Гензель и Гретель

Когда Мацури командировали в Германию, он, конечно, представлял себе нечто подобное — как все посетители в клубе проявляют внимание к нему, и он, становясь звеном в цепи недвусмысленных прикосновений и взглядов, тоже протягивает руки. Он представлял, как выходит оттуда навеселе, а широкоплечий мужчина концентрированной немецкой наружности придерживает его за талию. Вместе они садятся в такси, где могут вести себя еще раскованнее, еще несдержаннее, ничем не связанные, кроме вкуса слюны на губах. В реальности, от которой сохнет во рту, Мацури сам придерживает за талию хорошенького мальчика, и тот закатывается вызывающим смехом, совершенно не подходящим его изысканной, стопроцентно немецкой внешности. Это манифест задушенной обручальным кольцом свободы. Одиночный пикет трусливого обывателя на пустующей городской площади. Но Мацури гордится даже этим поступком — он гладит чужую руку и ведется за ней, когда Арунольт кладет его ладонь себе на живот. Водитель тактично не вглядывается в возню за стеклянной перегородкой и не включает в салоне свет. Азарт, с которым Арунольт целует его в полутемном номере, передается Мацури через неразрывный контакт их губ и языков. Когда Арунольт вдруг заваливает Мацури на кровать, словно сама жизнь вырывается у того из груди вместе с воздухом, зависает теплым облаком над влажным подбородком и неохотно втягивается обратно. — Ты так и не сказал мне свое имя, частный-детектив-сан. — Арунольт говорит с сухой хрипотцой после затяжного поцелуя. Он стягивает свитер с нательной майкой и бросает их рядом с Мацури на подушку. Теплые вещи насквозь пропитаны женскими духами и запахом молодого тела. Единственное, что слышит Мацури — тонкий писк, звучащий внутри головы. Пропахшие дымом пальцы гладят его по щеке, и этот запах приводит Мацури в чувство. Он загодя придумал ответ на этот вопрос и был к нему готов. — Гретель. — Гретель? Но ведь это женское имя. Почему, в таком случае, не Гензель? — Гензель — это ты. Обнаженный торс и не укрытая кудрями нижняя половина лица — единственное, что Мацури различает перед собой. Арунольт задумчиво подносит бледную руку к темному разрезу рта и прикусывает палец. Паленый косяк аукается ему туманностью мыслей, и, чтобы распознать растерянность в застывшем взгляде своего избранника, Арунольту требуется какое-то время. И усилие воли, чтобы принять неожиданное решение. — Я могу быть сверху, если тебе так привычнее… Мацури хочет сказать, что ему никак не привычнее — происходящее давно за гранью его обыкновенных сказок на ночь самому себе. Он сам бы никогда такое не смог придумать. И еще непривычнее для самого себя испытывать благодарность, но она настойчиво скребет ему горло, и Мацури шепчет в отнятую от красных губ руку только два слова: — Да. Спасибо. — Не за что. Они раздеваются, звенят пряжками ремней, по очереди стягивают штаны и белье. Голые и горячие, сцепляются в объятиях. Недоласканные и недолюбленные, с неистовой нежностью вымещают эти обиды друг на друге, оставляя на шеях и плечах следы ногтей и зубов, разводы остывающей слюны. Теперь Арунольт испытывает неловкость от резкой перемены роли, к которой он не готовился перед зеркалом и в которой никогда себя не видел. Что ему делать? Как себя вести? Он должен начать первый? От волнения потеют виски, и он вполголоса рассуждает вслух. — Я должен начать первый? Их члены соприкасаются, и ресницы Арунольта вздрагивают — чтобы ни случилось потом, в конце, или еще позже, эта ночь в его памяти так и останется окутанной восторгом первого секса с тем, с кем он сам захотел, окуренной самым сладким фимиамом, на какое только способно его испорченное воображение. И прежде, чем Арунольт решает в свою очередь прикоснуться к Мацури, тот обхватывает его бедра, переворачивает, усаживая к себе на грудь, и приподнимает, придерживая ягодицы. Оказавшись на коленях, Арунольту приходится выпрямиться, чтобы не стукнуться лбом об деревянное изголовье кровати. Теплые губы смыкаются на его члене, скользкий язык и гладкая изнанка щек почти выводят из равновесия, и Арунольт хватается за изголовье обеими руками. Мацури берет в рот осторожно и неумело, и чем больше он насаживается горлом, тем сильнее его затягивает этот процесс. Он закатывает красные глаза, и обрывочно думает о том, что так и заканчиваются ночи многих посетителей того клуба. О терпком вкусе слизистой члена, к которому быстро привыкаешь, и он кажется приятным и увлекательным. О каннибализме, о бурлящей, но быстро выветривающейся, как газировка, случайной любви. О тех, кто хочет есть, и кто хочет быть съеденным. О миссии, которую он не может провалить. Арунольт поощрительно охает, улыбается себе под нос, выгибает спину дугой, медленно двигая тазом. Сейчас ему даже хочется войти в Мацури, узнать, что он почувствует и что будет дальше. «Действуй». Они меняются, Мацури встает на четвереньки, и в блеклом освещении Арунольт наконец видит, какой его любовник на самом деле — жилистый и худой. Свободная рубашка и отглаженные брюки лишь помогают ему делать тот вид, который он сперва произвел на Арунольта. «Гретель», кто бы мог подумать! И сам Мацури пристыженно утыкается в тыльную сторону выставленных перед собой ладоней и плотно сжимает зубы, когда Арунольт проникает в него. Эта сказка чересчур для них обоих — от нее все тело бросает жар, а икры сводит судорогой. Она пролетает быстро, под рьяные и болезненные удары тел, под сдавленные стоны и всхлипы. Когда Арунольт падает рядом с Мацури на подушку, пот крупно блестит у него на переносице, влажные волосы облепляют красные щеки и лоб. Он тяжело дышит, но счастливо, совсем по-детски улыбается, и эта улыбка по-настоящему ранит Мацури. Он закрывает глаза, и все равно видит перед собой красивое и улыбчивое лицо — внутри все немеет, как будто он целиком заглотил кусок льда, и теперь холодная глыба мучительно тает в пищеводе. Арунольт фон Розевальд умрет — это вопрос времени, которое потребуется Управлению на подготовку операции. Может, у него есть несколько дней или несколько недель, в любом случае, совсем скоро. Он умрет таким же молодым, как и сейчас, с такими же теплыми руками, какими он обнимает неподвижного Мацури, и таким же горячим ртом, которым он приникает к его скуле. — Я и представить себе не мог! — Может, именно эти слова он скажет последними. И вновь только писк в ушах, слабый маячок реальности. Заботливая рука гладит взмокший затылок Мацури. — Тебе не понравилось? — Понравилось. Мне было очень хорошо. — Я впервые был сверху. — А я впервые был снизу. — Мы можем отдохнуть, а потом поменяться. Если ты хочешь этого… — Может быть. Сейчас я хочу просто полежать и поговорить с тобой. — По-японски? — Боюсь, тогда нам будет трудно найти взаимопонимание. Мацури быстро отходит от оргазма и уже не чувствует ничего в тяжелом теле, кроме разочарования. В том числе и в себе самом. Его вдруг одолевает желание приблизить момент смерти Арунольта как можно скорее, чтобы больше никто из того клуба не успел оказаться с ним вместе на танцполе, тем более в постели; чтобы он больше никому не улыбался так широко и не был ни с кем другим так неопытен и старателен, как с Мацури еще мгновение назад. Ему хочется быть первым и последним у него. — На остановке ты говорил про следователей. Ты уже встречался с ними? — Мацури обнимает Арунольта, сосредоточивает взгляд на его ключицах и крохотных темно-розовых сосках. — Конечно! Они давно охотятся на всю нашу семью. — Они устраивали тебе засаду? — Да, несколько раз. Они никогда не ходят в одиночку, всегда нападают толпой. — Целой толпой? Сколько их обычно? — В последний раз было шесть или семь… — И ты расправился со всеми один? — Да, один. Хотя им удалось задеть меня, но я смог уйти. — Арунольт протяжно вздыхает, как после дурного воспоминания, придвигается к Мацури еще ближе и заглядывает ему в глаза. — Почему тебя это интересует? Во взгляде Арунольта проглядывает настороженность, но Мацури сбивает ее улыбкой и ласковыми поглаживаниями по гладкой спине. — Много слышал о них, но не представляю, каковы они в работе. Хочу быть готов, в конце концов, это вопрос моей жизни. — О, ты хорошо прячешься, раз тебя до сих пор не раскрыли! — Арунольт поддается щекотливой ласке и жмурится от удовольствия. — Я хорошо знаю, на что способны бестолковые свиньи из немецкого подразделения. В прошлый раз они достали меня лишь потому, что один из них подставился под мой удар и застал врасплох. Раньше они всегда были осторожными, и я не ожидал подобного. И уж тем более я не знаю, чего ждать от японских следователей… — Ты боишься их? Несколько секунд Арунольт молчит в беспомощной внутренней борьбе со своей врожденной гордостью. — Я мог бы сказать «нет», и я действительно хотел бы так сказать, но тогда я совру. — Ты боишься смерти? — Не своей. Мне кажется, что умереть самому — все равно, что заснуть. Я боюсь за свою семью. За отца и за мать. За своих брата и сестру. Рука Мацури болезненно сжимается на ягодице Арунольта. — Сестру? У тебя есть сестра? — Что в этом такого? Да, младшая. Правда, она скорее похожа на мальчика и даже донашивает наши с братом вещи. Но она слишком очаровательная, чтобы умереть в таком юном возрасте… Вот чего я боюсь. Ей еще только предстоит увидеть мир и насладиться им. Впервые влюбиться… — Кто знает, может у нее еще будет такая возможность… Можно я задам еще один вопрос? — М? — Ты говорил, что принял меня за одного из тех японских следователей. Выходит, что из всех мужчин в клубе, многие из которых были куда привлекательнее меня, ты решил пойти со мной из-за своего страха? — Наверное. Я правда сперва так подумал, что ты один из них, и что ты пришел за мной. После частых засад становишься мнительным. Сегодня я пришел в клуб с мыслью отдаться хоть кому-то, чтобы забыть о своем страхе, отмахнуться от него на время. Может, я подсознательно потянулся к тому, что страшило меня, но в свое оправдание скажу, что ты был куда привлекательнее всех остальных! И я увидел в нас много общего. — Например? — Мы оба слишком любим наших родственников, чтобы не иметь от них никаких секретов, и скрываемся от всего мира в этом маленьком номере с неудобной кроватью потому, что слишком не любим самих себя! Они оба смеются, искренне и немного нервно, и от горького смеха начинает резать живот. Светлая грусть словно осадок выпадает в прохладном воздухе. Опустошенные, как вскрытые консервные банки, они в тишине перебирают пальцы друг друга, и им уже не хочется ни разговоров, ни секса. Мацури не отрывает глаз от усталой улыбки на бледном лице Арунольта. Он запоминает ее, чтобы увезти вместе с собой, в Японию, где снова будет зажат в тиски и уже привычно будет несчастлив.