Обрывки судьбы

      Тевтонскому ордену нравился Венгрия.       Но ему не нравилось, что тот считал, что может безнаказанно бить Гилберта.       Если бы не надвигающаяся угроза со стороны Польши и Литвы, то Тевтонский орден и не подумал бы объединяться с этим надоедливым и вечно самодовольным венгром. Но сейчас, сидя в холодном и промерзшем зале замка друг напротив друга, эти двое пытались найти хоть какие-то положительные моменты в своём сотрудничестве.       Хельмут должен был прибыть со дня на день, а Венгрия с парой своих верных солдат уже неделю гостил у Гилберта, который с трудом мог вылезти из постели из-за восстаний. Ну, точнее ему просто не хотелось этого делать. Он бы предпочел сейчас просто лежать на своей неудобной кровати под негреющим одеялом и проклинать окружающий его мир так, что если бы рядом был Великий магистр, то Ордену точно бы досталось от него за «марание своих уст грязью», как тот любил выражаться.       Но сейчас здесь были только он и Даниэль.       Венгр сидел, развалившись в кресле, и, кажется, дремал. Что было для Тевтонского ордена довольно удачной возможностью проверить давние подозрения. Осторожно поднявшись на ноги, чтобы не производить лишнего шума, Гилберт практически бесшумно подобрался к Даниэлю и протянул руки.       У венгра была слишком мягкая грудь.       Тевтонский орден знал, что у мужчин тоже бывает мягкая грудь. Как например у монаха, что работал на кухне. Но он был слишком толстым, а Даниэль ну никак не подходил под это описание. Юноша был довольно миниатюрным, так что происхождение мягкости груди оставалось для Гилберта весьма большой тайной, которую ему хотелось раскрыть.       В следующее мгновение у Гилберта потемнело в глазах и он повалился на пол, держась за то, что было у него в данный момент самым святым и бесценным.       — Еще раз тронешь меня, и будет гораздо больнее, — прошипел Даниэль и как-то странно взвизгнул, тут же закрыв себе рот.       Несмотря на то, что Гилберту было очень больно, он всё-таки смог натянуто улыбнуться и, кое-как поднявшись на ноги, неловко доковылять до своего места. Идея Вильгельма о мирном разрешении их спора ему не нравилась точно так же, как и то, что должен был приехать Феликс с Литовским княжеством. Тевтонский орден упорно старался вспомнить, откуда он знает литовца, но ответ всё время ускользал из-под его носа.       Решив, что лучше пока к Даниэлю не приближаться, Гилберт взял в руки чистый лист пергамента и начал что-то на нём коряво писать правой рукой. Пару раз он пытался сбить чернильницу, и если бы не Венгрия, то ему бы это удалось.       — Хватит мучить себя. Мы ведь оба знаем, что ты не можешь писать правой, — закатил глаза Венгрия, нахмурившись и сложив на груди руки.       Тевтонский орден бросил на юношу недовольный взгляд и, оглянувшись вокруг, переложил перо в левую руку, тут же начав довольно быстро и сносно выводить буквы. Даниэль поднялся со своего места и, обойдя стол, из любопытства увидеть, что же он там такое пишет, заглянул через плечо Гила.       — Ох, — восхищённо выдохнул парень, заулыбавшись, и немало напугав Тевтонский орден, отчего тот посадил на бумаге огромную кляксу. — Какой у тебя красивый почерк.       Даниэль выхватил у Гилберта листок, так что Орден даже не успел ничего возразить, и отбежав подальше и повернувшись к Гилу спиной, начал вчитываться в аккуратные угловатые буквы, какие Венгрия видел в книгах в библиотеке одного из располагающихся рядом с Будой монастырей.       Тевтонский орден сначала покраснел от злости, что у него забрали его творение, а потом побледнев, вспомнив, что же он там написал.       — Даниэль очень странный, — медленно по слогам начал читать Венгрия. — У него мягкая грудь, высокий голос, и, вообще, он похож на де…       Венгрия резко обернулся, сузив глаза, так что если бы Гилберт мог поседеть во второй раз, то он точно был в этом преуспел, так как взгляд Даниэля обещал Тевтонскому ордену такие муки, какие даже его проповедникам не снились. А уж они то знали, как можно запугать людей адскими муками за грешную жизнь.       — Ты…       Венгрия не успел закончить свою фразу, которая наверняка была очень содержательной, потому как двери распахнулись и на пороге появился Феликс в сопровождении Литовского княжества, то и дело оглядывающегося по сторонам с немного виноватым видом. Как говорится, делал Польша, а стыдно было Литве.       — Как же я по вас скучал! Надеюсь, что и вы по мне тоже!       Лукашевич как всегда излучал собой дозы радости и беспечности, которые могли в любой момент превратиться в неконтролируемую жестокость, свойственную поляку. Позади Польши переминался с ноги на ногу Литва. Лицо молодого парня было очень знакомым Гилберту, но недостаточно знакомым, чтобы он мог вспомнить его. Впрочем, Литве тоже Тевтонский орден показался знакомым. И не потому что они не раз пересекались.       Даниэль всем своим видом пытался показать, что он не особо рад этой встречи, а Гилберт просто старался не смотреть на вошедших гостей.       — Что ж, поверьте, я не горел желание с вами всеми встречаться, но Вильгельм очень уж тотально просил меня приехать.       Лукашевич закатил глаза, плюхнулся на стул напротив Тевтонского ордена и подтянул к себе чернильницу и бумагу, предназначавшиеся для него. Литва же остался стоять позади Польши, так как стула для него никто не приготовил, а оставшееся свободное место было отведено Хельмуту. Гилберт прожигал Лукашевича взглядом, потому как в его памяти ещё были свежи многие события, связанные с Польшей, и они были не особо приятны Тевтонскому ордену.       Нет, правда, если бы не Вильгельм, который умолял Гилберта держать себя в руках, Тевтонский орден уже давно бы разукрасил эту милую напомаженную мордашку поляка, которая вызывала у юноши только приступы неконтролируемой злости и желание освободить свой желудок от утренней каши с кроличьим мясом. Но, увы и ах, Гилберт был человеком чести, а посему не смел нарушить данного обещания, как бы сильно ему этого не хотелось.       Однако улыбка Лукашевича так и жаждала, чтобы кулак Гилберта встретился с ней как можно скорее и как можно ближе.       — А чего вы все такие хмурые?       Ехидный голос Феликса скрипом проходился по нервам, вызывая внутри Тевтонского ордена боль, смятение и ненависть от возникающих в сознании юноши картин не столь давнего прошлого, в котором Польша принимал самое активное участие.       Гилберт нервно сглотнул, скривившись от болезненной сухости, а под лопаткой заныл старый шрам. Тевтонский орден нервно отвел взгляд от поляка и принялся подробней рассматривать окружающую его обстановку выхватывая мелкие и на первый взгляд не слишком важные детали: потрепанный гобелен на стене рядом с потемневшим от копоти камином, местами порванные стяги местной знати, небольшой стол в углу, за которым мирным сном храпел чумазый мальчишка, приставленный слугой к Гилберту.       — Ну же, — теперь уже прохныкал Феликс, сложив локти на стол и подперев руками голову. — Вы мне совсем не рады?       — Нет.       Тевтонский орден сказал это раньше, чем успел понять, что он собирается сказать и как он смотрит на Польшу. Взгляд Гилберта был глубоким, тёмным и прожигающим, юноша старался вложить в этот взгляд всю свою ненависть к человеку напротив него, чтобы тот прочувствовал это. Тевтонец сжал под столом руки в кулаки, впившись до крови острыми ногтями в ладони.       Венгрия перевёл оценивающий взгляд с Феликса и Гилберта, лениво развалившись на стуле и ожидая, во что все это в итоге выльется. Даниэль прекрасно знал об отношениях этих двух, поэтому был одним из тех, кто был против этой встречи. Однако Вильгельм был иного мнения, и его было невозможно переубедить.       Феликс же с явно наигранной апатией наблюдал за поведением своего противника. Польша не любил идти на поводу у своих эмоций, в отличие от Тевтонского ордена, который был как открытая книга для наученного тонко политике поляка, умело скрывающего свои мысли. Хотя скрывать их смысла не было, так как все в этом зале прекрасно были о них осведомлены: сначала Польша планировал поглотить в себя земли Тевтонского ордена, а затем двинуться дальше на восток, на своих родственников.       Литва негромко прокашлялся, привлекая к себе внимание.       — Я так думаю, что пора перейти к основной теме нашего собрания, — неуверенно произнес Литовское княжество, тронув Феликса за плечо.       Польша вздрогнул от внезапного прикосновения со спины, его взгляд оживился и нем загорелся дьявольский огонёк, сопровождавший Лукашевича в любой его авантюре. Феликс выпрямился, вся его фигура стала внушительней и в большом зале не казалась, как все остальные, лишней и слишком выделяющейся, сливаясь воедино с пышной и немного пафосной атмосферой бьющей изнутри энергией.       — Мы требуем возвращения всех насильствнно захваченных земель, находящихся ныне во власти Тевтонского ордена, — четко изрёк заученную на зубок фразу Польша. — Мы считаем, что в наше время столь варварское отношение не может быть приемлемо с точки зрения цивилизованного общества.       Гилберт почувствовал, как его щеки горят от наполняющего его праведного гнева, а в ушах зашумела кровь, опустив на Тевтонский орден плотный покров, приглушающий все окружающие его звуки. Остальные что-то говорили, Феликс активно жестикулировал, то и дело указывая на Гилберта и кивая в его сторону головой. Венгрия сложил на груди руки и демонстративно с периодичностью показывая Польше не слишком культурные знаки на очередной выпад Лукашевича.       Литва все также стоял за спиной Феликса, вставляя свои реплики и поддакивая другу и союзнику (а может и не только союзнику, так как до Гилберта доносились разные слухи касательно отношений этих двоих, часто весьма провокационного характера, отчего Тевтонский орден ужасно краснел и шел молиться за спасение душ грешников), чем ещё больше раздражал Даниэля и тевтонца.       — Он не имеет никакого права вторгаться на чужую землю и…       Феликс не договорил, осекшись под взглядом Гилберта. Польша не был из робкого десятка, и его было довольно трудно смутить или же запугать, но сейчас даже у Лукашевича появилось противное тянущее ощущение в груди, и он сглотнул, чтобы хоть немного избавиться от этой смертельной сухости, возникшей во рту.       Тевтонский орден не мигая смотрел на Феликса; губы были плотно сжаты и превратились в тонкую бледную полоску, а глаза сияли болезненным блеском умирающего, который ещё пытается бороться за жизнь. Румянец на щеках казался неестественным, а весь силуэт юноши был изломанным, будто являясь отражением сломленной души, что периодически болью отдавалась в сердце Гилберта.       — Еретик должен быть наказан, — медленно, громко и отчетливо по слогам прошептал Гилберт, исподлобья уставившись на Лукашевича.       Феликс не был идиотом, чтобы понять, на что намекает своими словами Гилберт. Картины не столь отдаленного прошлого ясно встали перед глазами Польши, как будто он был сейчас не в одном из многочисленных залов старого замка, а в маленькой деревушке около моря, с обагренный кровью противников мечом, ликующий и цветущий своим могуществом. Он видел направленный на Литву взгляд и знал, что Тевтонский орден не остановится, пока не получит своего. Феликс его создал. Феликс собственными руками сделал его таким. И Феликс не отдаст ему того, кто ему слишком дорог.       Литва же точно также чувствовал направленные в его сторону волны ненависти и злости со стороны Тевтонского ордена, отчего княжество только сильнее сжал плечо Лукашевича, давая тому понять, что Литва надеется на поддержку соседа, которую тот и спешил оказывать. Взгляд Феликса перебегал с чернильницы на бумагу и обратно, а маленькие шестеренки в голове Польши совершали невиданную для королевства деятельность.       Венгр, которую все происходящее не доставляло никакого удовольствия, подался вперёд, похлопай Тевтонский орден по спине, будто бы в знак поддержки, и, схватив перо и обмакнув его в чернила, вывел свое имя на своём листе.       — Господа, — Даниэль расплылся в широкой улыбке. — Раз уж мы все тут цивилизованные, — он замолчал, подбирая подходящее слово, а затем продолжил: — государства, — он смерил всех многозначительным взглядом, приподняв брови и как бы говоря о том, что они сами должны догадаться о том, что он имеет ввиду, — то я считаю, что нас стоит все же попытаться разобраться мирным путём. — Венгр повернул голову, посмотрев на Гилберта.       Он видел, как побледнело и без того бледное лицо Тевтонского ордена, как дрожала его плотно сомкнутая челюсть, и мог поклясться, что слышал, как рвутся от напряжения его мышцы, с трудом удерживающие юношу от того, чтобы накинуться на Феликса прямо здесь и сейчас. Гилберт сжал руки коленями, удерживая самого себя от необдуманных и импульсивных ошибок, которые он любил допускать.        — Да-а-а, —протянул Феликс, откинувшись на спинку своего кресла. — Мы-то тут все цивилизованные. Как мне всегда казалось. Однако последние события показали, что на деле все обстоит совершенно иначе.       Лукашевич выглядел расслабленным, одна его рука покоилась на рукояти длинного и острого меча, пальцами выбивая дробь на огранённых драгоценных камнях, а вторую он устроил на подлокотнике, удобно подперев сомкнутой в кулак ладонью голову. Только зеленые глаза Польши выдавали своего владельца с головой, нервно подёргиваясь и не задерживаясь взглядом ни на одном из участников переговоров.       Литва нервно сглотнул.       — Я требую вернуть Жемайтию.       Тевтонский орден с удивлением и даже какой-то растерянностью перевёл взгляд на княжество, словно не веря в то, что тот подал голос и что-то требует у него. Литва? Требует что-то у него, Ордена Святой Марии? Кажется, что-то произошло в мире за то время, что они находились в этом зале.       — Требуешь? Ты ничего не перепутал? Язычник ничего не имеет права требовать у меня, — как можно более едко выплюнул Гилберт.       — Смею разочаровать, но наш милый друг самостоятельно понял всю важность спасения бессмертной души и добровольно отрекся от своих языческих идолов, — с улыбкой ответил Феликс, с улыбкой, от которой у Тевтонского ордена появилось жжение в груди, а зубы заскрипели друг о друга.       Феликс продолжил говорить, но его слова потонули в криках боли и отчаяния, наполнивших голову Гилберта, в алых вспышках перед глазами, что застилали зрением белым плотным туманом, в раздирающей каждую клеточку тела боли его людей, его народа, его детей. Улыбка Лукашевича уродливым шрамом расползалась по его лицу, ярким пятном пробиваясь сквозь полотно минутной слепоты и словно насмехаясь над Тевтонским орденом. Польша нес, по мнению Гилберта, вздор, выдвигая одну претензию за другой, бросаясь в сторону тевтонца оскорблениями, хлеставшими юношу по лицу, словно пощечины. Перо проворно вздрагивало в руке Лукашевича, со скрипом выводя буква за буквой, пока королевство тщательно проговаривал все, что думает.       Тёплые капли покатились по бледным ладоням Гилберта, срываясь вниз, на холодные каменные плиты и окропляя белые одежды алыми пятнами. Тевтонский орден помотал головой, пытаясь прийти в чувство, и опустил голову, остановившись на протягиваемом ему документе, уже заботливо выведенном рукой довольного, как Ганс после поста, Лукашевича.       Глаза отказывались читать слова договора, а разум подбрасывал все новые и новые картины из прошлого, болью отдаваясь в памяти и сердце Гилберта, уже почти потерявшего связь с окружающим миром. В нос ударил запах гари и разлагающихся тел, в ушах стоял хруст костей и треск рвущихся на части от жара тел, а на языке отдавался приторно сладкий вкус смерти. Юноша моргнул, скинув на побледневшие щеки хрустально чистые слёзы, мокрыми дорожками устремившиеся к подбородку и слившиеся на его кончике воедино.       Даниэль напрягся, наблюдая за поведением своего друга. Литва чувствовал себя победителем благодаря Феликсу, который уже мысленно праздновал у себя в замке очередную победу над слабым и не заслуживающим жить соседом.       Все произошло слишком быстро. Письменная принадлежность вмиг была вырвана из хватки Польши, правая рука Лукашевича оказалась крепко прижатой к шершавойю покрытой занозами поверхности стола, а острый кончик пера с легкостью прошел сквозь тонкую кожу поляка, с необыкновенной силой пригвоздив ту к дереву.       Взгляд нависшего над ним Гилберта был воспаленным и болезненным, вызвавшим у Феликса волну неконтролируемого ужаса, кожа Польши покрылась мурашками, а волосы на затылке зашевелились под холодным ветерком, тянущимся со стороны открытого окна. Королевство растерялось на пару мгновений, однако тут же пришло в себя, ответив Тевтонскому ордену точно таким же взглядом, под которым юноша немного сник, но не отпустил руку поляка.       — Ты… — прошипел Лукашевич, поднявшись со своего места, так что теперь он чуть не лоб в лоб столкнулся с Гилбертом. — Жалкое демоническое отродье шлюхи, не имеющее права на жизнь.       Тевтонский орден зарычал, дёрнув перо, и оттолкнул от себя Польшу, так что тот попятился назад и, врезавшись в стул, опрокинулся вместе с ним на пол, крича и изрыгая приходившие в его голову проклятья. Литва отпрянул от друга, но тут же нашёлся и принялся ему помогать. Феликс медленно поднялся, прижимая к груди раненую руку, пока Литва отряхивал его одежду, лебезя и раскланиваясь в извинениях за тевтонца, и указал левой рукой на Гилберта:       — Ку…       — Вон. Из. Моего. Дома!       Под конец поначалу холодно спокойный голос Тевтонского ордена сорвался на крик, а в Польшу полетела попавшаяся под руку внушительных размеров библия, от которой Лукашевич едва успел увернуться.       — Ты об этом пожалеешь! — взвизгнул Лукашевич, пятясь к выходную — Я этого так не оставлю! Тебе не сойдет это с рук!       Польша зло оттолкнул от себя Литву, пытавшегося успокоить друга, жестом показал Гилберту то, что с ним скоро произойдёт, а потом, резко развернувшись на каблуках, с силой ногой открыл двери, вылетев из зала под громкое хлопанье своего плаща. Литва неловко раскланялся перед Гилбертом и Венгрией, сказав, что ему жаль поведения своего друга, и бросился вслед за Лукашевичем.       Даниэль тяжело вздохнул, устало уронив голову на грудь и обреченно потерев глаза. Он должен был сразу догадаться, что все вероятно закончится таким образом, и теперь винил себя в том, что позволил событиям принять не самый благоприятный для них оборот. Он одернул Гилберта, усадив его на место и отрешенным взглядом посмотрел на падающий за окном снег.       Одна тысяча четыреста десятый год уже вовсю стучал своим тяжёлым железным сапогом в двери их домов.