Обрывки судьбы

      Рука нещадно болела, но парень продолжал пробираться вперед по толстой ветке старого дуба, который явно многое повидал на своем веку, стоя на высоком холме. Посильней ухватившись здоровой правой рукой, он подтянулся, сжал ногами ветку и чуть приподнялся, пытаясь рассмотреть что-то вдалеке. Со зрением в последнее время было плоховато, но юноша не отчаивался и только больше щурился, как будто бы это могло хоть как-то помочь ему сделать расплывающуюся фигуру на берегу небольшого озера.       — Гилберт, слезай! Ты ведь знаешь, что нам обоим влетит, если узнают о том, что мы были здесь!       Юноша дернулся и чуть не свалился на землю, только каким-то чудом удержавшись за ветку и испуганным взглядом уставился вниз на стоящего под деревом и задравшего голову лопоухого паренька. Странно, он уже, кажется, привык к своему новому имени, но всё время вздрагивал, когда его звали.       — Гилберт, ну слезай уже, — заныл опять парень, с мольбой посмотрев на распластавшегося на ветке товарища. — Нас же обоих высекут.       Гилберт отмахнулся свободной рукой и тут же поморщился от боли, так как сломанная накануне рука доставляла весьма много хлопот, пусть даже и начала уже потихоньку срастаться. И черт же его дернул взять в руки перо рядом c братом Томасом, знал ведь, что добром это не кончится, но ничего не мог с собой поделать.       — Ганс, не будь таким занудой. Скоро уже поедем назад, — шикнул Гилберт на парня.       Немного потряся ветку и проверив ее на прочность, он вновь приподнялся и широко улыбнулся, так как объект его наблюдения приблизился и теперь Гилберту не нужно было слишком напрягать свое и без того севшее зрение. По правде говоря, за прошедшее время он уже успел прекрасно рассмотреть предмет своего обожания и мог даже на расстоянии представить себе этот дивный облик, похожий чем-то на лики тех ангелов, что он каждый день видел в соборе.       — Ты сделал то, что я просил? — Гил посмотрел вниз на Ганса.       — Да, — лопоухий паренек продемонстрировал букет небольших полевых цветов.       — Лиловые. Такие же красивые, как ее глаза, — мечтательно протянул Гилберт и осторожно попятился назад, ногами нащупывая что-нибудь, за что можно было бы зацепиться.       Спрыгнув на землю, юноша отряхнулся и побежал к ждущему его пареньку. Вытащив из-за пазухи небольшой помятый свиток, аккуратно и бережно перевязанный немного потрёпанно лентой, Гилберт вручил его Гансу.       — Отдашь ей вместе с цветами, ладно? — Гилберт покраснел и опустил взгляд, пнув сапогом валяющуюся под ногами ветку. — Только не говори от кого. А я буду ждать тебя неподалеку.       Не дожидаясь ответа Ганса, юноша тут же развернулся и чуть ли не бегом направился к привязанным в низине лошадям, пару раз обернувшись и что-то неразборчиво бормоча себе под нос. Было заметно, что он очень нервничал и даже не пытался этого скрыть. Гилберт покраснел, его уши горели, и он то и дело кусал и без того потрескавшиеся и обветренные губы.       Он и сам не мог понять, почему так зациклился на этой девочке. С одной стороны, возможно, причиной было то, что она не дала ему умереть, хотя и могла бы оставить и дальше тонуть в холодной апрельской воде. И это было бы вполне логично, так как он вторгся на ее территорию и она имела полное право не спасать ему жизнь. Но этот нежный и милый сердцу образ, который Гилберт сумел разглядеть прежде чем потерять сознание, уже очень долгое время не выходил у него из головы. Эти необыкновенного цвета глаза, эти светлые волосы, эти сильные руки, которые потянули его назад из стальных объятий воды, он представлял практически каждое мгновение.       Гилберт помотал головой, отгоняя от себя эти мысли. Нет, он бы прекрасно и сам справился и выплыл. Что бы его спасла девчонка? Нет, он просто был не готов, а она слишком быстро подоспела к нему.       Сзади послышался топот, и Гилберт обернулся, увидев спешащего к нему и тяжело дышашего Ганса, который явно улепетывал изо всех своих сил.       — Ну что? Отдал? — Гилберт с надеждой посмотрел на паренька, мысленно молясь о том, чтобы он сделал всё так, как было необходимо.       — Я… там… положил… — Ганс остановился, оперевшись руками о колени, и, согнувшись пополам, попытался отдышаться. — Я положил их на ее одежду, — наконец выдохнул парень. — Вместе с письмом.       Гилберт широко улыбнулся, прижимая к груди сломанную руку, тряхнул поседевшими за последнее время волосами и по привычке прищурился, чтобы рассмотреть своего собеседника. Заметив это, Ганс укоризненно покачал головой. Не то чтобы его сильно беспокоило состояние Гилберта, но он всё же переживал за состояние последнего. Если бы только он знал реальную причину портящегося зрения своего товарища.       — Ну, вот теперь можно и ехать, — Гил похлопал лошадь по шее, не замечая какой-то немного странный и смущенный взгляд Ганса. — Ты мне поможешь? — немного раздраженно спросил Гилберт.       Лопоухий парень тут же спохватился и кинулся помогать Гилберту забраться на лошадь, так как из-за руки в одиночку тот с этим точно бы не справился. Впрочем, помогал Ганс тем, что служил неким подобием «подставки», на которую вставал Гилберт, чтобы сесть верхом на своего коня.       Кое-как найдя равновесие и натянув правой рукой отвязанные от дерева Гансом поводья, Гилберт развернул лошадь в сторону уходящей в чащу леса дорогу и пустил лошадь шагом, дожидаясь пока задумавшийся о чем-то Ганс догонит его. Всю дорогу до крепости они проехали молча: Гилберт размышлял о том, через сколько дней рука наконец заживет и он сможет снова нормально держать меч, а Ганс думал о том, что объект мечтаний его товарища был каким-то… странным. Но решил пока об этом промолчать.       Мерный цокот копыт по дороге успокаивал и усыплял Гилберта, так что пару раз Гансу пришлось придерживать его, чтобы тот не свалился на землю. По ночам он спал мало, просиживая практически всё своё время за книгами в своей маленькой комнате, где единственным источником освещения была лишь небольшая слабо горящая свечка, а утром его поднимали еще с первыми петухами, чтобы успеть к утренней молитве.       По мере приближения к окрестностям города Гилберт становился всё бледнее, а когда до ворот оставалось каких-то двести метров, он накинул на голову капюшон и втянул голову в плечи, надеясь, что хоть на этот раз они не привлекут к себе лишнего внимания. Он чувствовал, что после того, что произошло накануне, его точно будут искать, так как брат Томас был не из тех, кто так просто сдавался. А поведение Гилберта еще больше распаляло и без того вспыльчивого и слишком уж упертого монаха.       Ощущения не подвели Гилберта, так как стоило им с Гансом только въехали в крепость, как их тут же окликнул весьма приятный и мягкий голос:       — Дети мои, остановитесь.       Ганс вздрогнул, а Гилберт сжал в кулаке поводья, повернувшись в сторону так ненавистного ему в последнее время голоса.       — Вы что-то хотели, брат Томас? — как можно спокойней попытался произнести Гилберт, натянуто улыбаясь стоящему перед ним молодому мужчине.       Брату Томасу можно было дать от силы тридцать лет. Это был приятной наружности мужчина, чья теплая и добродушная улыбка всегда располагала к себе окружающих людей. И это можно было бы назвать одним из его достоинств, если бы не тот факт, что улыбка сохранялась на его лице постоянно, даже когда он был в гневе, и вызывала у Гилберта неподдельное отвращение. Она была настолько приторной и лживой, что только от одного её вида уже сводило зубы.       — Да. Надеюсь, что вы не забыли о том, что у нас сегодня урок письменной латыни? — всё так же продолжая улыбаться, поинтересовался Томас, пристально глядя на Гилберта.       Конечно, Гилберт не забыл, что сегодня у них занятие. Точно такое же, какое было вчера. и позавчера. Вот только большую часть времени они проводили за тем, что брат Томас пытался привязать левую руку Гилберта к туловищу, чтобы тот писал правой рукой, чем последний упорно сопротивлялся. И к слову, пока весьма успешно.

***

      — Итак, берите перо и начинайте писать, — брат Томас опустил на скамью напротив уставившегося в столешницу Гилберта.       Юноша поднял на Томаса полный ненависти взгляд и, взяв в правую руку опушенное в чернильницу перо, начал неслушающейся рукой выводить на бумаге кривые закорючки букв. Скрип пера резал уши, а от вида букв хотелось рыдать горькими слезами. Хорошо еще, что письмо он написал ночью не так ужасно, как писал сейчас. Но и письмо он писал три часа, истратив на него не один лист такой дорогой бумаги и не один пузырек чернил.       Выведя на бумаге еще одну кривую и уродливую букву, Гилберт опустил письмо в чернильницу и тяжело выдохнул:       — Я не могу.       Губы монаха нервно дернулись, но он продолжал улыбаться, хотя по всему было видно, что ему это с трудом удается. Тяжело выдохнув и перекрестившись, брат Томас встал, неспеша обогнул стол и остановился перед смотрящим на него снизу вверх Гилбертом.       Тишину помещения разрезал звонкий хлопок от пощечины. С виду брат Томас не выглядел слишком уж физически развитым. Но рука у него была тяжелая и Гилберту частенько доставалось от него. Особенно в последнее время.       Трясущейся рукой Гилберт отер кровь с разбитой губы, заметив, что несколько капель попало на белую одежду и лист бумаги, в глазах потемнело, а в голове опять противно загудело.       — Не можете? А может быть вы просто не хотите?       С лица Томаса впервые сошла его вечная улыбка, отчего выглядел монах не самым лучшим образом. Этот мальчишка доставлял ему слишком много хлопот своим поведением, был слишком ленивым и считал его, брата Томаса, своим врагом.       — Думаете, я не знаю о том, что кто-то истратил пять листов пергамента, десять листов бумаги и четыре пузырька чернил? Думаете, я не знаю, что это сделали вы? — холодно произнес монах, презрительно глядя на Гилберта. — Смотри на меня, когда я с тобой говорю, — схватив юношу за подбородок, он резко развернул его к себе и встретился взглядом с его глазами. от которых мороз шел по коже даже у самых закаленных в боях рыцарей.       Томас отпрянул от Гилберта и спешно перекрестился, забормотав под нос первую пришедшую на ум молитву и опустил голову. Временами монаху казалось, что этот мальчишка был послан ему в наказание за грехи. Потому что иначе он никак не мог объяснить то, почему он практически каждый день должен был смотреть в эти рубиновые глаза, излучающие ненависть ко всему, что окружает их в крепости.       — Нет. Господи, это не моё наказание, — помотал головой Томас. — Нет… Это его наказание, — мужчина поднял голову.       В его взгляде заплясали недобрые огоньки, когда он подлетел к Гилберту и, схватив его за сломанную руку, потянул его за собой к выходу, не обращая внимание на слабое сопротивление со стороны того и на то, что опрокинувшийся пузырек залил своим содержимым часть стола, лежащий лист бумаги и скамью. Если бы Гилберт не был так ослаблен, он бы не позволил с собой так обращаться. Но сейчас у него просто не было возможности хоть как-то сопротивляться.       — Негодный мальчишка, отродье дьявола, тебе еще повезло, что ты попал к нам. Мы тебя спасем, — Томас замер, как будто сам пытался увериться в том, что говорит. — Да, мы тебя спасем, — он толкнул дверь, распахнув ее настежь. — Розги! Принесите мне розги!       Гилберт побледнел, губы вытянулись в одну тонкую полоску и, вывернувшись из хватки Томаса несмотря на боль, он кинулся прочь из помещения. И ему бы удалось сбежать, если бы не то, что в коридоре он тут же натолкнулся на нескольких монахов и Ганса, держащего в руках ведро с водой и розгами.       — Как вижу, действительно придется действовать по-другому, — послышался голос брата Томаса за спиной Гилберта, от чего парню показалось, что у него зашевелились волосы на голове. — Раз слова на тебя не действуют, — Томас вздохнул. — Ведите его в комнату.       Брат Томас отошел в сторону, позволяя группе монахов схватить сопротивляющегося Гилберта и потащить назад в комнату, из которой он только надеялся сбежать. Обернувшись, юноша взглянул на Ганса, который что-то увлеченно шептал еще больше мрачнеющему с каждой секундой Томасу.       Затащив Гилберта в комнату, с него стянули рубаху и, резко оттащив от стола испачканную чернилами скамью, повалили на нее юношу, удерживая уже слабо сопротивляющегося Гилберта за руки и за ноги. Послышались торопливые шаги, и в помещение вошли задержавшиеся в коридоре брат Томас и Ганс. На лице парня застыло какое-то немного виноватое выражение, а лицо монаха было перекошено от ярости, что было большой редкостью.       — Ты, — Томас втянул в себя воздух, отчего его ноздри раздулись, а сам мужчина покраснел, — потратил собственность ордена, чтобы написать любовное письмо какому-то мальчишке? — голос монаха звучал на удивление ровно и спокойно. — Ты сбегал, чтобы полюбоваться на какого-то. Ты понимаешь, что ты сделал?       Гилберт с трудом осознавал то, что ему говорили, а потому отрицательно замотал головой:       — Я не понимаю, о чем вы говорите, — еле слышно пролепетал парень, пытаясь повернуть голову и посмотреть на своего учителя. — Я правда не понимаю, о чем вы говорите.       — Не понимаешь? Что ж, придется тебе объяснить и пресечь любые попытки дьявола полностью подчинить тебя себе. Ганс, приступай к наказанию, — Томас посмотрел на лопоухого мальчика, который при этом как-то сразу затрясся и чуть не выронил ведро. — И поживей.       Ганс судорожно сглотнул и, поставив ведро на пол, на негнущихся ногах подошел к скамье. Взглянув на брата Томаса, он даже не посмотрел на лежащего и вздрагивающего в ожидании наказания Гилберта и занес руку для первого удара.       Воздух разрезал протяжный свист прутьев, а спину Гилберта — резкая разъедающая боль. На коже выступили красные полосы, а местами появились и капельки крови. Раны жгло от соли, а на глаза наворачивались слезы. Следующий удар был менее сильным, но от этого не менее болезненным, так как прошелся прямо по свежим ранам.       — Сильнее, — равнодушно заметил Томас. — Нельзя его жалеть. У нас еще есть шанс его спасти.       Ганс нервно кивнул и вновь опустил на спину Гилберта связку мокрых прутьев. В некоторых местах прутья рассекли тонкую бледную кожу. Юноша болезненно вздрогнул, когда следующий удар, который немного задержался, сорвал только начавшие появляться на ранах небольшие корочки и обжег спину Гилберта. С каждым ударом в глазах Гилберта становилось все темнее, а сам он казалось начинал впадать в какое-то беспамятство, из которого его возвращали назад только новые удары.       Вскоре на спине Гилберта не осталось уже ни одного живого места, а Ганс, кажется, даже вошел во вкус. Равно как и стоящий рядом Томас, мерно считающий удары.       — Двадцать.       Гилберт слабо приподнялся, сквозь боль поворачивая голову, чтобы посмотреть на монаха и своего палача, и тут же рухнул назад от пронзившей всё тело невыносимой боли. Перед глазами всё плыло, в ушах стоял невыносимый писк, мешавший нормально думать, а спина была как один сплошной кусок мяса. Кажется, он даже перестал чувствовать боль.       — Тридцать, — удовлетворенно кивнул брат Томас. — Я думаю, что достаточно.       Монахи отпустили Гилберта, который просто так и остался лежать на скамье, пустым взглядом смотря на стену, и вышли из помещения. Ганс неуверенно посмотрел на брата Томаса, пытаясь понять, что ему теперь делать., а Томас, лениво подойдя к Гилберту и поправив слипшиеся от пота и упавшие на лицо волосы юноши, довольно улыбнулся.       — Для первого раза хватит. А если нет, — монах вздохнул, — придется продолжить процедуры.       Перекрестившись напоследок, брат Томас покинул помещение, оставив Ганса наедине с Гилбертом: всё-таки последний был сейчас не в том состоянии, чтобы хоть что-то сделать, а посему можно было не беспокоиться.       Лопоухий парень огляделся, а затем, кинув прутья в ведро, встал перед Гилбертом на колени, внимательно рассматривая его лицо с такими правильными чертами. Где-то глубоко в душе у него заскребся червячок, твердящий, что это было неправильно, но разум отказывался принимать то, что брат Томас мог быть не прав и поступать не так, как следовало.       Вздохнув, Ганс осторожно приподнял Гилберта за подмышки, в который раз удивившись тому, насколько тот был тяжелым при своем с виду хрупком сложении.       — Обхвати меня за шею, — тихо произнес Ганс, пытаясь поудобней перехватить товарища.       Правой рукой Гилберт начал слабо ощупывать Ганса, ища у него шею, чтобы ухватиться и облегчить парню задачу, но внезапно он почувствовал под пальцами холод цепочки от креста. В голове мелькнула мысль, и в следующее мгновение Гилберт вцепился в цепь, потянув ее как можно сильнее. Его взгляд встретился с испуганным взглядом Ганса, который кажется не совсем понимал, что происходит. Цепочка вдавливалась в кожу, оставляя на ней кровавые следы. Лицо Ганса начало синеть, в глазах читался неподдельный страх, а парень безуспешно ловил ртом воздух и, вцепившись в руку Гилберта, пытался отцепить его от себя. Вот только сейчас Гил был сильнее, чем Ганс, и здесь не было крепких мужчин, которые могли бы его удержать.       Наконец, тело парня обмякло, хватка ослабла, и Ганс с грохотом рухнул на пол, утащив за собой и Гилберта, который судя по всему истратил на это последние силы. Упав на тело своего теперь уже мертвого товарища, Гилберт тяжело задышал и, зайдясь кашлем, сполз с него, оставшись лежать на животе, так как попытка улечься на спину была бы для него самой настоящей смертью.       Повернув голову и окинув взглядом лицо Ганса с широко раскрытыми глазами, в которых всё еще застыл ужас осознания того, что происходит, Гилберт улыбнулся. Слабо, болезненно, сквозь выступавшие на глазах слезы отчаяния.       Рывком сорвав с Ганса крест и бросив его рядом с телом, Гилберт подполз к своей валяющейся на полу рубашке и, натянув ее на горящую от боли спину и с трудом поднявшись на ноги, покачиваясь, вышел из комнаты, в последний раз взглянув на лежащее на полу тело парня и закрыв за собой дверь.       Сердце болезненно сжалось в груди, как будто напоминая, что оно всё еще здесь, а ноги сами собой несли уже ничего не соображающего Гилберта к конюшне. Дождь крупными каплями бил по земле, рубашка намокла и прилипла к спине, окрашиваясь в алый цвет, а одетые в сапоги ноги скользили и по колено проваливались в грязь.       Кое-как забравшись на коня, Гилберт тут же, не обращая внимания на возмущенные вопли окружающих, пустил его галопом, проскочив между закрывающимися воротами, и направился к такому родному для него морю. Месту, где его не тронут. Месту, где он будет самим собой.