Марихуана

Джиён чувствует, как у него между ног зудит навязчивое тепло; он срывает с себя одежду, кидая ее по пути к первому подвернувшемуся горизонтальному предмету в гостиной - черному кожаному дивану - на который он толкает одну из своих бывших, с которой встретился накануне вечером. Легкое голубое шелковое платье соскальзывает с ее тела, обнажая худую костлявую спину и небольшие ягодицы, которые компенсирует вполне большая грудь с затвердевшими розовыми сосками. Джиён часто дышит и чуть ли не стонет от возбуждения, поспешно падая на диван и обхватывая ладонями женские бедра, которые по-хозяйски нетерпеливо усаживаются на него. - Хочу тебя, - сквозь зубы рычит он и прикусывает сосок напротив. - И я, Джиён, после тебя у меня не было такого потрясающего секса... - быстро шепчет девушка, грубо зарываясь в короткие волосы и сильнее прижимая к себе губы Квона. Врет? У Джиёна нет желания думать об этом. Он засасывает горячую кожу и, спустив штаны, вбивается так неистово, словно секса у него не было год. Сегодня ему хочется быстро, страстно, жарко, пошло, что бывает не так часто в последнее время. Джиён, наверное, стареет. Вчера он допустил огромную ошибку у Сынхёна дома, и единственный способ забыться хотя бы на час - секс. - Твой парень не знает, где ты проводишь ночь, так? - тяжело хрипит Джиён, крепко схватившись за бедра и насаживая девушку на себя. - Нет, почему, - та негромко стонет и поправляет волосы, не останавливая быстрых движений вверх-вниз, - я сказала, что поеду потрахаться с ДжиДрэгоном... Джиён широко улыбается и валит ее на диван, целуя в грудь, шею и пухлые губы. - Ты очаровательна. Закинув одну ногу себе на плечо, а другую за бедро, Джиён продолжает быстро вбиваться до основания, покусывая женское ухо с небольшой золотой серьгой, которые, кажется, он дарил ей на день рождения. Они были достаточно дорогие, но Джиён правда очень любил ее, а теперь трахается с ней на диване, пока ее парень ни о чём не знает. Прекрасно. Вот она - взрослая жизнь. Квон сжимает пальцами сосок, слушая громкий всхлип возле уха. И сколько раз она спала с кем-то, пока они были вместе? - Я хочу раком, - тихо говорит Джиён, с влажным звуком выходя и отстраняясь, - потом на столе, еще на ковре и в душе... Джиён правда забывается на какое-то время в прерывистых стонах и влажных шлепках, пока раздвигает женские ягодицы и смотрит, как член проходит внутрь, пока оставляет красные следы от пальцев на бедрах. Он забывается до того момента, пока они уже изрядно уставшие не заходят в душ. Тогда Джиён прижимает девушку грудью к стене душевой кабинки под струями теплой воды, и она почему-то превращается в Сынхёна. - Черт, - шипит Джиён, зло вбиваясь в девушку. - Ты скоро? - стонет та, двигаясь навстречу, но Джиён не отвечает. Да, он скоро, потому что мысли о Сынхёне как обычно самые мокрые и горячие. Но ей не обязательно это знать. Сынхён слышал, как Джиён дрочил на него. Он представлял Джиёна? Представлял то, что представлял Джиён? От одной мысли об этом у Квона сводит челюсть. Он скользит руками по мокрой коже, давит пальцами на клитор, вызывая у девушки громкий стон, отражающийся от стен ванной, и очень ощутимо похлопывает ладонью. - Джи... - стонет девушка, пытаясь шире развести ноги, - да, я сейчас... Джиён доводит себя до конца рукой, делая шаг назад, под поток приятной теплой воды, и, когда тьма перед глазами рассеивается, он чувствует, как по его лицу текут тонкие ручейки. Слезы от переизбытка накопившихся чувств? Джиён сам не понимает. Он только обнимает девушку со спины, положив голову на ее плечо, и целует в шею. - Спасибо, что пришла, - тихо говорит он, касаясь ее мягкой, влажной кожи губами, - Я скучал. Конечно, он не скучал. Он уже очень давно по ней не скучал. - Не чувствуешь себя плохо? - говорит Джиён, смотря в потолок, окрашенный оранжеватым светом светильника, который рисует огромные, стремящиеся залезть к люстре над кроватью тени на стенах. Вся комната будто застыла в янтаре вместе с Джиёном и Минхи. - А? - девушка подпирает голову рукой, водя пальцами по ключицам Джиёна. - Ты изменяешь своему парню? Часто? Минхи хмурит тонкие брови, но не отвечает. - Ты и мне изменяла, да? - спокойно говорит Квон, не ожидая ответа, - разве когда человек кого-то любит, он не думает о нем каждую минуту? Разве он не хочет принадлежать ему одному? - Джиён... Я думаю о тебе и всегда думала. - Когда трахаешься со своим парнем думаешь обо мне? - Джиён закрывает глаза. Ему так лень говорить, но в его голове роится слишком много мыслей. Кажется, в тридцать лет это уже самый обычный разговор. - Ты ему тоже говоришь, что любишь, как говорила мне, но сейчас ты лежишь в моей кровати. Ты поступаешь подло, прости, - шепчет он. - Мне уйти? Джиён качает головой. - Останься. Мне в последнее время так одиноко. Понимающе поджав губы, Минхи ласково поглаживает его по щеке ладонью. - Ты никогда не думал о других во время секса? - девушка кладет голову на его плечо, позволив запустить пальцы в свои влажные, спутанные волосы. - Никогда, Мин, - эти слова выходят из Джиёна сами по себе, - никогда. Когда Минхи засыпает, Джиён накрывает ее простыней и выходит на балкон с пачкой сигарет и телефоном. Ночью на улице прохладно и не так душно, как днем, а машин, кажется, стало только больше, ведь Сеул никогда не спит, как и любой мегаполис. Зайдя в контакты, Квон вызывает президента и закуривает. - Хёнсок-хён, не разбудил? - держа телефон плечом, Джиён кидает зажигалку на столик, а затем берет телефон в руку, сжав сигарету зубами, - Слава богу. Прости, я вчера не смог приехать и только освободился. Да, дела, - Квон падает на стул и откидывается на его спинку, потягиваясь; мышцы рук и ног противно ноют, - Скажи, что там с Чхве. Все нормально? На минуту он замолкает, слушая голос Яна в динамике и нервно, глубоко затягиваясь. - Я понял... - отстраненно говорит он, когда Хёнсок, наконец, заканчивает, - хён, это... Это ужасно. Он сейчас вернется на службу? Блять, - Джиён роняет голову в ладонь, не беспокоясь о сигарете в сантиметре от своих волос, - прости, мне надо позвонить ему. Джиён быстро сбрасывает, не дожидаясь ответа, и бросает телефон на стол, тихо матерясь. Он чувствует, как его сердце сжимается от обиды, боли и злости на людей, на эту страну, на полицию, на себя и на Сынхёна. В эту секунду Джиён ненавидит всю вселенную, вгрызаясь в свои ногти и гипнотизируя взглядом всю панораму этого проклятого ночного Сеула от начала до самого конца. Внутри с красочными взрывами и эпичными перестрелками борются чувство стыда и негасимое желание, даже необходимость позвонить Чхве, и Квон решает, что его гордость может хоть разок побывать в заднице. Трясущимися пальцами он тыкает на "лучшего в мире хёна" (как Сынхён сам себя переименовал) и молится, чтобы гудки были не слишком долгими. Они и в самом деле прерываются спустя пять секунд, но не привычным басистым "ёбосэйо", а жуткой тишиной, которая буквально вызывает Джиёна на дуэль. Сглотнув, Квон открывает рот, выдавливая из себя хоть какой-то звук, чтобы начать говорить. Это ведь не так сложно, да? - Сынхён? Джиён ожидает услышать в ответ что угодно - грубость, безразличие, сарказм, но он, видимо, забыл, какой Сынхён в последнее время ранимый и нежный. В динамике слышится несдержанный всхлип, который Чхве явно старательно пытался подавить, но вышло только хуже. - Т-т-ты дома? Я, я сейчас приеду, - тараторит Квон, не помня, когда он в последний раз вообще заикался. Его сердце стучит где-то между гландами, а перед глазами появляются самые худшие картины того, что Чхве может с собой сделать. - Я еду, слышишь? Еду, Сынхён, я буду через десять минут, всё, - быстро говорит Джиён и вскакивает со стула, хватая сигареты и сбрасывая вызов. - Мин, мне срочно надо уйти, - громко говорит Джиён, чтобы разбудить девушку, пока прыгает обоими ногами в широкие черные джинсы и натягивает белую футболку, - вот ключи, закрой за мной. Минхи сонно смотрит на него и на прилетевшие на одеяло ключи. - Что-то случилось? - мычит она, поднимаясь на локтях. - Да. Если что - звони. Джиён быстро выходит из квартиры, благо, он не пил и может повести сам. Его Ламборджини рассекает ночной воздух, как подводная лодка рассекает океанскую воду - тихо, плавно, совсем не ощутимо, и это, наверное, к худшему, потому что ничего не пытается вывести Джиёна из его плохих мыслей. Он лишь крестится, проезжая католическую церковь, и радуется, что Сынхён живет не так далеко от него. Сынхёна не только сдали, но и подставили. Хёнсоку уже пришли угрозы из трех корейских журналов и двух газет с обещанием написать статью про очередной наркотический скандал в агенстве, и это только начало. Джиён чувствует надвигающийся шторм почти что кожей. Это точно будет огромный скандал. Джиёну больно и обидно за Чхве, потому что правительство решило использовать его как объект для отвлечения внимания в тяжелые для Кореи времена, раз уж выдался такой идеальный случай. Их ультиматум - громкий скандал и условный срок или тихое тюремное заключение, после которого обычная звездная жизнь Сынхёну даже не светит. Они бесчеловечны. Джиён злится как ребенок на глупых взрослых, потому что он знает Сынхёна как друга, как личность, потому что они выросли вместе и живут полжизни бок о бок, да и что эти тупоголовые крысы из правительства вообще могут понимать? Неужели Сынхён, его (как лидера) Сынхён, такой весь удивительный и нетипичный, будет судиться как миллионы других самых обыкновенных людей? И за что? За легализованную в половине мира марихуану, которая наносит организму ровно столько же вреда, сколько привычный всем табак? Джиён давится слезами и быстро вытирает глаза тыльной стороной ладони, немного притормаживая. Не надо, Джиён, если расквасишься и ты, то вам с Сынхёном светит вдвоем покрыться плесенью и умереть. Глубоко вдохнув воздух из приоткрытого окна, Джиён жмет на газ и вцепляется взглядом в серую с желтыми разводами фонарей дорогу. Припарковавшись как можно незаметней, Джиён забегает в подъезд и оказывается перед дверью Сынхёна - как он туда попал он вовсе не помнит. - Сынхён, - Джиён чуть ли не плачет, стуча в дверь после нескольких попыток позвонить в звонок, - Сынхён, это я. Когда он уже достает своими абсолютно никчемными трясущимися руками телефон, замок громко щелкает. Джиён даже дергается от неожиданности и осторожно открывает дверь. Квартиру освещает только торшер в гостиной, где на диване вырисовывается понуро сжатый, большой и жалкий силуэт. Тихо прикрыв за собой, Джиён подходит сзади и гладит Сынхёна по плечу. - Это не самое страшное, что может случиться в жизни, - пытается собраться с мыслями Квон, но пока выходит хреново. Сынхён благодарно качает опущенной головой. - Ты звонил Яну? - его голос разбитый и дрожащий, какой обычно бывает после плача. - Да. Джиён вдруг испытывает такой прилив стыда и вины за то, что не был с ним вчера, не смог обнять его и поддержать. - Если бы я знал раньше... - шепчет он и садится рядом, - мы бы правда могли все изменить. Сынхён нервно и совсем не радостно улыбается. - Если все вышло так, то мне надо через это пройти, - тихо басит он, поднимая голову, и Джиён видит его мокрые, опухшие глаза, от потерянного взгляда которых становится совсем не по себе, - я знал. Взяв его ладонь в свою, Квон сочувствующе смотрит на него, не решаясь ничего говорить, - если Сынхён хочет что-то рассказать, он позволит ему собраться с мыслями. - На неделе они афишируют скандал. И Ян должен сделать заявление, - Сынхён снова опускает глаза, и его желваки дергаются, - он должен все подтвердить. У нас нет никаких опровержений. - Господи, - Джиён наклоняется и крепко обнимает его. Это большее, что он может сделать. - Я ебал их всех в рот, - шепотом говорит Квон, хлопая по спине Сынхёна, который грустно икает смехом, - я буду рядом и не отпущу тебя. Никогда. Мне же ты можешь верить? Джиён отстраняется, чтобы заглянуть Чхве в лицо. Тот кивает и достает из пачки на столе две скрученные сигареты, протягивая одну Квону. Джиён думает, что это самокрутки из чистого табака и по привычке вертит ее в пальцах, но когда подносит к губам, чувствует не табачный запах. - Это трава? - тихо спрашивает он, и Чхве положительно кивает, тяжело затягиваясь, - я не буду... Осуждать Сынхёна слишком не уместно, останавливать - поздно, ругать - глупо. Но Джиён всё же находится в безоговорочном ступоре и теперь, если честно, он злится еще больше. - Дай сюда, - говорит он, словно раздраженный родитель, и Чхве подносит фильтр к его губам, заставив отпрянуть, - зачем ты это делаешь? Тебе мало этого дерьма, которое вокруг тебя происходит? Возможно, было бы уместно говорить чуть мягче, потому что Сынхён закрывает глаза ладонью и начинает мелко дрожать, скукоживаясь и поникая всем телом. - Блять, - шипит Квон, касаясь его колена и на секунду замирая, - Хён, прости меня, я... я знаю, как тебе сложно, - Джиён врет, ведь у него во времена скандалов не было проблем с психикой, за исключением депрессии, и он представить боится, что это за адская смесь, - ты должен переступить через себя старого и быть лучше, понимаешь? Сынхён кивает, и это хороший знак - он способен слушать и реагировать. - Давай выпьем лучше, - аккуратно разжав пальцы Сынхёна, Джиён тушит самокрутку в пепельнице и идет на кухню за бокалами и вчерашним открытым вином, которое стоит в холодильнике. Воспоминания окатывают Джиёна, как кипяток. Как стыдно. Блять. Когда он возвращается, Сынхён смотрит уже более отсутствующим взглядом в стену. Весь он словно из мрамора в тусклом свете торшера, стекающем по его граненым чертам рыжими ручейками. Невероятный. - Вернись ко мне, - легко говорит Джиён, наливая вино, и ловит уставший взгляд Чхве. - Я тут, - басит Сынхён. На свету на его щеках видно высохшие дорожки. - Отлично. Джиёну больно от того, что он так поступил с Сынхёном, его совесть болезненно мечется из стороны в сторону, пытаясь найти его последним поступкам оправдание. Я не поехал с ним к президенту, когда ему всё это сказали. Я трахался, думая о нем, пока он тут плакал в одиночестве. Я такой мудила. Джиён прячет прорвавшееся сквозь его маску сочувствия и понимания чувство вины, потупив взгляд в маленьком бордовом водопаде, стекающем по стенке кристально чистого широкого бокала. - Хочешь позвать остальных? - ненавязчиво спрашивает он, с тихим звоном приземляя бокал напротив Сынхёна, - Ёнбэ, Сынхёна, Дэсона, Севена? Тот лишь молча качает головой, переключив внимание на пальцы Джиёна, сжимающие ножку бокала. - Я понял, - Квон садится рядом, - я знаю, как тебе не хочется, да и мне тоже, но нам надо поговорить. - Ты уже сказал, чтобы кадры со мной не вставляли в клип? - начинает Чхве, явно желая поскорее закончить разговор. - Я, кажется, сказал, что ебал всех в рот, - почти раздраженно говорит Джиён, еще раз подчеркивая свое отношение к СМИ, которые раздули ситуацию во что-то вселенское и перед которыми Джиёну, как лидеру, придется теперь ходить на цыпочках, - и я не собираюсь этого д- - Ты должен, - обрывает его Чхве, внезапно проявивший угасшие эмоции; Джиёна это даже радует, - ты лидер, чёрт возьми, не бросай вызов всему корейскому народу, прошу тебя! Это будет пиздец, если они начнут ворошить твой старый скандал и придумают еще что-нибудь, а так и будет, я тебе обещаю. Если ты не подумаешь своей умной головой на два шага вперед! Договорив, Сынхён делает большой глоток вина и снова впадает в анабиоз, поглаживая гладкое стекло большим пальцем. - Ты прав, но для меня это все ничего, в сравнении с нашими... Отношениями. Джиён сглатывает и нервно поправляет майку. - В смысле, я бы был на стороне любого члена своей группы в такой ситуации. Я бы ни за что вас не бросил. - Квон, - Сынхён снова отмирает и поворачивается к нему, качая головой, - думай о себе. Сейчас есть только ты и твой проект, над которым, я знаю, ты ебёшься уже дохрена времени. - Сейчас есть ты и твоя проблема, наша общая проблема, - спокойно произносит Джиён и потирает пальцами немного колючий подбородок, - я буду искать любой способ, чтобы все не переросло в тотальный пиздец для тебя, обещаю. Я буду искать адвоката, попытаюсь выкупить информацию у газет... Сынхён вздыхает, смотря на их худые тени с грустной улыбкой, которая будит у Джиёна не очень хорошие щемящие чувства, и без того живущие в нем последние дни. - Джи... - Квон вопросительно приподнимает бровь, хотя голос Сынхёна звучит совсем безучастно, - Джи... Я так завидую тебе. Ты можешь сохранять в себе какую-то энергию в этих ситуациях, а я... Я старею. Джиён тихо смеется в ответ, хотя это так знакомо ему самому. - Чувак, прекрати это! - толкнув Чхве в плечо, он тянется за пачкой сигарет, но потом вспоминает, что это не обычные сигареты и лезет за своими в карман, - Один год разница, и ты строишь из себя пенсионера. Сынхён только фыркает в ответ и снова делает большой глоток, пока рядом щелкает зажигалка и по комнате разлетается пряный запах табака. Пару раз затянувшись, пристально разглядывая профиль Сынхёна напротив, Джиён подносит сигарету к его мокрым губам, которые тут же по инерции обхватывают фильтр. Джиён даже замечает на бумаге розовое пятно от вина, и его слабо потряхивает перед тем, как затянуться. Почувствовать вкус губ Сынхёна. Табачно-винный, терпкий, мужской. Квон проталкивает Мальборо себе в рот чуть дальше, чем обычно и проводит языком по фильтру. Ощущая этот самый вкус. Что я творю? Изолируйте меня от общества, кто-нибудь. Тихая комната с мирным отзвуком ровного дыхания погружена в мягкий полумрак; в воздухе летает пьянящий, спиртовой запах красного вина и почти выветрившегося мужского одеколона на солоноватых шеях и коже под одеждой; табачный дым неощутимо забирается в легкие через рот и нос, пронизывая тело насквозь. Минуты неумолимо бегут вперед, к рассвету нового дня, к новым проблемам и новым ошибкам. Две бутылки спустя и на Джиёна переходит состояние Сынхёна. Он матерится на правительство и вытирает слезящиеся глаза, ловя сочувствующие и полные понимания взгляды Чхве. Уже примерно в той кондиции, когда "ты меня уважаешь?", Джиён берет со стола пачку самокруток, вытаскивает одну и пытается поджечь ее обратной стороной зажигалки, вызвав у Сынхёна пьяный смешок. Ему кажется, хуже уже не будет никогда. - Вот блять, - смеется Квон и переворачивает зажигалку, - даже трава против, чтобы я ее курил... Ёбаная страна... Сынхён прикладывает палец к губам и шипит на Джиёна, призывая молчать, и тот понимающе кивает, делая затяжку. - Ну че, как? - басит Сынхён и выливает остатки вина прямо из бутылки себе в рот. - Пока не знаю... - честно признается Джиён и откидывается на спинку дивана, прикрывая глаза, - ты слышал, как я дрочил в ванной... Представлял меня?.. - беспечно говорит он хриплым голосом и замирает. Он, вообще-то, не собирался. Сынхён смущенно и немного пошло улыбается, щуря глаза. - А ты представлял меня? Джиёну почему-то кажется этот разговор очень забавным, и он задумчиво улыбается, кивая головой. Джиён, пора остановиться... - Я уже давно... Сынхён смотрит на него из тумана, такой красивый, четкий, статный, манящий... - ...представляю тебя... Кожа Сынхёна покрывается мурашками; Джиён видит это на открытом участке его шеи и тяжело сглатывает. Это удивительно, что он вообще что-то видит кроме пьяных карих глаз напротив. Я представляю, как ты трахаешь меня в задницу. Я представляю, как мой член скользит по твоему шершавому нёбу. Я представляю, как ты стонешь мне на ухо. Я представляю, как я глотаю твою сперму. Да, я представляю, как мы просыпаемся вместе после бурной ночи в мятых, грязных простынях и скомканной одежде. Я представляю, как ты дергаешь меня за волосы. Я представляю, как ты заталкиваешь свой язык мне в рот, глотая каждый мой несдержанный стон, и ты теперь об этом знаешь. Сынхён молчит, смотря в стол, а потом забирает у Квона сигарету, чтобы пару раз глубоко затянуться. Марихуана тяжелее табака, намного тяжелее; она прожигает глотку и оседает в легких, затрудняя на время дыхание. У Чхве кружится голова. - Я представлял, что это я дрочу тебе, - внезапно говорит он, и Джиён давится воздухом, - хочешь услышать подробности? - А ты хочешь попробовать? - их стратегия отвечать вопросом на вопрос, видимо, выработалась еще давно, когда они поняли, что откровенность не приведет ни к чему хорошему. Хотя и это все сейчас ведет не к самому лучшему. Наверное, это просто очень хреновая стратегия. Сынхён пожимает плечами, и Джиён хватает его за запястье, чтобы еще раз затянуться едким дымом и, шатаясь, подняться на ноги, тут же со стуком неуклюже падая на стол перед Чхве. - Бля, осторожно, - хрипит тот, убирая бокалы от греха подальше, но Джиён и не думает вставать; он опирается руками на стол за спиной и смотрит изучающим взглядом на курящего Сынхёна. Ему кажется, они сейчас на другой планете в параллельной вселенной, где все легко и доступно. Сынхён такой невъебенно красивый. Джиён не чувствует никаких моральных тормозов, которые были до этого; он расстегивает штаны и просовывает ладонь под резинку трусов, разводя ноги пошире. Из легких вырывается шумный вздох, а веки опускаются под тяжестью чего-то эфемерного, тяжелого, осадком осевшего в кашеобразном мозгу. Он как будто спит. Это очередной эротический сон? Да, это он, точно. Сжав горячий, пульсирующий член, Квон приоткрывает глаза и смотрит на покрасневшего Сынхёна, который все еще курит и смотрит на лицо Джиёна. - Подрочи мне, - шепчет Квон, рывком стянув штаны и перехватив тлеющую сигарету из пальцев Чхве, чтобы жадно втянуть дурь легкими. Он откидывается на локти и пошло, низко стонет, когда ладонь Сынхёна обхватывает его, несмело оттягивая кожу. - С-сука... - болезненно шипит Джиён, запрокидывая голову и хмурясь. По его виску стекает капля пота, и это единственное, что он чувствует, помимо потрясающего трения пальцев о свой член. Джиён с шумным вдохом распахивает глаза, когда Чхве резко подается вперед, насаживаясь на него ртом, и сильно всасывает, крепко обхватывая губами. Чёрт возьми, это просто космически и так разочаровывающе мало, что Джиён скулит, забыв про тлеющую самокрутку, и зарывается пальцами в волосы Сынхёна, шепча бесконечное и неразборчивое "дададаблятьнеостанавливайсяэтопростоохуенно". У Джиёна проскакивает мимолетная мысль, что Чхве сам давно хотел этого: он так жадно обсасывает его, втягивает в рот мошонку, надавливает языком и ласкает пальцами, что это никак нельзя соотнести со случайностью. Квон толкается бедрами и блаженно жмурится, отчаянно затягиваясь в последний раз и на ощупь тыкая окурком в пепельницу, со стоном выдыхая последнюю порцию тяжелого дыма. Он теряет самообладание, ровно как и Сынхён, и теряется в собственных стонах, криках, всхлипах, не понимая, плачет он, смеется или задыхается, когда сознание возвращается к нему на доли секунд, развеивая туман перед глазами. Джиён слышит собственный голос как издалека, дополняемый голосом Сынхёна где-то совсем рядом, - он не видит где, но отчетливо слышит и чувствует горячее дыхание на коже. Все тело пронзает тупая боль, нестерпимо сильная, от чего по щекам текут слезы; Джиён чувствует, как бьется головой о что-то холодное, но так даже лучше, чтобы заглушить эту боль. На секунду ему кажется, что лучше умереть. Когда он возвращается к способности что-то чувствовать и думать в следующий раз, его голова звенит от гортанных стонов, рвущих голосовые связки. Ему так хорошо и странно, что он снова не понимает, плачет он или пытается продохнуть сквозь затапливающие горло стоны. Его мощно толкают в сумасшедшем темпе, не позволяя даже продохнуть; в перерывах между стонами и рыками Джиён слышит мокрые шлепки за спиной и чувствует грубые руки, с силой растягивающие его ягодицы. Больно. И хорошо. С подбородка все еще текут холодные капли, растекаясь под щекой, прижатой к ледяной поверхности. Джиён кричит, матерится, задыхается и глотает слезы, снова проваливаясь в темноту. Сынхён рвано, быстро вбивается последние несколько раз и пьяно отшатывается, с облегченным стоном кончая на ягодицы Квона, который второй раз изливается на стекло панорамного окна и сползает по нему на пол, истерически глотая воздух ртом. Доплетясь до кресла, Сынхён падает на него, громко вздыхая и расслабленно откидываясь назад. Джиён трясет головой, чувствуя пульсирующую боль в животе и заднице, размазанные по лицу слезы со слюной и судорожно сокращающиеся легкие. Мои сны никогда так не заканчиваются. Я помню их до мельчайших подробностей. И мне в них невероятно хорошо. Джиён начинает тихо реветь, обхватив себя руками и крупно дрожа всем телом. Это просто плохой сон. Его тупые ногти впиваются в кожу, срывая верхний слой до розовых полос. Очень-очень плохой.

***

Джиён открывает глаза и щурится от слепящего солнца. Он сразу чувствует, как болит голова, но самое страшное - боль в кишечнике, как будто он сел на огромный гвоздь, которая заставляет с шипением дернуться и резко сесть на холодном полу, пытаясь прийти в сознание, в чем боль ему быстро помогает. Это квартира Чхве, Квон быстро узнает ее, а когда видит самого Сынхёна, спящего в кресле в одних трусах, зажимает рот рукой, подтягивая к себе ноги и начиная тихо выть в ладонь. Он почти ничего не помнит, но уже догадался. Я позволил Сынхёну трахнуть себя, когда мы были пьяные и обдолбанные. Блять. Блять, блять, блять. Чувство позора и унижения скручивает все органы, заставляя потоки слез хлынуть из опухших суженных глаз и выбрасывая воздух из легких мелкими порциями. Джиён изо всех сил бьется затылком о стекло за спиной и мечтает умереть; он не замечает, как своими рыданиями будит Сынхёна, и как тот подходит к нему, чтобы набросить на него непонятно откуда взявшуюся простыню. - Уйди, не трогай меня! - Джиён срывается на крик и пятится назад, дрожа всем телом, - ты мне отвратителен, Сынхён, не трогай меня! - еле выговаривает он непослушным, сухим языком и всхлипывает, закрывая лицо руками, словно напуганный ребенок. Чхве ничего не отвечает, а просто встает и уходит в другую комнату, так эгоистично оставив Джиёна один на один со своими мыслями. Они не в дораме, а в реальности, где каждый в конце-концов получает то, к чему стремится. Джиён хотел, чтобы его сны стали настоящими, но он не учитывал, что не все сны хорошие и яркие. Бывают страшные, гнилые, жуткие, плохие. Но плохие сны, так же, как и хорошие, рано или поздно заканчиваются, разве не так?..