Возможности

~*~*~*~

Тсунаеши ужасно скучно. В доме играют Secret Garden, и помимо них стоит уютная тишина — дети с маман ушли гулять, а ребята еще не вернулись со своих миссий, так что… Можно наслаждаться выдавшимся деньком, вот только в ритме постоянных тренировок нет места безделью, и девушка к этому уже так давно привыкла, что происходящее кажется ей чем-то удивительно несуразным. Сидеть на месте совсем не хочется. Под «Elan» неизбежно тянет сообразить какие-нибудь развязные европейские танцы, которых просто не может себе позволить девушка, выглядящая как наряженная в женское кимоно хрупкая кукла, вот только дома никого нет, и садик на заднем дворе благословенно пуст, так что этого безобразия все равно никто не заметит. В конце концов, старший брат с учителем до сих пор в Пекине, да и мистер-дурное-влияние отправился вместе с ними. Хотя последний скорее уж поспособствовал бы — он обожал смотреть на то, как Тсунаеши задирает ноги в нелепой попытке что-нибудь станцевать. Вот дать пяткой противнику по носу у нее выходило просто ювелирно, а выписать какое-нибудь драное фуэте… Не судьба, в общем. Но Тсунаеши по этому поводу никогда не отчаивалась. Хаято вот всегда восхищался ее удивительным оптимизмом, так что она не собиралась сдавать позиций. Она была ученицей мастера восточных единоборств, у нее были цветы в волосах, по телу струилась легкая юката, и она любила ходить по траве босиком. А еще у нее было множество замечательных друзей, которые в случае чего обязательно ей помогут. Девушка поднимается со своего места и закрывает глаза, полной грудью вдыхая напоенный цветами воздух, как всегда делает перед тренировками, а потом — представляет, что это художественное сражение, в котором ей надо двигаться танцующе спокойно и плавно, чтобы не наносить слишком много вреда своему противнику. Это будет танец-сражение, а такие вещи удаются Тсунаеши лучше всего. Когда она вскидывает голову, музыка уже струится в ней. Свирель и норвежская скрипка заполоняют словно бы все вокруг, хотя на самом деле это только отголосок мелодии, поставленной на повтор, доносится из глубин дома. Странно слышать норвежскую скрипку в Японии, разумеется, но Тсунаеши она всегда очень нравится. Под нее можно в относительно небыстром темпе сменить цаплю на ласточку, разминаясь, а потом — начать отрабатывать локтевые удары. Грациозно, медленно, продумывая и переживая каждый короткий жест… Поворот таза и бедер, движение плеча вперед. Локоть движется в солнечное сплетение воображаемого противника и заставляет его отлететь назад. Тсунаеши смеялась, когда только начинала эти занятия, но мастер Фонг был прав насчет поэзии движений. Музыка льется и льется, окутывая ее движущуюся босиком по траве фигуру, и девушке кажется, ничто не в силах ей помешать завершить свое танцевальное сражение. Она легка и гибка как былинка в ветру, как цветок в летнем дожде… Поэзию танца-сражения обрывает густой звон домашнего телефона.

.*.*.*.*.

Тсунаеши помнила тренировки с Реборном кристально ясно. Это были ранние подъемы электрошокером, заминированная полоса препятствий и подъемы в горы. Репетитор-киллер был жесток и до невозможности принципиален. Мастер Фонг в противовес ему был совсем другим. После его приезда ее будили ласковым прикосновением к волосам, учили на солнечных лесных полянах и давали отеческую поддержку, которой она не знала. Тсунаеши рада была, что Ураган Аркобалено откликнулся на ее зов и смог приехать. Возможно, откажи он ей в просьбе об ученичестве, ничего из этого сейчас не было бы и в помине. Она просто продолжала бы периодически созваниваться с ребятами и Энео, иногда жалея о том, что так легко сдалась и позволила отцу и Девятому сместить себя с поста Десятой Вонголы после Конфликта. Просто училась бы и гуляла с Хару и Киоко, просто однажды за кого-нибудь выскочила бы замуж. Подобная судьба казалась ей и в самом деле не такой уж плохой. Это ведь по сути мечта почти каждой девушки — спокойствие, маленькие радости и размеренность. Некоторые жаждали, конечно, каких-нибудь ярких приключений и путешествий, но для Тсунаеши все это было не так, не то. Энео — хороший парень, и ребята, конечно ее не бросили. Вот только уже через неделю после их отъезда и прощания с чокнутым репетитором она поняла, что с исчезновением мафиози в ее жизни пропала перчинка. Просыпаться оттого, что тебя окатили из ведра ледяной водой, конечно, не очень весело, но определенно забавнее, чем от противного звона ежеутреннего будильника. Разумеется, Тсунаеши не собиралась убиваться от скуки и жаловаться. В Намимори остался Хибари, который по-прежнему кликал ее зверьком и театрально заводил глаза вместо того, чтобы избить тонфа за опоздание, а еще тут были Фуута, Ламбо и И-Пин, так что в доме по-прежнему раздавались взрывы. Просто Реборн, ворвавшийся в ее жизнь как гром среди ясного неба, показал, что надо срочно что-то менять, если не хочешь всю жизнь просидеть на одном месте. Тсунаеши было шестнадцать, когда она поступила в ученицы к приглашенному И-Пин мастеру восточных единоборств. Новый учитель беззлобно смеялся над ее неуклюжестью, учил ее правильно падать и делать ласточку на трухлявом бревне, делился с ней вечером на крыльце за чаем историями из своей длинной-предлинной жизни… И однажды приманил их учебным сражением патрулирующего квартал Кею. Который перемахнул через ограду на территорию дома Савада и устроился под деревом наблюдать. Да так и остался. Кажется, навсегда. Тсунаеши была ему рада. Нет, правда рада. Она украдкой поила его душистыми чаями, приносила ему мамины вкуснейшие такояки — и наблюдала за его спокойными скупыми движениями издалека. Хибари выглядел вальяжно и уверенно, совершенно как сытый хищник, знающий, что ни одна падаль к нему ни в коем случае не подступится. Он был единственным из прежних знакомых девушки, кто разглядел в ней действительный потенциал, и за это Тсунаеши была ему благодарна. И за это она звала его старшим братом. Хибари морщил нос, заводил глаза — и молчал. А спустя полгода (когда к их компании уже присоединилась с разрешения Мукуро вернувшаяся из Италии Хром, значащаяся по новым документам как Рокудо Наги, и приблудился рыжий вихрастый очкарик Ириэ Шоичи, однажды просто пришедший занести очередную посылку для Ламбо) Тсунаеши впервые бросилась к нему обниматься, благодаря за пару кожаных набедренных ножен и собственно ножи — подарок на день рождения. Тогда она еще этого не подозревала, но вокруг нее сама собой начала собираться семья. Ребята в Италии усиленно тренировались и обещали вырваться всей компанией на каникулы. Тсунаеши начала ходить в кружок художественной фотографии, чтобы развить в себе способности к спокойному созерцанию. Фонг заставал ее часами просиживающей в наблюдении за какой-нибудь бабочкой и ободрительно гладил по встрепанным волосам. Когда Энео, Такеши, Хаято, Рехей и Мукуро приехали ее навестить, Хибари не пожелал прогуляться с ними, и Тсунаеши не стала настаивать на своем. Про мастера Фонга она им ничего так и не рассказала. Делилась новостями о бывших одноклассниках, сетовала на то, что Сасагава не сможет пересечься с любимой сестрой — Киоко уехала на какую-то флористическую выставку в Токио, — кружилась на месте, хвастаясь новым платьем, которое ей подарила со своего первого модельного гонорара Наги в знак благодарности за помощь с поиском жилья. А про учителя — промолчала. Ребята пробыли в Намимори с неделю и укатили обратно к себе в Италию. А спустя пару дней приехал отец и привез Базиля. Чмокнул Тсунаеши в щеку, вручил маме дополнительную кредитку «на всякий случай», погостил несколько дней и отправился на Сицилию, оставив своего помощника опекать дочь. Тсунаеши радовалась приезду друга. Мастер Фонг загадочно улыбался и в ответ на ее вопросы лишь пожимал плечами. Через пару недель они собрались на фестиваль в Саппоро, и жизнь казалась радостной и безоблачной. Тсунаеши разучивала каноны и стремилась получить новый уровень мастерства, Наги быстро стала одной из самых милых моделей в Японии, Базиль зарабатывал мотогонками, а Шо — компьютерными программами. Чем занимался Хибари — никто не знал. Но на семнадцатилетие он подарил ошарашенной такой щедростью Тсунаеши Кокуе. Время текло, текло, текло… Иногда Тсунаеши лежала в траве и смотрела в небо, анализируя происходящее. У нее был учитель и четыре Хранителя из шести, а еще — немало друзей, которые помогут в любую минуту. Она была и оставалась принцессой Вонголы, и ее вроде как очень любил ее старший единокровный брат. А еще — у нее был заброшенный парк Кокуе, и никто в Италии об этом не знал. Тсунаеши не имела никакого понятия, почему решила смолчать об этом. Девятый Вонгола искренне раскаивался перед ней за свои решения и желал ей спокойной жизни. Тсунаеши до сих пор хранила его письмо на дне шкатулки со своими разномастными побрякушками и иногда перечитывала. Оно уже успело порядочно подстереться на сгибах и обтрепаться на уголках. Тсунаеши думала об этом — и зажигала Пламя. Вонгола Ноно хотел как лучше, но ей оставалось найти всего двух Хранителей для цельного комплекта Радуги атрибутов, и в общем… Она сама знала, как ей будет лучше на самом деле.

~*~*~*~

Звонит Энео. Тсунаеши наматывает на палец волнистый телефонный провод и рассеянно улыбается.  — Не сильно скучаешь там за своими бумажками? Голос с того конца провода кажется радостным, но уставшим.  — Отец загрузил, конечно. Я… рад в самом деле, что ты не здесь. Здесь столько понамешано всякой грязи… — короткий вздох. — Давай не будем об этом. Как там твой кружок художественной фотографии? — Мои работы победили на региональном конкурсе, и меня зовут внештатно работать в журнал. Разговаривать с Энео спокойно. Одно удовольствие. Он не запинается в трубку как Хаято и не разбрасывается горячечными обещаниями безнадежно влюбленного человека, не смеется к месту и не к месту подобно Такеши, не призывает возглавить осиротевший без своего капитана клуб бокса и не делает пошлых намеков на завоевание «этого нежного тела». Тсунаеши любила своих друзей, но иногда ей казалось, что они несколько перебарщивают. Энео уравновешивал своим Небом всех. — А я видел недавно Бьянки, она вроде больше не бегает за Реборном. Ошивается по Неаполю с каким-то парнем в синей кепке, пытаясь, похоже, вывести его из уныния. Верится в это с большим трудом. Какое в компании Бьянки может царить уныние? Хотя если Базиль в синей кепке, то все понятно — что-то опять стряслось с его несчастными волосами… Тсунаеши весело смеется и сползает рядом с тумбочкой на пол. Разговоры с братом всегда явление долгое, хоть и весьма душевное. Они не сговариваясь не затрагивают Вонголу (хотя сложно ее не затрагивать) и просто болтают о пустяках. — А как там Хаято и Такеши? — Устали ужасно. Рвутся к тебе поехать. Я вот тоже хочу слинять подальше, честно тебе скажу, — Энео смеется негромко и бархатисто, и Тсунаеши прикрывает глаза, наслаждаясь звуком. Его голос приятнее голоса их отца, хотя сначала обладатель этого голоса девушке не понравился. Было сложно принять тот факт, что у папы была помимо мамы еще какая-то женщина, но Энео был старше нее на год, и в общем… Это все объясняло. У отца была женщина до маман, а не вместо, и с этим вполне можно спокойно жить. В конце концов, кто на своем веку не совершал ошибок? — Я буду ждать вас. Тсунаеши неожиданно хочется выкурить душистую вишневую сигаретку, и она со смешком думает, что ей будет, узнай про одну эту мысль Кея-старший-суровый-брат. Она думает о его подзатыльниках — и о том, как хорошо целоваться с привкусом вишневого сигаретного дыма. Не с ним, конечно. Разговор по телефону идет себе не спеша, льется как густой мед в глубокую вазочку, и когда на прощание Энео обещает вскоре приехать, солнце уже закатывается. Тсунаеши кладет трубку и откидывает голову на стену, зажмуривая глаза и думая о том, что Базиль и Бьянки должны вернуться через неделю.

.*.*.*.

Бьянки и Гамма появились в жизни Тсунаеши единовременно. Единокровная сестра Хаято просто ворвалась однажды безо всяких предупреждений в ее гостеприимный дом, чтобы потискать и навестить — и обнаружила для себя в гостиной целое сборище посторонних. И — совершенно не растерялась. Толкнула в кресло своего не совсем трезвого белобрысого спутника, всучила ему одну из стоящих на столе чашек с жасминовым чаем, а сама устроилась на подоконнике, с видом сиятельной императрицы глядя на застывшую с танцующим в ладони Пламенем Саваду поверх голов. И — велела:  — Рассказывай. И Тсунаеши какого-то черта ей рассказала. Она ничего ни от кого особенно и не скрывала, впрочем, но просто про это никто не спрашивал, да и как-то… не было необходимости. Бьянки улыбалась каждому ее слову и лишь кивала, а ночью пришла к ней в комнату и заговорила про упущенные возможности. Ты станешь прекрасным Небом, сказала тогда она. Под таким Небом расцветет благополучнейшая семья. Жаль, что тебя сместили. Позволь мне остаться здесь. Тсунаеши только кивала в ответ на ее слова, походящая сама для себя на китайского болванчика из тех, что в избытке водились в сувенирных столичных магазинчиках, да и Намимори тоже. И Бьянки тогда осталась. Дом наполнился запахами химикатов, французской сдобы и красного перца, дети принюхивались к сладостям и восторженно чихали, а Тсунаеши думала для себя о том, что как-то все это происходит странно — Хранители словно сами ее находят, слетаются как мошкара на огонь, суетливые и довольные. Облепляют ее со всех сторон, кружат перед глазами… А она сама за все это время даже за пределы Японии ни разу толком не выезжала. Ну, разве что в Корею — они с Хару, Киоко и Наги отправились туда в поисках новой одежды, когда Сасагаве взбрело в голову обновить гардероб подругам. Спутник старшей Гокудеры (его звали Гамма Лайт), впрочем, особого желания здесь остаться не проявлял, да и с Тсунаеши говорил всего пару раз — уже на следующий день извинившись за вторжение отправился в отель и снял там номер, хотя никакой необходимости в этом не было, а Бьянки сказал, что им было по пути только пока она кочевала, не останавливаясь надолго на одном месте. Это было печально, на самом деле. Кажется, в его жизни что-то стряслось, и Гамма хотел начать заново, но у него не очень-то получалось. Бьянки сказала, он уедет через неделю, потому что не имеет желания оседать в сонном городке в компании ненормальных гражданских, и это было почти обидно. Однако Тсунаеши на обратном настаивать не желала. У нее была целая куча других дел, да и подумаешь, какой-то безучастный парень с усталыми глазами. Выберется. А тут надо следить за ремонтом в Кокуе. В конце концов, скоро парк развлечений собирался открыться вновь, чтобы приносить доход своей нынешней хозяйке, и это даже еще не самое начало. Потому что под парковым кинотеатром, в оборудованном там для хранения старых приборов и пленок подвале, теперь находилась мини-база еще-не-семьи Савады, у которой даже никакого названия никогда не было. Да и не говорил никто, что они семья. Просто все как-то так само по себе сложилось, что… Ну, неважно. Словом, Тсунаеши не собиралась никого силой подле себя удерживать. Этого Гамму вот она раньше вообще не знала. Только вот в день его отлета из аэропорта Тсунаеши на мобильник пришла короткая смска. «Не дай ему сделать глупость. Я буду перед тобой в долгу. Юни». Интуиция Тсунаеши взвыла, и она, не говоря никому ни слова, бросилась в аэропорт. Гамма уже собирался проходить досмотр, когда она ворвалась в стеклянные двери здания, дернула его за рукав и сказала, что… сказала, что Юни велела ему остановиться. Так у нее появился шестой Хранитель. И только позже Тсунаеши заметила, что даже печальными глаза Гаммы ей все равно кажутся красивыми невозможно, а уж когда в них загораются похожие на потрескивание молний искры… Хибари рвал и метал, когда осознал, что его неуклюжая питомица в кого-то влюбилась. Снова. Фонг даже и не подумал перестать улыбаться. Только сказал, что Юни — Небо Аркобалено, и связи с ней будут отнюдь не лишними. Так Тсунаеши впервые по-человечески вылетела за пределы Японии и заполучила в свои подруги пятнадцатилетнюю Юни Джиллио Неро и… небольшое сладко-зефирное дополнение к ней. А спустя полгода с легкой руки этого «дополнения» под весьма удачно открывшимся парком Кокуе началось совершенно секретное строительство базы Мелоне. Бьякуран говорил, что хочет иметь запасную нору и в Японии, Юни — загадочно улыбалась и гладила Тсунаеши по волосам, а Савада… ну, а Савада знала, что они решили дать благодатную почву становлению ее семьи. Гамма в скором времени оклемался после, как выяснилось, смерти своей-почти-матери — Арии Джиллио Неро, вновь спелся с Бьянки и на пару с ней стал учить Тсунаеши плохому. В семье их прозвали «господа дурное влияние» после того, как с их подачи младшая Савада впервые в жизни попробовала алкоголь. Ничего страшного, конечно же, не случилось, и это была просто пара коктейлей в ночном клубе. Гром музыки и десятки сплетающихся в танце тел девушке не понравились, а вот коктейли очень даже пришлись по вкусу, так что втайне от Кеи Гамма с тех пор их для нее мешал. Их первый поцелуй тоже произошел под градусом от коктейля. Тсунаеши выдула два апельсиновых чейзера, щелкнула друга по носу и, умилившись его удивленному виду, совершенно развеселилась. И — полезла к нему целоваться, да так настойчиво, что тот от неожиданности выронил свою сигарету. Вишневую. Утром было, конечно, ужасно стыдно. Тсунаеши прятала глаза и до крови кусала изнутри щеку, не зная, как извиниться за свое ужасное поведение и за то, что так развязно себя вела. Гамма, впрочем, надо отдать ему должное, терпеливо делал вид, что ничего страшного не происходит. Ну да, подумаешь, ненормальная встрепанная подруга его среди ночи по пьяни поцеловала. Да с кем не бывает, разве нет? Правда, до вечера тогда парень все равно ни Реборна не протянул и буквально через пару часов зажал ее на террасе, ведущей на задний двор. Но это было даже и к лучшему, нет, серьезно. Потому что когда через полчаса они вернулись в дом закрасневшиеся и взъерошенные, Бьянки только понимающе усмехнулась и потом еще долго тыкала Кее тем, что «дурное влияние» — это не всегда плохо.