Обрывки судьбы

      Тошнотворный запах разлагающихся тел выворачивал изнутри легкие каждого, кто вдыхал отравленный трупами воздух Авиньона.       Тысяча триста сорок восьмой год от Рождества Христова принес Европе страдания, которых еще никто из людей никогда не испытывал. Черная смерть семимильными шагами мчалась из Азии, оставляя после себя лишь разрушения и горы человеческих трупов. Одни считали это наказание за грехи людей. А другие уже не могли ответить, догорая в пожарах агонии и смерти.       Гилберт осторожно перешагнул валяющегося на земле маленького ребенка, боясь повредить его сон. Он знал, что тот уже несколько дней как мертв, но не мог перестать видеть в этом малыше, чьё лицо все еще оставалось нетронутым разложением и гноем, маленького невинного ангела.       Тевтонский орден знал, что во Франции свирепствует чума, равно как и в остальных странах, но не мог не приехать по приглашению заточенного в Авиньоне папы Климента. И хотя юноша не горел желанием тащиться в такую даль, чтобы полюбоваться на красоты заваленных трупами улиц французского города, он был вынужден принять приглашение.       — Осторожно.       Гилберт замер, опустив ногу на землю рядом с еще слабо дышащей женщиной, лицо которой было до ужаса изуродовано извергающими наружу гной бубонами, и поднял взгляд на остановившегося в паре шагов от него и склонившегося над каким-то стариком блондина.       — Ты ведь не хочешь принести с собой чуму раньше времени? — парень поднял взгляд на Тевтонский орден. — Мне хватило эпидемии в Италии…       Блондин распрямился, смерив Гилберта холодным и пронзительным взглядом, а затем резко развернулся на каблуках и направился к видневшемуся впереди папскому замку, в котором их уже давно ожидали.       Гилберт еще пару секунд смотрел немигающим взглядом на неподвижного старика, как будто тот был с ним когда-то знаком, и, помотав головой, зашагал вслед за своим спутником, успевшим скрыться за ближайшим поворотом на узкую и не менее грязную, чем эта, улочку.       Краем глаза Тевтонский орден заметил странное движение, а в следующее мгновение с его пояса одним ловким движение кто-то срезал кошелек и бросился прочь в надежде, что его никто не догонит. Гилберт в растерянности наблюдал за тем, как все его денюжки, которые он взял с собой, улепетывают в неизвестном направлении, а затем, всё-таки вспомнив, что он всё-таки умеет бегать и не хуже некоторых, с криком «Вор!» кинулся за быстро удаляющимся от него кошельком.       Вероятно, погоня продлилась бы весьма долго, учитывая то, что Гилберт совершенно не знал Авиньона, но незадачливый вор сам себя загнал в тупик, стремясь оторваться от Тевтонского ордена и запутать его в лабиринте маленьких улочек, и пронзительно завопил, когда в его руку крепко вцепился Гилберт.       — Демон!       Тевтонский орден передернуло от такого обращения к его неподражаемой персоне, и он резко дернул на себя воришку, коим оказался паренек, выглядевший не старше, чем сам Гилберт, и выхватил у него из рук свой звенящий от серебряных монет тяжелый кошелек.       — Демон!       Вор продолжал надрываться, кажется, надеясь таким образом привлечь внимание к себе и к этому человеку весьма подозрительно и странной наружности. Правда не слишком удачно, так как в повисшей после очередного крика тишине, было слышно лишь как капает вода с крыш да шуршание крыс в сточных канавах.       — Да не ори ты так!       Гилберт вздрогнул. Как же он не любил, когда Вильгельм так делал. Тевтонский орден медленно обернулся, взглянув на приближающегося к ним светловолосого юношу, который явно был недоволен всей сложившейся ситуацией, так как между его бровями пролегла глубокая складка, а губы были сжаты в тонкую полоску.       — Гилберт, почему с тобой всегда столько проблем? — прошипел он, смерив Тевтонский орден осуждающим взглядом, а затем посмотрел на воришку. — Ты знаешь, какое наказание подготовлено для тех, кто посягает на чужое имущество?       На лице Вильгельма не было ни одной эмоции, которая могла бы его выдать. В отличие от незадачливого вора, который за секунду побледнел и затрясся как осиновый лист осенью.       — Н-не надо… Я больше так не буду, — забормотал парень, быстро моргая глазами, из которых по грязному лицу уже потекли слезы. — М-мне семью кормить надо… Мама умерла, отец погиб, дома пять братьев и две сестры… Они ведь с голоду умрут.       Вильгельм фыркнул, оглядев окружающие низкие дома, чьи крыши практически соприкасались друг с другом, так что солнечный свет с трудом проникал сквозь них вниз на улицу, а затем достал из висевшего на поясе кошелька несколько монет и вложил их в ладонь паренька.       — Отпусти его, Гилберт, — устало выдохнул Вильгельм.       Тевтонский орден лишь удивленно захлопал глазами, так как у него дома этого вора уже давно бы осудили и предали соответствующему наказанию, но разжал руку и парень тут же кинулся прочь из переулка, пару раз поскользнувшись и упав прямо в грязь.       — Но разве… — начал было Гилберт, но его тут же перебил Вильгельм:       — Не от голода, так от чумы. Поэтому сделаем так, чтобы хотя бы не мы были сейчас виноваты в его смерти, — он тяжело вздохнул и зашагал к выходу из этого переулка.       Гилберт даже растерялся от такого ответа, ибо это было очень… непривычно. Вильгельм был слишком мягким и в какой-то мере добрым. А для них это было сродни смертному приговору. По крайней мере, так последние лет сто внушали Гилберту. И это уже прочно осело в его сознании, так что у него никогда не было сомнения в том, как поступить или что сделать.       — Знаешь, когда-нибудь твоя доброта сведет тебя в могилу, Империя, — тихо протянул Тевтонский орден, направившись вслед за другом и надеясь, что на этот раз они смогу дойти до папского дворца без происшествий.       Дворец огромной каменной громадой возвышался над всем остальным городом, поражая своим масштабом и размахом, которого Гилберт до этого практически и не видел, так как почти всё своё время проводил в походах и жил либо в палатках, либо прямо под открытым небом, а в своей столице и того был всего лишь раза два за всё время. Да ему и не хотелось там быть.       Развевающиеся стяги громко хлопали в тишине полумертвого города, а стражники с недоверием косились на всех приближающихся к резиденции Его Святейшества людей, останавливая и чуть ли не с пристрастием допрашивая каждого из них, после чего половину из них обычно отправляли назад во избежании возможного заражения понтифика.       Гилберту не особо нравилась эта повышенная мнительность, так как вряд ли осмотр людей мог хоть как-то поспособствовать ограничению распространения болезни. По крайней мере, чума точно также могла спокойно проникнуть в замок через охранников, контактировавших с горожанами. Но видимо они об этом не задумывались. Впрочем, свои мысли Тевтонский орден решил оставить при себе и лишний раз не высовываться от греха подальше, хотя очень уж хотелось.       По мере приближения к замку Гилберту все меньше и меньше нравилось здесь находиться по ряду причин, одной из которых было то, что у него имелись некоторые разногласия с Папой в виду разных взглядов на одни и те же вещи. В особенности, на то, как нужно нести религию людям.       — Кто идет?       Вильгельм резко замер, будто бы совершенно не ожидав такого вопрос, и Гилберт с трудом не врезался в него, в самый последний момент затормозив и встав рядом с ним, тут же одним своим видом приведя стражников в неописуемый ужас, так как не каждый день к ним захаживали такие посетители.       — Мы приглашены Его Святейшеством, — холодно ответил Вильгельм, поправив белоснежные до боли в глазах манжеты, которые смотрелись среди всего это пира Смерти какой-то насмешкой и вызовом.       Отчасти это было правдой, так как Вильгельма действительно пригласил понтифик. Гилберт же просто увязался за ним следом, чтобы «сменить обстановку и посмотреть на другие города». Правда он никак не рассчитывал на то, что приедет в город, пожираемый изнутри Черной Смертью.       Стражники медлили, видимо раздумывая над тем, пускать их внутрь или нет. Но если уж их пригласил сам Папа…       — Вы можете войти. Но он, — один из стражников кивнул в сторону напрягшегося от такого внимания к себе Гилберта, — останется снаружи. Сами понимаете… — уже как-то немного виновато добавил он.       Тевтонский орден недовольно фыркнул и, отвернувшись, сложил на груди руки, стараясь всем своим видом продемонстрировать этим стражникам всё своё презрение. Как они могли его, Тевтонский орден, не пустить к Папе? За спиной послышался хлопок закрывшихся ворот и звук удаляющихся шагов.       «Ну и ладно. Больно хотелось…»       Возможно в любое другое время Гилберту бы и понравилось здесь, но только не сейчас, когда на улицах лежали мертвые и близкие к этому состоянию люди, а те, которые еще не успели заразиться, смотрели на Гилберта как на причину всего этого, совершенно не задумываясь о том, что чума пришла в город задолго до Тевтонского ордена.       Проходящие мимо него горожане опасливо обходили стоящего в центре площади перед папским дворцом Гилберта и быстро крестились, шепча себе под нос все молитвы, какие они только знали. Нет, он конечно уже привык к таком отношению и повышенному вниманию к своей драгоценной персоне, но одно дело рыцари в крепости, которые более-менее смирялись с тем, что он был рядом с ним, и пытались не показывать своих чувств и опасений, а другое — горожане в совершенно чужой стране и в совершенно незнакомом ему городу, страдающем от «кары Господней».       Когда вдали послышался странный шум и крики людей, Гилберт напрягся и решил на всякий случай пойти посмотреть, что же там происходит, хотя он собирался дождаться Вильгельма здесь. Но любопытство всегда было его не самый хорошей стороной, поэтому, помявшись пару минут, он всё-таки пошел на крики, накинув на голову капюшон.       На небольшой площади неподалеку от дворца его встретила довольно внушительная для всего произошедшего толпа. Люди то и дело что-то кричали, но как Гилберт не старался, у него не получилось разобрать слов, даже когда он уже пробирался сквозь толпу к центру этой площади.       — Сознаешься ли ты в том, что вступила в греховную связь с Сатаной, чтобы навлечь на этот город смерть?       От этого холодного голоса даже у Гилберта прошел мороз по коже. Наконец, выбравшись вперед, Тевтонский орден смог увидеть всё, что собиралось происходить на площади. В центре уже был сооружен огромный костер, в центре которого к столбу была привязана довольно красивая девушка. Точнее, когда-то он была красивой. Но уж точно не сейчас.       — Я повторяю своей вопрос. Сознаешься ли ты в своей связи с Дьяволом?       Теперь, когда один из монахов перед костром вновь повторил свой вопрос, Гилберт смог услышать, что он немного шепелявит, и если бы не вся трагичность ситуации, то юноша бы точно засмеялся, а так ему пришлось зажать самому себе рот, чтобы не дай бог никто не увидел его судорожных, с трудом подавляемых смешков. Ко всему прочему Тевтонский орден понял, что обладатель голоса возможно едва ли старше его самого.       Даже со своим не отличающимся особой остротой в последнее время зрением Тевтонский орден смогу заметить, что губы девушки, голова которой была опущена, слабо зашевелились, а говоривший с ней до этого монах медленно кивнул ей в ответ.       — Поджигай.       Со всех сторон к помосту направились люди с факелами, а осуждённая впервые за всё время подняла голову, устремив на монаха пронзительный взгляд двух сапфировых глаз, от которого Гилберту стало немного не по себе. Казалось, что она хотела еще что-то сказать, но этому помешали яркие языки пламени, которые начали медленно, но уверенно подбираться по сырой древесине, что должно было продлить казнь, а следовательно и мучения осуждённой.       Когда тот самый монах, стоявший ближе всех к костру и явно наслаждавшийся мучениями девушки, повернулся, Гилберт смог разглядеть в глубине под капюшоном два ярких изумруда, в которых можно было заметить отблески от танцующих языков пламени.

***

      — Я всё равно не понимаю этой страсти сжигать всех на кострах.       Вильгельм уже начал жалеть, что он не пробыл с понтификом чуть дольше: тогда ему не пришлось бы выслушивать причитания Гилберта, который никак не мог замолчать. И никакие уговоры не действовали. Казалось, что Тевтонский орден не останавливало даже то, что его громкие возмущения звучали как-то кощунственно в мертвенной тишине полуживого города.       — Она еврейка. А как изветсно, они повинны в том, что на наши головы пришла чума. А вообще, будешь слишком много знать, рано умрёшь, — хмыкнул Вильгельм.       Гилберт остановился и удивлённо заморгал глазами, явно пытаясь понять, как связаны знания и дата его смерти. Да и ко всему прочему Тевтонский орден не особо спешил сыграть в ящик или на костёр. Он только начал наконец приходить в себя после всех этих восстаний внутри своих границ и слишком уже ревностных служителей церкви и монахов.       — Ну, тогда первый в этом списке у нас ты, Империя, — нервно рассмеялся Гил и поправил съехавший с головы капюшон.       Солнце уже начинало клониться к горизонту, и окрашивающие улицы в алый цвет лучи напоминали Гилберту о сегодняшней казни на площади. Да, Тевтонский орден был весьма агрессивным и из-за этого у него частенько случались стычки с Папой. Но он ещё не был настолько прожжённым поборцем за веру, каким прикидывался, чтобы сжигать симпатичных девушек на костре.       Королевский дворец, к которому они подходили, сейчас был похож на многие строения в городе. Такой же мрачный. С той же печатью смерти, какая была на большинстве домов в Авиньоне. Разве что его охраняли еще сильней, чем Папский дворец. И гилберта пропустили внутрь, чему он был рад, так как мёрзнуть на улице (хотя было довольно тепло) ему не хотелось.       Промёрзглые стены напомнили Тевтонскому ордену Мариенбург и его крепость, где даже висящие на стенах гобелены не могли спасти от ужасного холода, испускаемого кое-где покрывшимися мхом и плесенью камнями. Пусть им освещал слуга, который то и дело оглядывался, будто бы Вильгельм и Гилберт могли стать причиной его смерти. Хотя Тевтонский орден не хотел расстраивать паренька и говорить, что ему и так недолго осталось, судя по появляющимся воспалениям.       Из глубины замка раздавались музыка и громкие голоса.       — Их Высочества вас уже заждались, — наконец тихо выдавил из себя слуга, приоткрывая дверь, из-за которой доносился шум, и отошёл к стене, пропуская вперёд гостей.       Помещение встретило Гилберта слишком неестественными красками. Всё было слишком ярким. Слишком шумным. Слишком весёлым. Слишком живым. Еды было слишком много. Музыка была слишком громкой, а люди слишком неестественными. Как будто пирующие пытались показать, что они ещё живы, как будто они пытались бросить вызов точно также пирующей на улицах города болезни.       — Ох, наконец!       Дверь за спиной Гилберта захлопнулась, и он вздрогнул от неожиданности. С другого конца зала, плавно огибая людей уже неслось существо неопределённого пола в тёмно-бордовом платье. Да, Тевтонский орден был определённо уверен в том, что это платье. У него в таких ходили девушки. Значит и это была девушка. И румянец на её щека только усиливало уверенность Гилберта в принадлежности незнакомого ему существа к женскому полу.       «Девушка» широко улыбалась, заставляя Гилберта кривиться от всей этой приторности. Ну не любил он это. Не любил! И ничего не мог поделать.       — Мы уж начали думать, что вы не придёте! Франциск, а вы… — «девушка» скептически осмотрела Тевтонский орден с головы до ног.       Франциск.       Гилберт точно также скептически осмотрел Франциска с головы до ног на предмет отличительных черт мужчин и пришёл к выводу, что он мог быть кем угодно, но только не мужчиной. По крайней мере не по меркам Тевтонского ордена. — Гилберт, — ответил за него Вильгельм. — Он у нас немного того, — Вильгельм тяжело вздохнул. — Эх, святой человек. А ты и сам знаешь, что они все такие…       Тевтонский орден уже было собрался возмутиться и обрушить на Вильгельма праведный гнев святого человека, но Франциск уже потащил их обоих к стоящему у дальней стены столу, за которым сидело по меньшей мере человек сто. Танцующие до этого люди начали расступаться и кланяться, когда Франциск проходил мимо них, так что Гилберт даже уже начал немного завидовать своему новому знакомому.       Фактически дотянув гостей до стола, Франциск усадил их на два специально оставленных для них свободных места, а сам уселся между ними и окруженным девушками смуглым пареньком, который только сейчас заметил, что его сосед куда-то ходил.       А Гилберт только сейчас понял, что румянец на щеках Франциска совершенно не той природы, какой он бывает у женщин, использующих косметику. Из-под аккуратного кружевного воротничка на шее у юноши выглядывали уродливые, сочащиеся гноем нарывы, переходящие на его щёки и придававшие им такой странный оттенок, которыми по началу Тевтонский орден даже немного восхищался.       Если бы Гилберт поел, то его бы точно вырвало. Ибо даже вид умирающих на поле сражения людей с кишками наружу был не настолько противным и тошнотворным, чем эти не перестающие разрываться бубоны. Всё ещё усугублялось тем, что место разорвавшегося нарыва тут же заживало и покрывалось несколькими новыми гнойными образованиями.       Пруссак мужественно наблюдал за всеми эти метаморфозами на коже юноши. Когда же очередной бубон, разорвавшись, брызнул Тевтонскому ордену на лицо гноем, кровью и ещё бог знает чем, Гилберт всё же не выдержал и, схватив ближайший кувшин с вино, отправил туда всё содержимое желудка, не в силах больше терпеть, чем обратил на себя внимание окружающих его людей.       — Ой, надо быть осторожней, — прошепелявил кто-то рядом с Гилбертом очень уж знакомым голосом.       Тевтонский орден вскинул голову и заозирался в поисках того, кто сейчас это сказал.       Опять эти изумруды.       Гилберт внимательно осмотрел сидящего перед ним юношу, который уже полностью переключился на снующих вокруг него девушек не слишком благонадёжного и приличного вида.       «Это ведь не может быть он?..»       Чем больше Тевтонский орден смотрел на сидящего не так далеко от него юношу, тем больше он понимал, что это тот самый монах, который за пару часов до этого на городской площади сжёг молодую девушку, обвинив её в колдовстве и связи с дьяволом.       Это было неправильно.       Неправильно.       Гилберт даже не заметил, как к нему на колени села одна из этих девушек и довольно громко начала шептать ему что-то на незнакомом языке, довольно и неприятно улыбаясь, так что Тевтонский орден смог заметить то, что зубов у этой девушки осталось уже и не так уж и много.       Он не помнил, как вскочил на ноги, опрокинув эту «блудницу», как он её назвал, на стол, как, неловко извиняясь и натыкаясь на всё вокруг, направился к выходу, как Вильгельм звал его в надежде, что Гилберт вернётся, как стражники не хотели выпускать его. Он не помнил, как выбрался из дворца. Он помнил лишь удушливый запах яств и разлагающихся тел.       И гарь, витавшую в воздухе и забивавшую лёгкие.       Гарь от душ обитателей дворца.