Per aspera ad astra

— Ирина Дмитриевна, не надо. Ада быстро отвела глаза.  — Всё в порядке, — преподавательница говорила слишком спокойно, — я Вас просто довезла.  — Зачем тогда заставляете меня сомневаться?  — Не заставляю. Просто прошу Вас всегда слушать себя.  — Я слушаю здравый смысл, который говорит во мне. С каким-то глупым упорством она изучала глазами ближайший куст, боясь пошевелиться. Женщина снисходительно улыбнулась. Краем глаза Ада это заметила.  — И Вам нравится, что Вы слышите? Не поворачиваться. Не отвечать. Выйти из машины. Здравый смысл, казалось Аде, был прав, однако далеко не всегда правда — это то, что мы ищем. Не всегда правда — ответ.  — Я не знаю, — вполголоса протянула она, — но мне хотелось бы, чтобы было так.  — Но это не так.  — Нет.  — С чего Вы взяли в таком случае, что это здравый смысл?  — Потому что он говорит правильные вещи.  — Правильные для кого?  — Для меня. Наверное.  — Заставляя Вас делать то, чего Вы не хотите?  — Не делать того, чего я…  — Это то же самое, Ада. Я не буду читать Вам лекцию о том, что же такое «хорошо» и что такое «плохо». Вы и без меня прекрасно знаете, что это такая же выдумка, как единороги и русалки. Делать «правильные» вещи и отказываться от «неправильных» — я уверяю Вас, потом, в самом конце, никто не даст Вам пряник за это. Не будет золотых врат.  — О, нет, — улыбнулась девушка, — я этого не жду. Я уже была в раю.  — Тем более. Если Ваш «здравый смысл» говорит Вам то, что Вы не хотите слышать, может, стоит задуматься, насколько это здраво — противоречить самой себе?  — Перестаньте, — Ада оборвала преподавательницу, и взгляд упал ей на колени. Она сидела спокойно и держала одну руку на руле. — Вы снова склоняете меня. Ирина Дмитриевна густо рассмеялась.  — Это Вы попрощались со мной и всё ещё сидите в моей машине. Я же не держу Вас.  — Всё, — Ада улыбнулась и открыла дверь, — спокойной ночи. Она спустила ноги на обледеневший асфальт и вылезла из машины. Держаться. Пойти домой. Быть сильнее. Почему-то, когда свежий зимний воздух ударил в голову, когда она закрыла дверь её машины, Ада не почувствовала никакого облегчения или радости. Она не почувствовала никакой гордости. Глупости — это то, что нужно уметь делать с легким сердцем. Иначе глупость перестает перестает быть глупостью и превращается в обыкновенную проблему со всеми её последствиями и, конечно, сожалением — пороком всех пороков. Ада шагнула в сторону своего подъезда и в кратчайший момент осознала, что эту глупость она не может себе позволить. Нет! Подумать только! Какой глупостью было бы отпустить её сейчас!  — Вообще-то, — она открыла снова пассажирскую дверь, — я хотела предложить Вам подняться. Выпить чаю. Ирина Дмитриевна легко улыбнулась и понимающе посмотрела на девочку.  — Если Вы предлагаете — как я могу отказаться? Как она запахивала края пальто, как поправляла большой ворот — казалось, она делает это специально, потому что это приводило мою Аду в какой-то глупый неописуемый восторг. И то, как медленно прохаживалась она по её квартире — по её квартире! — и то, как закидывала ногу на ногу за столом на маленькой кухне, как поднимала брови, то, как сама она краснела, встречаясь с женщиной взглядом, как надевала чистые наволочки на подушки, да и сама мысль о том, что неизбежно они окажутся в одной постели — Ада не пыталась держать улыбки и играть. Она твердо для себя решила, что не будет никого обманывать и думать о том, хорошо ли она поступает. Она уже знала, что поступает плохо, и ей стало в тысячу раз легче, когда наконец она это осознала и приняла как единственную возможную правду.  — Вы такая красивая, — шепотом сказала Ада, и слова эти показались ей безумно глупыми, потому что были они совсем не тем, что она имела в виду. Ирина Дмитриевна прищурилась и рассмеялась.  — В какой-то степени, — согласилась она, достав пачку сигарет из кармана. — Вы не против?  — Нет. Конечно.  — Вас угостить? На две секунды Ада задумалась. В голову ударили знакомые картинки. Какой-то теплый свет и стук в ушах, и сигареты, конечно, сигареты.  — Нет, спасибо, — быстро проговорила она, нелепо улыбнувшись. Как приятно было быть маленькой стеснительной девочкой! Быть неопытной, быть беззащитной! А Ирина Дмитриевна смотрела на неё с какой-то покровительственной теплотой. Они были совершенно трезвые, и это пугало Аду. Её больше всего пугало то, что она — в полном сознании! — готова была на всё, что угодно. Она встала со стула и присела к Ирине Дмитриевне на колени. Рука женщины легла на тонкую молодую талию.  — Я смотрю, Вы намерены сегодня быть хорошей девочкой?  — Да, — прошептала Ада преподавательнице на ухо и обвила её за плечи.  — И стоило столько выделываться? Ирина Дмитриевна слегка наклонила голову. Её руки уверенно сползли девушке на ягодицы.  — Нет.  — Значит, — улыбнулась преподавательница, — сознаетесь, что были неправы?  — Да, — едва слышно проговорила Ада куда-то в себя. Сил на слова не оставалось. Какая-то всеобъемлющая чернота окутывала её, в голове стоял теплый густой туман. Ада была готова сознаться в чем угодно и даже в том, чего она никогда не делала. Её с головой накрыло непреодолимое желание оказаться под одним одеялом с Ириной Дмитриевной и позволить ей делать всё, что она сочтет нужным.  — Умница, — преподавательница запустила руку в волосы своей лаборантки. Быть хорошей, не чувствовать ни стыда, ни стеснения, быть открытой, забыться, забыться — Ада горела во властных женских руках.  — Если Вы сейчас не сделаете это, я умру, — выдавила из себя она из последних сил. Ирина Дмитриевна тихо рассмеялась девочке на ухо.  — А Вы говорили — «брать силой». За Ваши выходки я могла бы сейчас уйти и оставить Вас одну.  — Пожалуйста, не надо, — Ада крепче обняла её.  — За свои поступки надо отвечать, — усмехнулась преподавательница. — Очень хотелось растянуть Вас на кафедре прямо перед Лилией Андреевной, снять ремень и высечь.  — Делайте, что хотите, — в каком-то глухом бессилии Ада сползла на пол, — только не уходите.