюсь успевать записывать лекцию, но попытки тщетны. Ни столько препод тихо и быстро объясняет, сколько мне лень. Или я просто на данный момент нахожусь в другой Вселенной. В том же себе. Пытаюсь вспомнить свое восемнадцатилетие. Оно было знатным, это я помню. Оно было пьяным, это тоже помню. Больше я ничего не помню. Почему? Этого я тоже не помню. Ах… отчетливо помню, как я упал с лестницы, ха. Это был мой день, определённо. И на каждый этот “мой день“ была бессмысленная пьянка. Ну, только раньше я был уверен, что это очень даже круто! Сейчас я понимаю, что я бесполезный идиот. Всё как у всех и всегда. Бесполезно. Мой телефон издает звук пришедшей смс. Из-за неожиданного звука я вздрагиваю и случайно его скидываю с парты. Телефон падает с грохотом и моей тетрадью. Все оборачиваются. Меня выгоняют с лекции, потому что препод не терпит включенные телефоны. Язвительный бедуин. «И чтобы в восемь был дома, ботаничка! \(О.О)/» – сообщение от Енота. Сейчас только 10:15. У меня есть целый день, чтобы спрятаться на другую планету от Иво. Забавно, почему же я не хочу веселья и прочего? А почему должен хотеть? Я спускаюсь в метро. В плеере играет что-то тихое и едва различимое, больше похоже на одно из творений My Dying Bride. Не так уж это и важно. Сажусь в первое метро. Это тоже не так и важно. Идя по совершенно незнакомой улице, начинаешь понимать, что затея с метро была не очень. Хотя я уверен, что Иво очень хорошо знает город, и я смогу позвонить ему в любой момент, однако помощь тут будет лишней. Доверимся своему чутью. Я почти уверен, что был здесь. Очень давно, возможно, даже несколько лет назад, но мне все равно кажется это место слишком знакомым. Я иду по сырому от дождя тротуару, справа от меня дорога, слева какой-то полуразрушенный бетонный забор. Он высокий, серый и тоже сырой. В некоторых местах кажется, что сейчас он рухнет и размажет меня по тротуару, тогда кости издадут мерзкий скрежет и хруст, от бетона полетит пыль, струи крови будут растекаться и затекать в щели неровно положенных блоков и камней, нос и скулы громко хрустнут об них, я буду облизывать губами грязный тротуар, ноги же будут свисать с бордюра на дорогу, та маленькая девочка уронит свою куклу, ее глаза вытаращатся в ужасе, а та вычурная дамочка, что не очень похожа на мать, она будет истерично вопить как резанная сучка, что даже мужчина с правой стороны дороги перебежит на эту сторону и начнет ее утешать… – Молодой человек, с Вами все в порядке? Меня одергивает какой-то мужчина. Темные глаза, светлые волосы, он высокий. Черное пальто, серый шарф в полоску, черная обувь. Самый типичный прохожий, но он меня напугал. С чего это вообще он решил поинтересоваться все ли со мной в порядке. – Вам ли есть разница? Я иду вперед, он идет в одном темпе со мной, хотя шел в противоположную сторону до этого, я уверен. – Я наблюдал за Вами. Вы стояли на одном месте восемь минут, смотрели в одну точку, даже не моргнув. Это очень похоже на.. Заткнись уже. – У меня сегодня День Рождения, – хочу сменить тему. – Что ж, поздравляю. – Спасибо. Мы идем молча еще минут двадцать. Я думаю о том, что как-то слишком быстро разрушилась моя одинокая идиллия. Он идет туда же, куда иду я, но беда в том, что я не приложу ума, куда направляюсь. Просто почему-то вижу дом с синей крышей и интуитивно поворачиваю направо, вижу зеленую остановку и поворачиваю налево. Затем какой-то завод, я обхожу его вокруг и иду вглубь деревьев по вытоптанной тропинке. Впереди только гремучие ели, да щебет птиц. – Знаете… – мне кажется, что пора бы заговорить с ним. – Уже полчаса как я иду туда, куда меня сами несут ноги. И можно вопрос? – Да. – Почему Вы все это время идете со мной? Ибо я уверен, что сейчас иду в какое-то место, где должен быть один. – Мне же больше интересно, почему Вы в свой День Рождения движетесь в сторону кладбища? – Не отвечайте вопросом на вопрос. Он молчит. Это как раз кстати, я пытаюсь понять, к какому кладбищу вообще движусь и почему мое славное чутье притащило меня именно к нему. И я не могу понять. Он продолжает молчать еще минут пять, но мне почему-то кажется, что эти пять минут гораздо дольше. Мистика места. Чувство времени изменяется. По сути, я начинаю понимать, что ответ «вопросом на вопрос» вполне здесь логичный, и я зря сгрубил, получается, что он идет кого-то навестить. Мы оказываемся в самой середине, как я чувствую. Здесь слишком пусто и очень мало могил. Мне кажется это одновременно понятным и в тоже время нет, я просто не могу вспомнить почему так. Меня застилает это чувство спокойности, я точно тут был. Мужчина стряхивает со своего пальто (невидимую) пыль и поворачивает вправо. Я не знаю куда мне идти и следую за ним. Его легкая сутулость почему-то тоже кажется знакомой. Я думаю, что сутулится так полмира, поэтому не придаю этому значения (или просто не хочу придавать). Он останавливается у памятника, достает из внутреннего кармана своего пальто маленькую аккуратную белую лилию и кладет ее на камень памятника. Глубоко вдыхает, смотрит и молчит. В это время любопытный я пытаюсь рассмотреть имя на памятнике. Оно выбито темным, а если учесть то, что памятник намок (соответственно – камень потемнел), то дается мне это очень сложно. «Кёрли Беккер» – вот, что я рассмотрел. Дат не видно. Любопытство выше моральных принципов, поэтому я нарушаю тишину: – Мать? Он оборачивается, смотрит на меня. Этот взгляд… – Жена. – По моей спине пробежался холодок. Это ж надо так. Его становится очень жаль. – А ты к кому? Этот момент настал. Черт. – Если честно… – оттягиваю каждую гласную в слове и разворачиваюсь в другую сторону, медленно идя, тем самым пытаясь отвести его от могилы. Все-таки жутко это. Не буду больше спрашивать. – Я понятия не имею, что тут делаю. Место вроде знакомое, да и шел я сюда вполне уверено, а вот зачем – не помню. И не смотри на меня как на идиота или законченного психа, вот, – я шел не поднимая головы, поэтому не мог догадываться о его выражении лица. И именно поэтому предупредил заранее, что я не чокнулся. – Психов я видел, ты не похож. У тебя амнезия, нет? – Не-е, – я усмехнулся. – Кто я – помню, где живу – помню. Все я помню, просто это немного… О, мам, пап, привет. Я замер. Затем усмехнулся. Это абсурд. Передо мной стоял памятник. «Адам и Кая Ферштект». – Так ты к родителями получается шел? – он тоже усмехнулся. Полагаю, мать с отцом бы тоже улыбались. Ну и поздравили бы меня. – Получается, что да. Удивительно! – я устало плюхнулся на огромный камень, что стоял рядом с могилой. – Раньше я часто ходил к ним. Когда младше был – таскался каждый день. Как-то умудрился уснуть тут. Тетка меня по врачам таскала, думала, я от потери тронулся умом. Или как она говорила: «Бес какой в нем поселился!». Чокнутая дамочка, знаете ли, мсье. Он тоже присел на этот камень ко мне, я подвинулся. Он запустил руку в пальто и достал оттуда пачку сигарет. – Куришь? – Брезгую. Мама сейчас увидит – наругает. – И правильно. Ее расстраивать нельзя, – он снова ухмыльнулся и закурил. Я почувствовал запах дыма. И впервые он мне понравился. До этого я сигареты не переносил. Даже малейший запах от курящего человека. – Ты Ферштект, выходит, да? – А ты Беккер? – Цитирую: «бла-бла, не отвечай вопросом на вопрос!», – он пихнул меня локтем в бок. – Ауч, – я потер место, куда пришелся его локоть, – здесь это было весьма уместно. – В том случае тоже! – он смеется. Я вскакиваю с камня и становлюсь лицом к памятнику: – Мам, ты видела, он меня обижает! Беккер смотрит на меня, затягивается, выдыхает. – Парень, ты просто псих. – Но-но, Беккер, какой моветон! Я Вам не какой-то дворовый мальчишка, а сам мистер Ферштект! – я наигранно поправляю воротник своей куртки и потираю (невидимые) усы. Что Вы себе позволяете, а? Он встает, снова оттряхивает (невидимую) пыль со своего пальто и подходит ко мне впритык. Снова затягивается и выдыхает дым прямо мне в лицо, добавив: – Так накажите меня, мистер Ферштект. Вот блядь. И я еще псих. – Мое присутствие еще недостаточное наказание? – я смеюсь. Это тоже абсурдно. Но он мне чертовски нравится. – Ну что Вы так… – он тоже смеется. Два интеллигента высоко почтительно заливаются смехом посреди пустого кладбища. Сильвупле. Он привел меня в какую-то другую часть этого «леса», там были уже живые люди, скамеечки, теплая атмосфера. Мы сидели на одной из тех потертых скамеек. Он курил и рассказывал. – У моей милой Кёрли были безумно рыжие волосы и безумно чудной характер. Я называл ее «Пеппи Длинный чулок», а она отворачивалась и не отвечала, почему ей это не нравилось. Иногда он мог громко засмеяться и мгновенно затихнуть. Затем продолжить. Любимый цвет, ее запах, неотразимый взгляд, детский характер, неповторимая улыбка… – Как она умерла? – Самоубийство. Черт. Не нужно было спрашивать. – Прости, я не… Я не знаю, что можно сказать в оправдание. – А твои родители? – Мне было восемь, когда они погибли. Обычная авария. Я почти их не помню. – Как они к тебе относились? Мне незачем что-либо от него скрывать. Я могу рассказать все, почему-то мое чутье (то самое, что привело меня сюда) говорит, что доверять можно. – Как к единственному ребенку. Любовь, ласка, все дела. – Этого ты не говорил… – То есть? – недоумеваю. – Что было дальше? Эй, это был ответ «вопросом на вопрос», но здесь это даже неуместно, мсье! – Я рассказывал про чокнутую тетку. – А дальше? – Подрос, закончил школу, поступил, выгнали, устроился на работу, выгнали, влюбился, угодил в психушку, разочаровался в любви, изнасиловали, вылечился, влюбился, снова разочаровался, снова поступил, и вот мне двадцать два… – Ох, прости, я же не… – Не знал, не хотел, я все понимаю. Растроганный Беккер тянется за очередной сигаретой, но я почему-то его обнимаю. Странно. Человек, который принял меня за психа на улице, прогулялся со мной до кладбища, выслушал, он.. Он слишком приятно пахнет и мне нравится его черное пальто, с которого он постоянно стряхивает (несуществующую) пыль. Больше ни о чем из этого я не хочу думать. А сказать напрямую, что меня беспокоит тот факт, что он заработает рак легких – как-то неправильно, ибо мы знакомы несколько часов (а обнимать правильнее?). Он не сопротивляется. Может, ему тоже это нужно. Может, и нет. Вдруг ему вообще плевать, кто знает. – Ферштект, какой моветон, – его хриплый голос приятно сочетается с запахом светлых волос. В куртке вибрирует телефон. Примерно где-то здесь я вспоминаю, что в восемь я должен быть дома и вкушать сюрприз Иво. Прекращаю тискать Беккера и смотрю пришедшее смс: «Немедленно дуй домой! Мак, я оторву тебе яйца! ^_^ » – сообщение от Енота. Уже 20:05, это очень даже плохо. И кастрация – это истинный моветон. – Что, опаздываешь? – Беккер усмехается. В этот раз как-то более язвительно. – Меня пообещали кастрировать, так что да. Было приятно провести с Вами этот день, славный мистер Беккер, – я также пытаюсь язвительно усмехнуться, но в моем случае это получается очень глупо. – Можно вопрос? – Да. Следовало бы спросить с чего бы это вдруг, но ладно. – Твое имя Фабиан? Внутри меня что-то ёкнуло. Я замер. Кажется, у меня даже кровообращение прекратилось. Вены сузились, артерии завязались в морской узел. А славный мистер Беккер встал и улыбнулся. Я попытался разомкнуть губы и лишь шепнул: – Рих? Он уже успел сделать в сторону несколько шагов. Обернулся. Снова заулыбался. Что-то шепнул, но по губам я смог прочесть. «Не отвечай вопросом на вопрос». _________________________________________ p.s. бейте меня :с