Гензель и Гретель

Здесь всегда так в два ночи: тесно и душно. Зеленый пучок света отскакивает от крутящихся зеркал и соскальзывает по лоснящимся волосам. Бокалы над барной стойкой запотели от жара сотрясающих танцпол и раскаленных докрасна тел, источающих головокружительный запах любви и пота. Что Мацури больше всего нравится в подпольных заведениях Берлина, так это негласный договор, который заключают между собой их посетители — здесь никому нет дела ни до твоей ориентации, ни до твоего происхождения. Люди и гули вместе трутся под итало-диско, беспорядочно изучая друг друга липкими руками. Те, кто желает есть. Те, кто желает быть съеденным. Может, подобное происходит уже за пределами клуба, но здесь — зона нейтралитета, модель идеального государства на ста двадцати квадратных метрах цокольного этажа в самом сердце неспящего города. Кто-то гладит Мацури по плечу, и он улыбается уголком губ. Здесь его брезгливость, закрытость, его неуверенность в себе тают, как сахар над горящим абсентом. Никакой ответственности, никаких ограничений. Только он сам и его молодость, привлекательный разрез глаз, восточный акцент и сильное тело, жадное до распутства. Он расстегивает верхнюю пуговицу рубашки, потирает запотевшие ключицы. Рядом за барную стойку опускается юноша: его волосы очаровательно завились от влажного угара, он одет как прилежный студент, в тонкий свитер и клетчатые брюки. Мацури следит боковым зрением, как юноша манерно ерзает на стуле и, заказав «Гензель» с кровавым ликером, откидывается назад. Его лицо кажется Мацури знакомым, как лицо знаменитости, примелькавшееся на экранах, только он не может вспомнить, какой именно. Его пристальное внимание замечают, и юноша вопросительно оборачивается. Теперь сам Мацури в фокусе, под прицелом блестящих глаз — он делает вид, что смотрит на танцующих. Юноша весьма хорош собой, и Мацури нервно мнет воротник под его взглядом, бездумно расстегивает следующую пуговицу. Помутнение рассудка и зуд, вызванный зрительной памятью, не дают ему покоя — он выходит проветриться. На свежем воздухе разгоряченное лицо пульсирует. Засунув руки в карманы брюк, Мацури вдыхает запах ночи и травки, раскуренной уставшими от танцев мальчиками. Через минуту из бара выходит тот самый юноша, белая сигарета застенчиво выглядывает у него из-за уха, в руке пластиковый стакан. Прощупывая свои карманы, словно в поисках предлога, чтобы начать разговор, он спрашивает: — У вас не найдется огонька? — Найдется. Мацури не курит, но у него всегда с собой зажигалка – универсальный инструмент для случайных знакомств. — О, спасибо! Мацури усмехается — этот малыш с безупречными манерами явно недавно открыл в себе потребность к саморазрушению. Неопытность пронизывает его неловкие попытки держать сигарету «по-взрослому», ощущается в подрагивании ресниц, когда он наклоняется к зажигалке. — Я, в общем-то, не курю… только когда выпью… — оправдывается он, любуясь тем, как дым растекается под светом фонаря. — Извините, а вы… японец? Мацури удивленно вскидывает брови и кивает головой. — Как здорово. У вас очень красивая внешность. — Польщен. — Знаете, я говорю немного по-японски! — Юноша игриво улыбается, покачивая головой в такт приглушенной музыке. — Может, скажете, как у меня с произношением? Мацури все мучается с неопределенной схожестью своего собеседника, наблюдая за огоньком сигареты. — Да, конечно. Скажи что-нибудь. Например, как тебя зовут. — Меня зовут Арунольт. Все становится на свои места. Тяжелые брови, прямой нос, аристократическая холодность в лице и в жестах. Мацури вспоминает зашумленные фотографии с профайлов Розевальдов, лежащих в портфеле на его съемной квартире. То, ради чего Вашу Мацури приехал в Берлин несколько недель назад. И вот, один из Розевальдов, старший сын Арунольт, стоит перед ним, разогретый алкоголем и курящий напоказ. — Что такое? Я неправильно сказал? Поперхнувшись, Мацури сглатывает ком в горле. Из свидетелей только несколько человек, смолящих косяки у забора с сеткой-рабицей. Если отвести его в безлюдный двор через переулок, то можно разобраться с ним прямо сейчас, выведать, где прячутся все остальные Розевальды. Вернуться в Токио гораздо раньше, получить повышение… — Нет, все верно. Можешь сказать что-нибудь еще? Интуитивно Мацури догадывается, что Арунольт не пойдет с ним в темные подворотни, а разбираться с ним здесь — значит, подставить под удар себя самого. И даже если он одолеет одного из Розевальдов без куинке, то что напишет в отчете? Как будет объясняться перед отцом? Скажет, что выслеживал его по злачным заведениям? Довольно сомнительная легенда о том, как сам Мацури оказался в гей-клубе, в которую никто не поверит. И снова семейная ругань, скандалы, горькие слезы той надоедливой женщины… — Вы здесь по работе? — Арунольт говорит старательно, на вежливом японском, и это очень привлекательно. — Да, я здесь по работе. Сейчас Арунольт вызывает у Мацури только одно желание, и оно никак не связано с этой самой работой. Выбросив сигарету, Арунольт придвигается ближе. Сколько ему? Восемнадцать? Девятнадцать? — И в чем заключается ваша работа? Вопрос ударяет, как ремень, и Мацури начинает получать удовольствие от неудобного диалога. Как много известно гулям о присутствии CCG в Берлине? Ему нужно отвести от себя подозрение. Он берет из руки Арунольта теплый стакан с «Гензелем» и залпом осушает его. На секунду в глазах зажигаются какуганы, яркие, как огоньки сигарет, и это срабатывает на Арунольта. Он пораженно смотрит на пустой стакан. — Я частный детектив. Арунольт смеется в ладонь и смотрит на Мацури уже совсем иначе. — И что, ловите преступников? — Ловлю. — И предаете их суду? — Да, и отнюдь не гуманному. — Поэтому у вас такой серьезный вид. Японский Арунольта по-немецки грубоват, но острые углы сглаживает приятный тембр его голоса. Он прижимается к Мацури и кладет руку на пряжку его ремня. — А я? Я похож на преступника? От Арунольта пахнет женскими духами и смесью всяческих грехов, на которые он наталкивает. Мацури щурит глаза, делая вид, что изучает лицо преступно прекрасного Арунольта. — Пока не особо, но мне лучше тебя задержать. – Он перехватывает ладонь с пряжки, горячую, как и дыхание Арунольта, которое Мацури ощущает на своей шее, а затем заламывает его руку и резко разворачивает к себе спиной. Схваченный Арунольт снова смеется, откидывая голову назад. — Может, я просто выгляжу безобидно? — по-немецки выдыхает он, прижимаясь к Мацури. Что ему стоит оторвать эту курчавую голову или пробить грудную клетку рукой? — Тогда у тебя это выходит лучше, чем говорить по-японски. Курильщики травки возвращаются в бар, и Арунольт выкручивается из крепкой хватки, берет Мацури за руки и тянет к раскрытой двери, из которой тянет запахом алкоголя, пота и любви. — Никакой работы сегодня! Потанцуете со мной, частный-детектив-сан? Мацури легко увлекается следом под мягкие биты итало-диско. Верно, никакой работы сегодня.