Обрывки судьбы

      Ему уже очень давно не снились кошмары. За исключением последней ночи.       Всё то же озеро. Всё та же промерзлая и кристально чистая до невозможности ночь. Все тот же неестественно прозрачный лёд. Вот только вместо неясной тени он видел себя с безумным блеском в полыхавших алым глазах, с окровавленным мечом в руке, которая не дрогнула, когда лезвие, прорезав лёд, вошло в грудь Гилберту, отправляя его в стальные объятия холодной тьмы воды, и с надменной отрешенной улыбкой на губах…       Громкий скрип пера по бумаге выводил Гилберта из состояния полудремы. Парень задумчиво мусолил кончик гусиного пера, гипнотизируя пустой лист, как будто от этого слова появились бы на нём сами по себе. Наконец он устало и обреченно выдохнул, взъерошил окончательно поседевшие волосы и, перевернувшись на спину и прислонившись затылком к тёплой земле, закрыл глаза, всё также продолжая держать перо во рту.       — Ганс, ты читал о любви?       Листва на деревьях была неподвижна, на небе не было ни облачка и даже птицы как будто покинули эту часть леса, чтобы не нарушать тишину этого тихого и спокойного дня. Гилберт вздохнул, поджав губы, и сам себе нехотя и раздраженно ответил:       — Ну конечно же, ты не читал о любви. Куда тебе? Ты можешь только лебезить перед теми, кто выше тебя, чтобы выслужиться.       Потерев глаза и перевернувшись, он вновь посмотрел на измаранный аккуратными закорючками лист жёлтой бумаги, что-то тщательно обдумывая, а затем начал медленно выводить буквы.       «Твои глаза напоминают мне цветочное поле, которое тут же хочется сжечь. Глядя на тебя, мне хочется захватить еще больше земель и обратить в христианство еще больше язычников…»       Довольно улыбнувшись, Гилберт пару минут радостно смотрел на написанное, а затем, помрачнев и вскочив, внезапно схватил лист и разорвал его на маленькие кусочки, при этом тихо всхлипнув. Юноша замотал головой и, подняв голову, посмотрел на небо, прищурившись от слишком яркого солнечного света.       — Нет, это неправильно, — еле слышно пробормотал он, поджав губы и скомкав в руке обрывки. — Это всё неправильно.       Неподалеку заржал белоснежный конь, в его гриве застряли колючки, а копыта были испачканы в грязи. Гилберт обернулся и, взглянув на него, горько усмехнулся, отметив, что было бы неплохо вымыть его, как вернутся назад в город. Лениво поднявшись и запихнув разорванную бумагу вместе с пером и чернильницей в небольшой узелок, Гилберт забрался на коня, который тут же взбрыкнулся, будто ему что-то не нравилось.       — Ну, ну, ты чего? — удивленно протянул парень, похлопав лошадь по шее.       По правде, ему этот конь совершенно не нравился. И видимо у них это было взаимное, так как за те несколько месяцев, что они были вместе, конь раз семь пытался сбросить с себя Гилберта в самый неожиданны и неподходящий момент, так что юноша уже подумывал о том, чтобы взять себе нового. А то так и шею сломать недолго, пусть даже для него это и не было такой уж и большой проблемой.       Довольно улыбнувшись своим мыслям, парень ощутимо ударил лошадь по бокам и шагом направил ее по дороге к крепости, напевая себе под нос какую-то недавно услышанную на ярмарке песенку, слов которой он не запомнил, да и не стремился запомнить. Солнце неприятно било в глаза, вынуждая Гилберта щуриться и прикрывать глаза ладонью, так как иначе он ничего толком не мог разглядеть вокруг себя.       Вскоре лес начал редеть, дорога становилась шире, и через пару минут Гилберт выехал на опушку леса, за которым начиналось широкое заросшее сорняками поле. Конь остановился, недовольно забив копытом, и юноша окинул поле тревожным взглядом, задержавшись на мгновение на нависшей над горизонтом тяжёлой свинцовой туче, не сулившей в ближайшее время ничего хорошего. Сдвинув брови к переносице и что-то пробормотав себе под нос, Гилберт спешился и, потянув за поводья, медленно и осторожно направился вперед по дороге, то и дело оглядываясь по сторонам, как будто что-то чувствовал и чего-то боялся, чего-то, что он не мог увидеть, но мог почувствовать.       Сорвав растущую вдоль дороги травинку, Гилберт по привычке сунул ее в рот, зажав зубами, взъерошил непослушные светлые волосы и пнул валяющийся на дороге под его ногами камешек, но не рассчитал силу удара и уже в следующее мгновение прыгал на одной ноге, выдавая всё, что он слышал от крестьян на рынке. В конце концов, день у него не задался с самого утра, так что он имел полное право высказать всё, что думает об этом камне, о родственниках этого камня и вообще окружающих его остальных камнях.       Но даже не смотря на это, Гилберт продолжил свой путь через поле навстречу мрачно нависшей над землёй туче, вскоре услышав топот лошадиных копыт и заметив появившиеся вдалеке силуэты всадников. Негромко присвистнув, юноша посильней потянул своего коня за поводья и с мрачным выражением начал приближаться к коннице.       Лениво, нога за ногу, он наконец поравнялся с всадниками и, получше приглядевшись, различил среди статных взрослых фигур одну маленькую, скукоженую фигуру ребенка. Сердце Гилберта учащенно забилось, узнав знакомую фигуру Руси, но тут же замерло, когда юноша увидел в каком состоянии она была: порванная и поношенная одежда, чумазая кожа, сквозь которую проступали даже самые небольшие косточки, была вся в болезненных и ужасных ранах, милое еще довольно-таки детское личико с большими испуганными глазами и немного впалыми, но всё же пухлыми щеками, светлые грязные волос, небрежно выглядывающие из-под съехавшей на бок шапки, и вздымающаяся от тяжелого дыхания грудь. Русь выглядела такой милой и… какой-то неправильной.       Гилберт замер на месте и с неподдельным удивлением проследил за этой процессией, участники которой не обратили на него никакого внимания. Практически никакого, так как юноша побледнел и по его коже пробежали мурашки от устремленного на него пристального взгляда холодных аметистовых глаз, пробирающего до самых костей. Гилберт сглотнул, отведя взгляд, и потянул лошадь за собой, стараясь не оборачиваться и не смотреть на Русь, которая, кажется, всё также продолжала сверлить его пристальным взглядом.       Пару раз обернувшись и заметив, что на него уже никто, юноша даже как-то успокоился и пошел более бодрым шагом, хотя его всё еще не покидало противное чувство того, что он что-то не заметил и что-то здесь не так. И вообще, почему он не знает о том, что творится в его же ордене?       — Гилберт!       Юноша вскинул голову и раздраженно фыркнув, заметив приближающегося к нему улыбающегося блондина, чей вид всегда раздражал его и порой Гилберту хотелось хорошенько разукрасить его милое личико, располагающее к себе окружающих людей.       — Я тебя уже везде обыскался! — Ливонский орден легко спрыгнул с идущей шагом лошади и, подлетев к Гилберту, тут же крепко его обнял, так что последний даже покраснел от этих объятий. — Думал, что ты уже уехал назад в Мариенбург к Гансу.       Он отпустил Гилберта. наконец позволив тому нормально дышать, и с неизменной улыбкой уставился на него, видимо ожидая хоть какой-нибудь реакции на свои слова. Гилберт поджал губы, вынул изо рта соломинку и, с гордым видов вручив ее Ливонскому ордену, вскочил на своего коня, натянув поводья.       — Нет, я решил побыть у тебя еще немного, Хельмут. Ты ведь не против?       У Ливонского ордена сначала задергался левый глаз, а затем и уголок рта, что выглядело весьма пугающе и странно со стороны. Впрочем, привыкшему к такому Гилберту сразу стало ясно, что Хельмут совершенно не рад такому ответу. И сломанная в руках соломинка еще лучше подтверждала этот факт.       — Конечно, совершенно не против, — Ливонский орден натянуто улыбнулся, продемонстрировав ряд мелких еще не сменившихся молочных зубов. — Я ведь не могу тебе отказать.       В глазах Хельмута на пару мгновений появилось неподдельное презрение к Гилберту, которое он тут же попытался скрыть за всё той же маской милого и добродушного паренька, которая была на его лице всякий раз, когда рядом был Тевтонский орден.       Тихо скрипнув от злости зубами и кинув на землю соломинку, Ливонский орден развернулся и направился к своей лошади, которая мирно стояла и пожевывала растущую вдоль дороги траву. Забравшись на гнедую, Хельмут развернул её, а затем, обернувшись и посмотрев на Гилберта, широко улыбнулся:       — А ведь знаешь… К нам приехал один монах ученый. Эм… Как же его там звали?.. — Ливонский орден изо всех сил изображал тяжелый умственный процесс по вспоминанию имени монаха. — Брат Томас вроде… Не помню уже точно. Не хочешь сходить проповедь послушать?       Правый глаз Гилберта нервно задергался, и Хельмут не без удовольствия это отметил. Ливонский орден знал о напряженных отношениях этих двоих и не мог упустить такую удачно подвернувшуюся возможность подействовать Тевтонскому ордену на и так уже довольно прилично расшатанные за последнее время нервы.       Непроизвольно потянувшись к висящему на бедре мечу, Гилберт сжал ладонь в кулак, натянув второй рукой поводья, так что конь чуть ли не встал на дыбы, и, сжав и без того бледные губы в тонкую полоску, попытался как можно спокойней посмотреть в глаза Ливонскому ордену, хотя получалось это довольно трудно, так как Тевтонский орден чуть ли не трясло изнутри от злости и появившегося страха, которого не должно было быть и в помине.       — Что ж, — холодно процедил сквозь зубы Гилберт. — Поехали, послушаем проповедь.

***

      Тевтонский орден спрыгнул на землю, поёжившись от проникающего под одежду дождя, и, накинув капюшон, быстрым шагом направился ко входу в храм, из которого доносился громкий мужской голос, который Гилберт не спутает ни с кем даже спустя многие годы.       Практически влетев в храм, он отошел немного в сторону, скрываясь за одной из колонн, что было несложно, учитывая его телосложение. Отряхнув с одежды капли воды и потерев одним сапогом об другой, чем еще больше размазал грязь, Тевтонский орден прислонился спиной к холодной стене и немного выглянул — посмотреть, кто пришел.       — … мы должны помнить, что дьявол принимает любое обличье, чтобы заманить нас в свои сети…       Казалось, что здесь собрались практически все жители крепости и близлежащих деревень. По крайней мере, Гилберт увидел здесь всех знакомых ему рыцарей Ордена и некоторых горожан, с которыми он пару раз пересекался.       — К нам приезжали послы из Новгорода. Впрочем, ты уже об этом знаешь.       Тихий, но резкий и холодный голос Хельмута вывел Тевтонский орден из какого-то задумчивого состояния, так что он вздрогнул и обернулся к юноше, что-то недовольно прошипев, отчего Хельмут скривился и недовольно фыркнул, звонко цокув языком.       — Ну-ну, ты же знаешь правило. Ты можешь говорить только на немецком, — едко протянул Ливонский орден, мысленно радуясь тому, что в данный момент и в данной ситуации он, а не Гилберт, хозяин положения.       Тевтонский орден зло сверкнул глазами и вновь повернулся к проповедующему монаху, тщательно вслушиваясь в каждое сказанное им слово, будто бы надеялся услышать то, что было нужно именно ему.       — … необходим укреплять свой дух, умерщвляя плоть. Богатства не могут принести счастья ни вам, ни окружающим людям. Покайтесь и примите Бога в своё сердце…       Гилберт сжал кулаки, глядя на то, как люди послушно слушают брата Томаса, но затем устало выдохнул и оперся о колонну, склонив голову и прикрыв уставшие глаза, которых лучше никому из находящихся было не видеть.       — … даже самая малая слабость порождает грех и накладывает на вашу душу печать дьявола…       Ливонский орден обошел Гилберта и встал немного в проходе, наблюдая за проповедником, который кажется уже даже забыл о том, что вокруг него есть люди, которые его слушают.       — А знаешь, мне кажется, это правильно, что мы заключили договор с Новгородской республикой. Пусть живут себе и не думают о нас, — Хельмут смерил Гилберта оценивающим взглядом. — А ты что об этом думаешь?       Тевтонский орден не ответил, что-то невнятно бормоча себе под нос и сжав в ладони небольшой железный крест, чей холод неприятно и как-то мертвенно обжигал горячую ладонь юноши. Сжав губы в тонкую полоску, Тевтонский орден вскинул голову и будто бы посмотрел сквозь Хельмута, еще крепче сжав крест, так что на пол упало несколько капель ярко-алой крови.       — Если всё так произошло, то, значит, так было угодно Ему…       Ливонский орден присвистнул. Чтобы Гилберт такое говорил, это наверное что-то серьезное должно было случиться. Так что Хельмут даже как-то напрягся, пытаясь хоть что-нибудь увидеть в этих темных, как церковное вино глазах. Внезапно всё затихло и Ливонский орден почувствовал устремленные на него взгляды, от которых по коже пробежали мурашки, а Хельмут нервно сглотнул, попятился к выходу и, развернувшись и перекрестившись покинул храм, ступив в плотную стену холодного дождя.       Гилберт проводил взглядом своего товарища и медленно сполз вниз по колонне, опустившись на каменный пол и подтянув к себе колени. Из-под полуопущенных ресниц он заметил как люди начинают расходиться по своим делам, пусть даже некоторые и не торопились выходить на заполненную водой и грязью улицу, топчась у выхода и опасливо оглядываясь по сторонам. В основном это были дети, но также и парочка не отличавшихся характером и больше походивших на бочонки с вином монахов, которым проповедь брата Томаса была ой как нужна. Вот только они вряд ли что-нибудь изменят в своём образе жизни.       Но в конце концов и они покинули церковь, громко захлопнув дверь и оставив брата Томаса и Гилберта наедине. Монах неспешно спустился по ступенькам вниз с балкона, явно довольный своей проповедью и тем, что возможно кто-нибудь из всех этих людей вынесет уроки из его слов.       Оправив рясу и пару раз довольно громко кашлянув, Томас опустился на колени перед длинными деревянными, покрытыми местами плесенью скамьями, мельком посмотрев на набежавшие с крыши внушительных размеров лужи. Да, этой церкви уже давно нужен был хоть небольшой ремонт, вот только денег не хватало несмотря на то, что Орден ни в коей мере не бедствовал.       — Pater noster qui in celis es…       Позади раздались торопливые и неуверенные шаги, переходящие практически на бег, а затем рядом с монахом на колени опустился и сам Тевтонский орден, спешно перекрестившись и поцеловав измазанный в собственной крови крест.       — Я согрешил. И грех мой очень тяжек…       Гилберт низко опустил голову, тихо усмехаясь тому, что ко всем его грехам добавилось еще и хождение в дом Бога с оружием. Правда этот грех юноша сам себе уже очень давно отпустил и совесть его совершенно не мучила.       — И что же тебя терзает, сын мой?       Настолько спокойный тон монахов заставлял замирать от ужаса, так как нельзя было понять, чего ожидать в следующий момент. и уж тем более, если этим монахом был брат Томас.       — Я… полюбил.       Брат Томас повернулся, осмотрев Гилберта оценивающим и даже немного осуждающим взглядом, но затем губы мужчины растянулись в мягкой и пугающей улыбке, какая обычно бывает у сумасшедших людей, желающих вашей смерти.       — Ну что ж… Любовь к Богу — это самое высшее чувство, какое только может быть у такого человека, — монах запнулся, — как ты, Гилберт. А ты ведь ничуть не изменился. Разве что волосы стали белее…       Повисла неловкая пауза, давящая на обоих тяжелым грузом и вынуждающая сказать хоть что-нибудь. Вот только слов ни у одного из них толком и не было: Тевтонский орден пустым взглядом смотрел на падающие в руки капельки крови, а брат Томас спешно продолжал бормотать себе под нос «Отче наш».       — Любовь в любом случае ведет нас вперед, так что я не думаю, что твоя любовь настолько уж разрушающая и может принести вред твой бессмертной душе. Впрочем, там и вред то приносить нечему, — фыркнул Томас. — Однако я надеюсь и уповаю на нашего Отца, что он всё же наставит тебя на путь истинный и вырвет из цепких лап Греха.       Быстро перекрестившись, монах вскочил на ноги и направился к выходу, будто бы пытаясь как можно скорее покинуть храм и не находиться даже в паре метров от этого источающего ненависть ко всему окружающему юноши, который каким-то непостижимым образом оказался одним из самых агрессивных религиозных существ в мире.       — Брат Томас, а вы любите кого-нибудь?       Этот внезапный вопрос поставил в тупик брата Томаса, так что он резко остановился и, обернувшись, непонимающим взглядом посмотрел на Тевтонский орден, который всё еще стоял на коленях спиной к монаху и задумчиво глядел на висящее распятие.       — Конечно, я люблю нашего Господа и всех живущих на свете людей, как и положено доброму христианину. И я думаю, что моя любовь не может подвергаться сомнению…       Покачав головой, монах вздохнул и продолжил:       — Я сделал всё, что было в моих силах, чтобы пробудить в твоей душе хотя бы малую часть той любви, что в неё заложил Бог. И как вижу, мои труды не были напрасными, раз ты всё-таки впустил в своё сердце эту любовь к Всевышнему…       Он вновь замолчал, понимая, что говорит совершенно странные и несвязанные друг с другом вещи, но не мог ничего сделать, так как все его предыдущие попытки поговорить с Гилбертом закончились тем, что Томаса отослали в далёкий испанский монастырь, где он провел последние лет пятнадцать своей жизни.       Тевтонский орден ничего не ответил и вздрогнул от упавшей с прохудившейся крыши на его шею ледяной капли воды. Гилберт ожидал от монаха примерно такой ответ, поэтому не был совершенно удивлен тому, что услышал.       — В любому случае, любовь — это великое чувство, которое даровано человеку. В независимости от того, к кому она направлена: к богу или к женщине. Так что в том, что в твое сердце вошла любовь, нет ничего греховного…       Брат Томас в последний раз посмотрел на Гилберта и, вздохнув, направился к выходу, с каждым шагом всё удаляясь от юноши, как и все прошедшие годы. Гилберт зажмурился, считая громкие, как раскаты грома, в мертвенной тишине храма шаги монаха, а когда за ним, протяжно скрипя, закрылась дверь, он повалился на бок, закрыв лицо руками.       «Господи, я знаю, что любить можно…»       Гилберт медленно провел ладонями по лицу, размазывая кровь, и, открыв глаза. посмотрел на безжизненные серые лики на нескольких висящих в церкви иконах, которые так же, как и скамьи и двери, уже успели покрыться местами плесенью, отчего в помещении стоял противный запах, от которого мутило еще на входе.       Перевернувшись на спину, он раскинул в стороны руки, попав одной из них в небольшую лужицу дождевой воды и пустив по ней кровавые разводы, и взглянул на крышу, сквозь которую можно было заметить тёмное, покрытое тяжелыми низкими тучами небо, изредка разрезаемое быстрыми и неуловимыми молниями, которые будто бы следили за Гилбертом и знали о нём всё.       «Но что если я люблю такого же, как я?..»