Гензель и Гретель

Арунольт дольше позирует перед зеркалом, чем приводит себя в порядок. В уборной никого, только провоцирующие надписи над раковиной маркером, ручкой и карандашом для глаз. Кто здесь был, что он делал, и что он думает об этом. Под засохшими каплями в углу зеркала пылает надпись, оставленная темно-красной помадой: «Handeln Sie!»* Арунольт широко раскрывает рот, высовывает язык и долго разглядывает расплывчатое отражение. Алкоголь кружит голову, ноги все еще гудят после танца. Облокотившись на раковину, он вращает головой, запоминая, как выглядят розовое нёбо, пошлая чернота его узкого горла, тень от подкрученных ресниц и разнузданные локоны на румяных щеках. Собственная сексуальность кричит с холодной поверхности зеркала и вдохновляет его на взрослые подвиги. Под тонким свитером щекотливо сбегает капля пота, разрезая тело пополам. Отец говорил, что CCG прислало в Бремен целый эшелон своих псов и город кишит ищейками. Арунольт уверен, что знает, с кем он решил провести ночь. Красивый молодой японец, который целуется так робко и стискивает ладони на мальчишеской талии так неуверенно, точно это ему, а не Арунольту, недавно исполнилось шестнадцать. Может, он действительно частный детектив или заурядный служащий, стесняющийся своей гомосексуальности — ведь японцы стыдятся всего на свете. Но он точно не следователь по делам гулей. «Handeln Sie!» Все толкаются у барной стойки, изнывая от жажды, пусто блестит натертый горячими подошвами танцпол. Арунольт обводит глазами зал в поисках белой рубашки и строгой осанки, но не видит ничего мало-мальски белого. Толпа густая и черная, свет — ядовито-красный, а стена из пивных бутылок за стойкой мерцает зеленым. Никаких светлых пятен. Арунольт в растерянности, и он бегом поднимается наверх, к крыльцу, где снова дым, тени от сетки-рабицы на лицах курящих и больше никого. Он вглядывается в переулок — в оранжевую кишку, освещенную единственным фонарем, и сердце стучит так предательски быстро, как будто он готов разреветься. — Мальчик, ты кого-то потерял? — За вопросом следует колючий смешок, и Арунольт оборачивается, нервно сжимая свой локоть. В ответ на его недобрый взгляд над горящими косяками загораются три пары какуганов. Арунольт заставляет себя успокоиться, и это чертовски трудно! — Мужчина в белой рубашке, азиат… — Он ушел, совсем недавно. Вот как. Арунольт устало смотрит вверх, на черный бесформенный кусок неба, и цокает. Проводит языком по внутренней стороне зубов и, кажется, до сих пор ощущает вкус солоноватого поцелуя, который почти силой вырвал на танцполе. С какой стати он счел себя достаточно привлекательным для того, чтобы провести ночь с этим пуританином? И почему эта идея настолько навязчивая? Точно сам Арунольт не впервые решился на подобное, точно его не ждут дома, и что это не вызов чрезмерной родительской опеке и нависшей над ними угрозы. В конце концов, разве они оба, он и этот японец, не назвавший своего имени, не ощущали это редкое, но безошибочное чувство, прошивающее насквозь интуитивной догадкой? «Мы похожи даже сильнее, чем кажется». — Расстроен? Не хочешь курнуть? — Ему протягивают косяк, пахнущий горелой газетной бумагой и жжеными волосами. Арунольт брезгливо смотрит на тлеющий кончик. — Меня не стошнит от травки? — А это и не травка. Неумело накуриваясь сушеной органикой, он медленно бредет по переулку. Все как обычно —поймать такси и поехать домой, к семье. К тоскливому быту чрезмерно гордых, чтобы считать себя загнанными в угол, аристократов. Улица на удивление тихая, какой бывает лишь под утро. Они встречаются на безлюдной остановке. Мацури, в полностью застегнутой рубашке, не поворачивает к Арунольту головы, когда тот присаживается на скамью. — Что, ни одного такси? — он снова говорит по-японски. — А чего не вызовите сами? — Телефон разрядился. Мацури напускает строгий и отрешенный вид порядочного гражданина, хотя его волосы все еще блестят от пота после двадцати минут душной танцевальной прелюдии. Арунольт опускает в урну окурок и облизывает сухие губы— после горького косяка во рту неприятный привкус мужских гениталий. — А ты чего сам не вызовешь? Тоже разрядился телефон? — У меня его нет. Нам опасно иметь телефон, не стоит упрощать работу следователям. Я думал, вам это известно. — Да, и очень хорошо… — Если хотите поймать такси как можно скорее, лучше подняться к площади. — Я никуда не тороплюсь. — Правда? А мне показалось, что очень торопитесь. Растеряв последний азарт, Арунольт облокачивается на пластиковую стенку и прижимает руку к остывшему лбу. Жест выглядит чересчур драматичным, но Мацури ведется на лестный образ отверженного им мальчика. — Тебе плохо? — Просто голова кружится. Но вы все равно меня не хотите, так что какая разница. Мацури поражается непосредственной искренности и легкости, с которой Арунольт говорит это, по сути, первому встречному, и чувствует раздражающий укол совести. После долгих и горячих объятий под итало-диско он в самом деле пообещал уединиться с ним в отеле, а потом, когда Арунольт скрылся в уборной, словно очнулся от наваждения и протрезвел, в спешке покинул клуб, но застрял здесь. Вернее, остановился. — Это не так. Ты очень милый, и я с удовольствием бы уединился с тобой, но не могу. — Моральные принципы? — Не совсем. Я… просто я женат. Убрав руку от лица, Арунольт высоко вздымает изящные брови и с неподдельным сочувствием произносит: — Какой ужас! И вы любите ее? — Это брак по расчету. Не хочу портить репутацию своей семьи. — Да, семья превыше всего. У всех такси, что проезжают мимо остановки, горят красные таблички. Разморенный косяком, Арунольт кладет тяжелую голову Мацури на плечо, всматривается в далекое отражение в витрине на противоположной стороне узкой улицы, на белый квадрат остановки и две размытые фигуры, заключенные в нем. Арунольт уже не тот, что был в зеркале уборной. Может, ему и не суждено побыть таким. Наслаждаться своим телом и своей молодостью без внутренних противоречий. — Нам бы не следовало здесь сидеть. Вы знали, что следователи из вашего японского управления сейчас работают в Бремене? — Плечо под щекой Арунольта скрипит, он слышит, как все мышцы в теле Мацури натягиваются до состояния проволоки. — Похоже, что не знали… Я, если честно, сперва подумал, что вы один из них, следователь CCG, который разнюхивает в единственном на весь Бремен притоне, где ошиваются и люди, и гули. Но потом я увидел ваши глаза и ощутил такое облегчение… Я подумал, что мир еще не сошел с ума настолько, чтобы следователями по делам гулей работали сами гули! Арунольт тихо рассмеялся, обхватывая двумя руками теплое предплечье в белой рубашке. К остановке подъехало такси с обнадеживающей зеленой табличкой, и Арунольт услышал волнующий шепот над ухом. Румянец вернулся на его щеки. — Вставай, мы поедем с тобой в отель.