Мой рассудок болен лишь тобой

13 марта

Темнота. Он сидит напротив. Нервно постукивает рукой. Раз стук. Два стук. Три стук. Четыре стук. Снова тишина. Раз стук, два, три, четыре. Затихает. Раз, два, три, четыре. Тишина. И так до скончания времен. – Ты нервный, – шепчу ему. В темноте едва вижу, что он поднял голову. Уставился на меня. Так насмешливо. Высокомерно. «Ты независимый», – успеваю мысленно себя поправить. Его высветленные пряди волос падают на глаза (теперь я понимаю, что это всего лишь краска, а не незнакомец). Он зажмуривается. И отрицательно машет головой. – Я зависим, – он смеется. Разводит руками в стороны. Он смеется. Смеется. Раз стук, два стук, три стук, четыре стук. Я просыпаюсь.

***

Через сон уже понимаю, что моя голова жутко раскалывается и лучше сейчас не оживать. Но я понятия не имею, где нахожусь. – Хэппи бёздэй.. ту юю-ю, – осипший голос над ухом. В нос ударяется резкий запах похмелья. Иво, утро доброе. – Уже тринадцатое, ты опоздал с поздравлениями, Енот, – я даже улыбаюсь. – Че вчера было, а? Я смеюсь. Я лежу на Иво. Я спал на гребанном Еноте! Мы посреди гостиной. С нами здесь как минимум четыре дрыхнущие на полу пьяные туши (а кому-то повезло, он на диване, правда, головой все-таки на полу), в некоторых из них можно попытаться узнать моих одногруппников, в некоторых однугруппников Енота. Ни один из них не проснется к следующей весне. Иво сбрасывает меня с себя, перекатывается и нависает надо мной. Смотрит на меня, я смотрю на него. Спустя минуту молчания он выдает: – Мур-мур-мур, – и трется об мою щеку носом. – Чё? – Я смотрю на него с туповатым выражением лица и не могу понять, когда это еноты начали мурлыкать. – Ки-иса, ну только не говори, что ты ничего не помнишь! – Он, изображая обиду, пихает меня коленом в бок. На что я вскрикиваю и продолжаю недоумевать. – Похоже, что забыл я это неслучайно. Иво лениво слазит с меня, на четвереньках подползает к спящим полудохлым телам (возможно, вечером они еще были Михаэлем, Крисом, Каем и Эрикой) и начинает поочередно пихать каждого, настаивая на пробуждении и чтобы Эрика оделась (как будто тебе есть дело до ее обнаженных обвисших сисек, Енотище, я тебя умоляю). Я же продолжаю греть собой пол. Интересно было бы узнать, нуждается ли пол в тепле. И вообще… насколько важно тепло для неодушевленных предметов? По-моему, я еще не протрезвел до конца. Мимо меня проходят Кай и Крис, в поисках жидкости, как я понимаю. Крис остановился, чтобы (скорей всего) посмотреть на меня. Я же тут как звезда разлегся. – Как там он вчера запевал? – Этот мерзкий сиплый голос Криса. – Там было что-то в духе... – А это вычурный ехидный голос Кая. – Он голосил так: «Я хочу, чтобы меня любили! Чтобы хвалили и на руках носили! Чтобы меня в любую минут брали.. ии…», – Он запнулся. – И ебали, ебали, ебали... – шепотом закончила Эрика. И все они закатились смехом. А я сел и начал размышлять над тем, откуда ж это, блядь, такой Есенин во мне с пьяну проснулся. Хотя содержание имеет привкус Маяковского. И неповторимого пьяного меня. – Я внебрачный сын Шекспира, – в заключение выдал я. И все они почему-то начали греть пол и залились хохотом. Пожалуй, тепло нужно неодушевленным предметам. А мне нужны признание и минералка. И чем быстрее, тем лучше.

***

Похмелье ушло на второй план, одногруппники расползлись по своим общежитиям, мы с Иво и Февой убираем последствия моего хэппи бёздэя. Ну как именно мы убираем.. – И энергичней на поворотах с пылесосом, крошка! – вскинув руку к потолку (если бы рост тебе позволял, ты бы смог задеть люстру) и победно щелкнув пальцами, Иво усмехнулся и плюхнулся на диван ко мне. – Это незаконная эксплуатация детского труда! – пискливо вскрикнул Февралин. Он бросил пылесос, даже не выключив его, и встал напротив нас, загородив телевизор. На что Иво (естественно) мерзко цокнул. И рефлекторно кинул подушкой в Феву. Но малыш уже давно научился уворачиваться от летящих в него предметов. Тем более, у Иво с координацией не ах. – Иди и работай, мы тебя кормим! – рявкнул Иво. – В таком случае, – Февралин резко плюхнулся к нам на диван, отчего мы подпрыгнули, а мой попкорн попал Иво в глаз, – я объявляю голодовку! – Когда Февралин злится, то очень смешно пищит. Как гибкая резиновая игрушка, на которую так и хочется давить, пока ее глаза не вдавятся внутрь… – Через часа три ты обязательно об этом пожалеешь, крошка, – Иво ответил каким-то на редкость спокойным и безразличным голосом. Он был увлечен футболом. Увлечен – это мало сказано. Он даже моргает пару раз в минуту, когда его смотрит. Я бы пожелал такое его состояние, когда он лунатил по ночам. Черт, почему никто тогда не додумался включать ему футбол? Гляди бы и вылечился раньше. – А вот и не пожалею! – Фева самоуверенно скрестил руки на груди. – Не пожалею! Я не буду есть днями.. неделями.. а потом… – А потом ты откинешься, Фев, – тихо добавил я. – Фабиан дело говорит, – Иво на секунду вернулся в этот мир, потянулся за моим попкорном и продолжил: – А если ты откинешься, то нам будет очень пло… ТАААААЧДАУН, МАТЬ ВАШУ! ДАААААА! Я ВЕРИЛ В ВАС, РЕБЯТУШКИ! ИХА-ААА! Я ЗНААААЛ! ЗНАААЛ! МИХАЭЛЬ ПРОСПОРИЛ МНЕ! НЕУДААЧНИК! Иво орал, танцевал, подбрасывал в воздух попкорн, подушки, Февралина. – И прибери тут, малыш, – он улыбнулся и ускакал в коридор. Далее хлопнула входная дверь. – И что это вообще было? – Фаб, а кто выиграл то? – Откуда я знаю…

***

Спустя пару часов мы привели квартирку в порядок. Иво же так и не возвращался. Мне страшно подумать, что мог Михаэль проспорить чудному Еноту. Начиная от пробежки голым по большому парку, заканчивая.… Не хочу даже думать, до чего он может докатиться. Фева пил какао с печеньем (я уговорил его не объявлять голодовку) и смотрел мультики. Я сидел рядом с телефоном в руках, листал всякую бесполезную чушь в интернете. Мне было скучно, но наблюдать за Февой было порой очень интересным занятием. Возможно, это касается наблюдения за каждым ребенком. Может и не за каждым, но эти нелепые движения Февралина завораживали. То печеньку в кружку уронит, то обольется, то подавится. Чудо маленькое. Я проникаюсь теплом к этому существу все больше и больше. Хотя в какой-то момент я был уверен, что не смогу ощущать к окружающим что-то большее, чем простое безразличие. Мне, в общем-то, этого и не очень хотелось. Зачем любить людей, если они могут этим вечером поскользнуться в душе и умереть? Вот ты любишь человека, а его в следующий четверг собьет машина. А ты и сказать о своих чувствах, собственно, и не успел. Если хочешь что-то любить – держи это существо в своем поле зрения, а то мало ли. И показывай ему это. Пусть чувствует, что он тебе нужен. Заметив, что Фева допил какао, я забираю у него кружку и отношу ее на кухню. Возвращаюсь, усаживаю ребенка к себе на колени и крепко обнимаю. Он смеется и продолжает смотреть мультики. Иногда я так хочу быть таким же, как Фева. Таким маленьким и невинным. Тебя любят, кто-то берет тебя к себе на коленки и обнимает. И никогда не сделает тебе ничего плохого. Ты, в общем-то, даже и не успел узнать, что есть такое «плохое» – и почему его все боятся. И чтобы это состояние продолжалось вечность. Ощущать себя маленьким, но защищенным. Фева, я тебе завидую. – Фаааааб… – Что такое? – Задуууушишь… У моей заботы прямо граней нет. Я сажаю Февралина рядом, он выключает свои мультики. Теперь в комнате тихо и из-за зашторенных окон здесь полумрак. Да и на улице в шестом часу вечера не очень и светло. Сам же я ложусь спиной на диван. Неказистое тело имеет право на отдых. – А по-моему, умереть в объятьях – это очень даже мило. Представь, Фев, он шепчет: «люблю тебя» и обнимает… обнимает… обнимает… и… – И затем удушье, асфиксия, смерть. Очень даже мило, – он меня перебивает. Плохой ребенок. – Чем не вариант идеальной смерти? – я смеюсь. Разговоры о смерти всегда мне кажутся смешными и нелепыми. Прямо как голубые глаза Евы. Я ненавижу смерть. Но она забавная. И с красивыми безумными глазами. – Смерть может быть идеальной? – Спланированное самоубийство, как вариант. Здесь все просчитано до идеальности. Идеальное место, идеальное время, идеальный способ. – Тайный план воплощения идеалов под названием: «С.С.» – да? – Почему бы и нет. Этот диалог с ребенком кажется одновременно и странным, и приятным. Что-то в духе: «почти то, что нужно, но я бы еще чуть-чуть посолил, чего-то же не хватает!». Пару лет жизненного тяжкого опыта кому-то не хватает. Но такое заключение я бы сейчас мог сделать, если бы нас оценивали пару десятков людей. Но тут нет никого, и я продолжу говорить с ребенком о смерти. Мне кажется, он понимает в этом даже больше меня. Ну или я всего лишь хочу так думать. Это удобно и не забивает вашу голову очередной порцией бесполезных раздумий в бессонные ночи. – Ты в порядке? Он спрашивает так, словно он и есть тот незнакомец с выкрашенными светлыми волосами и (невидимой) пылью на черном пальто, а я в очередной раз думал вслух. Но этого скорей всего даже не было. – Этот вопрос больше бы подошел тебе. – Этот вопрос подходит любому человеку. Знаешь, Фаб, нам всем бывает очень трудно, и все мы иногда задумываемся о смерти, но не… – Стой-стой, – в этот раз перебиваю его я. Статус плохого ребенка исчерпан. – С.С. – это просто шутка. Нелепая шутка, ты ведь никому не скажешь, да, малыш? Он притянул мою голову к себе не коленки. Навис надо мной и обнял. Почему? Неважно. Мне было это нужно, но, быть может, в другой момент. На минуту раньше, на десять позже. Хотя какая разница, объятья не бывают не вовремя. – Не-ска-жу, – он произнес это по слогам и выдохнул каждую гласную мне в губы. Я почувствовал привкус теплого какао с печеньем. Именно теплого. И его серые глазки смотрят с теплом. Маленькое теплое чудо, чьи губы пахнут какао с печеньем. И я легонько целую их. Надеюсь, часть чуда передается через невинные поцелуи.

14 марта

– А если бы ты являлся важной составляющей этой Вселенной, что бы ты изменил? Мы находились в осеннем парке. Вокруг нас бродили немые прохожие, окончательно погрязшие в повседневности. Вряд ли они еще были способны думать и оценивать окружающую обстановку. Ничего особенного. Он, в своем идеальном черном пальто, беззаботно лежал на скамеечке, закинув ноги в слегка потрепанных серых ботинках на спинку этой скамейки, выкрашенной в красный цвет. Он не смотрел на меня, его взгляд был устремлен куда-то ввысь. – Я бы... я бы сделал тебя своим. Я же, за неимением свободного места, спокойно сидел на земле. В кучке листьев, которые падали и продолжают безостановочно падать только на меня. Не поднимая головы, я могу сказать, что надо мной (скорей всего) нависло облачко из осенних листьев. Знаете, как в мультиках над героем-неудачником появлялось дождевое облако и ударяло его молнией. Но я бы не обрадовался, если бы сейчас меня что-нибудь убило. Вот если ближе к обеду – то, пожалуйста, я не буду возражать. – А как же покорить себе мир? Сделать его лучше или и вовсе уничтожить? Что за бредовые желания в твоей чокнутой голове? Они несвойственны. Я знал тебя, как сумасбродного паренька, который был бы точно рад возможности чувствовать себя чем-то большим, чем-то значимым, чем-то по истине великим! – Я бы обязательно сделал тебя своим.

***

– Фааааб.. Фабии.. Фабиан! Проснись! Ты упал с дивана, продолжил спать на полу и напускал тут целую лужу слюней! Просниииись! – А ты вообще дома не ночевал, заткнись. Я лениво собираю мысли о прерванном сне и свои конечности, которые раскидал на полу. Надо мной навис Иво, от него веет прохладным воздухом осени. Этот запах, когда ты долго мерз на улице, но уже успел зайти в теплое помещение. Своего рода запах борьбы холода с теплом. Но, как известно, тепло отдает себя холоду и в итоге холод свержен. Приятный запах исчезает. А Иво даже не разулся. – Я получал свой выигрыш. Куда ты дел ребенка? – он шастает где-то в коридоре, хотя по логике уже должен зайти на кухню и поставить чайник. Я успеваю заметить, что сейчас еще нет четырех утра, самое время для чая и интересных подробностей едва законченной ночи. – Спит где-то. Что за выигрыш? Иво укладывает свои патлы у зеркала, всячески красуясь, поэтому миссия по согреванию чаем его низкорослой тушки и огромной душеньки возлагается на меня. Я иду на кухню и ставлю чайник в ожидании ответа. Он заходит вслед за мной, уже разувшись. Садится за стол, его движения плавны, напоминают мне бабочку(скорей всего в выборе жертвы для спаривания), он складывает свои ухоженные кисти рук в замок и с воодушевлением покусывает губы. – Михаэль. – Что? – Выигрыш. К нему я так и не повернулся лицом, стою спиной. И пытаюсь собрать в голове всевозможные действия, которые Енот мог бы проделать с Михаэлем. В пределах разумного, конечно же. Или нет. Ну не мог же он… Эта Енотовая морда неприлично улыбается. Как будто он клонировался несколько раз и поимел Михаэля одновременно в рот и анал тремя членами. Брр, в пределах разумного, конечно же. – Но он же выше тебя на сантиметров так.. – Двадцать шесть. Но он проиграл, неудачник. Чайник спасительно закипает. Я могу на пару минут задержать молчание и придумать интересный или хотя бы логичный вопрос, пока разливаю чай по кружкам. И уже ставлю его под нос Еноту. – Но черт.. Он массивнее тебя, тяжелее, выше… Каак ты его смог? Как он мог на это поспорить? – в общем, я забыл про логичные вопросы. – Обычный спор, ты чего? – Енот, хохотнув, продолжил пить свой чай. Как будто я ничего и не спросил. – Как он тебе отдался вообще?! – по-моему, его невозмутимость меня взбесила, и я скорей всего разбудил Февралина. – Чегоо? – Иво даже подавился. Мне, конечно, кажется, что сделанный им глоток чая уже успел бы добрать до желудка, но можно предположить, что подавился он для эпичности или из чувства приличия. Для эпичности, в общем. – Спор заключался в том, что: «Если эти ребята выиграют – ты будешь моим, а если проиграют – то я твоим. На всю ночь». – Так ты его даже не трахнул? – Нет. Я вздохнул. А потом засмеялся. То ли своей испорченности, то ли радуясь за ориентацию и верность Эрике Михаэля (необоснованная верность конечно, но ладно). Идиотская ситуация, полная абсурда и тому подобной чепухи. Но Енот мог и потрахаться, удачная же возможность.Сам Иво же продолжал смотреть на меня как на чокнутого, хотя могу поспорить, он надеялся на такую реакцию, и предшествующий диалог был заранее спланирован. – Так что ты с ним сделал? – Ну… – он замолчал и начал смеяться. – Я сделал с ним кое-что ужасное! – Продал сутенеру? Устроил бдсм-сессию? Изнасиловал его подружку прямо у него на глазах? Ну что же? Что-что-что,скажиии! – Я просто привел его в божеский вид. Ну, знаешь, масочки, бровки выщипал, побрил хорошо, покрасил. А то ходит как натурал неотесанный. Кошмар! - Иво встал, изображая походку пидораса с ярко-выраженной трансескуальностью и низким iq, и направился к выходу. От бедра. О боже. – А интимную депиляцию? – я уже умирал от смеха. – А у тебя ярко-выраженный недотрах. Фу таким быть, фу, – и он поковылял в спальню. Твою ж мать.

***

«Скучаю. Скучаю. Скучаю. Когда снова видишь то, что долгое время пытаешься забыть или хотя бы от чего пытаешься отвлечься – говоришь это чаще. Произносишь про себя, постоянно думаешь, терзаешь себя одним единственным словом. Скучаю. Почему я встретил тебя именно сейчас, Рих? Мне понравилась эта встреча, но она была так неожиданно. Настолько неожиданно, что я тебя узнал-то слишком поздно. А что насчет тебя? Ты понял, что это твой милый Фаби сразу? (не помню, чтобы ты звал меня милым) Но ты узнал это не так поздно, в отличие меня. И к чему эти странные игры с исчезновением. Чтобы я терзал себя еще больше? Чтобы… чтобы… Скучал. В привязанности есть миллионы отвратительных черт, однако самая значимая и едкая – потребность. Потребность видеть, потребность чувствовать, потребность в твоем голосе, в твоих прикосновениях, в твоем взгляде, в твоей радости, в твоей злобе, в твоем огорчении, в твоем безумии, в твоей грусти, в твоей тоске, в твоей улыбке, в твоей страсти. Потребность во всем тебе. В каждом атоме, что составляет тебя, до единого. Отвратительно, не правда ли? Я не смог удовлетворить свою потребность за такую короткую встречу. Ее словно и не было. Словно я тебя и не видел, не слышал, не касался с самого момента, как ты ушел. Знаешь, чему я бесконечно рад? Ты не изменился. Не знаю, скучал ли ты по мне, вспоминал ли иногда, возможно ты даже пытался сбежать из этого города, лишь только бы никогда не встретить меня. Но ты не изменился. Ты ведь спросил: «с Вами все в порядке?» – это ведь может значить, что все по-прежнему? Искренне надеюсь. Jag saknar dig verkligen.»

***

Я не смог заснуть, после того, как меня разбудил Иво. Лежал полчаса в своей кровати, слушал музыку, слушал сопения Февралина и храп Иво, но сон почему-то не захотел меня поглотить. Теперь кажется, словно не нужен я и ему. Я почти уверен, что сон скоро также меня бросил, как и Рих, как и тот мальчик из детства, который мог усыпить меня чтением книг (которого я придумал). Поэтому я и написал очередное письмо. Так странно знать, что ты никогда не получишь на них ответа, но почему-то продолжать писать. Ситуация напоминает родителей пропавшего пятнадцатилетнего парня, чьи поиски не увенчались успехом и числится пропавшим он уже больше двадцати семи лет. Эти родители давно завели еще троих детей, старшая дочь вышла замуж, средний сын недавно получил повышение, младший преуспевает в школе, но если вы спросите родителей насчет их пропавшего первого ребенка – они искренне признаются в своей надежде, что он жив и когда-нибудь их найдет. Паршивый абсурд, но пока не обнаружатся доказательства – ваша душа не найдет успокоения. Пока он не скажет, что он не скучал – я не оставлю эту дурацкую затею терзания себя. По-моему, даже если я женюсь четыре раза, и у меня будет кучка вредных внуков, да еще и трехмесячный недоношенный правнук – это не изменит ситуации. Ну, разве что, я буду признаваться Риху не в любви, а в чистой мужской дружбе. Небольшой когнитивный диссонанс, который, возможно, не одобрит ни одна из моих четырех будущих жен. Но я уже планирую развестись с ними, отсудив у первой половину квартиры. Восемь утра. Мне надоело бесполезно лежать, а тушки возле меня не проснутся еще долго. Я думаю над тем, стоит ли мне напрягаться, вставая так рано в обычную субботу. Ведь мое тело будет эстетично валяться на кровати, сочетаясь с другими спящими телами, картина будет логично закончена, спящих трое. Спустя семь минут странных размышлений я встаю и ищу одежду, чтобы спрятаться от сквозняка, так любезно созданного старыми деревянными окнами нашей квартиры. Планирование бюджета всегда ложилось на плечи Иво (только он мог приносить нормальные деньги и чаще чем раз в месяц), в этом он был восхитителен. Новая дорогущая картина, куча шмоток (вдвое больше его), книги, и много-много еды – все это гораздо важнее замены старых окон или хотя бы их жалкой починки (такова, конечно, невозможна, но чудеса случаются). «Зачем нам тепло, ведь есть еда и отличная атмосфера, да, Ив?», – я спросил его мысленно, но не отрывался от поиска второго носка. Знаете, есть такие люди, которые почему-то просыпаются, когда на них смотришь. Вот Иво именно из таких. Не знаю, есть ли такая особенность у Февралина, но проверять мне это как-то невыгодно. Если и у него обнаружится подобное (или же все-таки дело не в людях, а в моем будящим их взгляде), то мне придется сначала накормить его, затем долго пытаться объяснить почему я мало спал, что мне снилось и куда я вообще собрался. А это все слишком долго, скучно и отбивает желание продуктивно (порой даже бесполезно) продолжать день. Убедившись, что скиллов Шерлока у меня не было, нет и не появилось, я надеваю носки разного черного оттенка, надеясь, что никому не будет до этого разницы (ради бога, Фаб, неужели кто-то из этих прохожих захочет снять с тебя ботинки и разглядывать твои нелепые ступни, ты слишком часто зацикливаешься на мелочах). Именно это и есть та черта, которую я приобрел не так давно, но она уже полностью охватила мое Я. Зацикленность. Я слишком зациклен на бесполезных мелочах, вроде цвета собственных носков или возможности разбудить крепко спящих людей своим взглядов, или слишком зациклен на Рихе. Ведь уснуть у меня не получалось потому, что в большей части я перематывал в голове именно воспоминания о Рихе. Три сотни раз чертыхая себя за неправильно сказанные фразы, за собственную глупость, нелепость. Я слишком зациклен на своих недостатках, я слишком часто вру. Но я до сих надеюсь, что хотя бы совсем небольшая часть чуда мне передалась с поцелуем, от которого веяло детской невинностью и какао.

***

Спустя пару часов я снова нахожусь в том же кладбище-парке. Я брел сюда как самый настоящий безумец в поисках спасения. Спасения от своего безумия, от себя самого в частности. Просто дайте мне уже наконец спасительное лекарство, и я сойду с этой дороги, не заслоняя вам путь. Я очень нуждаюсь в нем, как будто вам невидно! Вокруг весенняя тишина, лишь где-то издалека слышны хлюпающие по мокрой тропинке шаги. Под некоторыми деревьями можно увидеть нерастаявший грязный снег, наверное, он здесь с февраля. Подумать только, тысячи хаотичных снежинок падают с высоты, приземляясь на землю, затем друг на друга, чтобы в итоге умереть под первыми весенними лучами солнца. Но ведь это еще не так ужасно, многие из них таят в руках у какого-нибудь ребенка, который решил слепить снежок, чтобы запустить его в лоб своему лучшему другу. И затем, эти снежинки погибают именно у него на лбу, или завалившись под одежду. Но вдруг неодушевленным предметам очень важно тепло? В голове у меня возникла картина вчерашнего утра, когда Кай и Крис смеялись и грели своим телом пол. Я бы предпочел приземлиться на волосы какой-нибудь милой молоденькой девушки. Но в итоге я бы все равно умер. И нет никакой разницы, если бы я умер на варежке у ребенка, или на волосах у милой девушки. Я бы все равно умер. Памятник Кёрли Беккер. Ничего не изменилось, камень до сих пор влажный и буквы едва различимы. Но ведь я знаю, что нахожусь где-то в середине и передо мной памятник Кёрли, его камень все такой же сырой с трудно различимыми надписями, на котором все также лежит аккуратный цветок голубой фиалки. Мне захотелось продолжить свою прогулку, как вдруг недавнее воспоминание пронзило меня насквозь, словно удар током. – А не белую лилию он оставлял тебе вчера? У меня появилось ощущение, что даже недавно проснувшиеся птицы смолкли, чтобы услышать ответ, который я задал мертвой жене Беккера. Уже скорей всего давно мертвой. Думаю, настолько давно мертвой, что у меня не получилось бы усадить ее к себе на колени, словно мимирующую куклу, и опускать ее нижнюю челюсть, проговаривая милым голоском: «Да, мистер Ферштект. Рих оставлял вчера белую лилию, а сегодня заходил снова и оставил голубую фиалку. А вот позавчера он приносил желтый тюльпан, хотя он мог быть и не желтым… ». «Умница, куколка Кёрли» – И часто он к тебе приходит, милая Кёрли? «Возможно, очень часто, мистер Ферштект» Оставаться и ждать его здесь до следующего утра было бы очень бредовой идеей. В конце концов, разве можно доверять давно разложившейся куколке по имени Кёрли? Слегка примерзнув, я спрятал руки в карманы своей куртки и отрицательно помахал головой. В кармане что-то зашуршало, и я вспомнил, что на прошлой неделе Фил попросил меня поддержать его пачку сигарет, пока он будет надирать задницу тому парню из параллельной группы, и в итоге забыл забрать их у меня. Я достал из кармана пачку, покрутил ее в руках и, вздохнув, решил выкинуть. Пока я оглядывался в поисках урны, куколка Кёрли в моей голове заговорила снова: «Напиши ему. У всякого письма должен быть тот, кто его прочитает. Напиши ему» Возможно, всяким куклам доверять не стоит, но прислушаться иногда можно. Если почаще прислушиваться к мелочам и незначительным знакам, то что-то хорошее (но не всегда) начнет происходить с вами чаще. Я вспомнил про зеленую ручку во внутреннем кармане куртки. Ту самую небольшую ручку, с глупыми рисунками, которая попалась Февралину в пачке кукурузных палочек. Он ныл еще все дорогу, что его знакомому попался очень классный супергерой, а Февралину подсунули дурацкую зеленую ручку, которую Фабиан у него сразу отобрал. Мне пришлось попытаться аккуратно высунуть из пачки сигарет бумагу, которую обычно в нее кладут, но в итоге я обронил пару сигарет. Не велика потеря, когда ты не куришь. А вот Рих курит, и тот дым, который он выдыхает, имеет очень приятный запах, он выдыхает его прямо в мое лицо, столь нагло… Отбросив воспоминания, я достаю из внутреннего кармана зеленую ручку, снимаю колпачок и, опираясь на памятник куколки Кёрли, небрежно вычеркиваю первое, что пришло в голову, что очень хотелось бы сказать. И оставляю записку рядом с голубой фиалкой. «Я по тебе скучаю»