Канун конца начала дружбы

"We run We hide We wait and we want The good life Aw sure You're right This ain't, the good life Ah, elegantly wasted Ah, elegantly wasted" INXS - Elegantly Wasted

– Хочешь умереть молодым? – Вильям смотрит на то, как Крис закидывается парой весёленьких таблеток, привычно запивая текилой прямо из горла, и ухмыляется так мерзенько. – Для клуба 27 ты ещё слишком мал и возмутительно непопулярен, чувак. Крис ржет. – Иди на хуй, – говорит. – Я бессмертен. Крис скалится во все тридцать два и выглядит на все сто и «все заебись!» – Вильям хмыкает и выглядит как среднестатистический клерк, который шел домой, но ошибся дверью. Вильям тянется за бутылкой, а Крис думает, что Магнуссон в роли святоши – по-прежнему дикая вещь, к которой он никогда не привыкнет. Но хоть любовь к дорогому бухлу осталась при старине Вилли, и это почему-то приятно греет душу: ну, типа не все потеряно, и кривая дорожка, с которой его друг сошел, ещё маячит где-то по левую руку. Шистад не надеется, что Магнуссон на неё свернет, но ведь все иногда оступаются, так? Крис – так постоянно, и в этом самый кайф! Парень окидывает взглядом комнату, забитую сотней тел разной степени опьянения. Ему нужна девочка. Или две. Аппетитная задница и рабочий ротик. Что-нибудь ненапряжное на пару часов. Знакомую рыжую гриву он замечает почти сразу. – О-па, – выдыхает. – Ры-ы-ыжая-бесстыжая. Эва танцует на журнальном столике. Пьяно и как всегда абсолютно безумно. Волосы взметаются вслед за руками, и в дерганом свете вспыхивает то крутое бедро, то длинная стройная нога, обтянутая черными скинни. Эва откидывает голову и лыбится в потолок. Крис ухмыляется и довольно облизывается. Он отталкивается от перил и направляется к жертве. Интересно, что такая маленькая девочка делает на такой взрослой вечеринке? – Крис, блять, – стонет Эва и подается навстречу. – Сильнее, – шепчет. – Ещё. Крис рычит и наматывает на кулак волосы, оттягивает, вжимаясь открытым ртом в нежную кожу под подбородком, и вдалбливается размашисто, так, что раковина под ними угрожающе скрипит. Мун шипит и впивается ногтями в плечи, сжимает ногами сильнее и требует, требует, требует. Ненасытная и безумная. Крис злится и заводится от её жадности, Крис ускоряется от того, как хрипит его имя, Крис впивается зубами в её шею и кончает. А позже смотрит, как Мун скользит пальцами по отпечатку на собственной коже и улыбается, словно сытая кошка, ловит в отражении его пристальный взгляд и медленно ведет бедрами, легко трется задницей о его пах. – Второй заход? – тянет и вздернутой бровью, блядской улыбкой своей берет на слабо. «Рыжая сука» – думает Крис и рывком вжимает её в себя. Джентльменский набор Кристофера Шистада: бутылка текилы или виски, пачка сигарет (где бонусом пара косяков и пяток таблеток) и хрен знает сколько презервативов, распиханных по всем карманам. А с недавних пор и Эва Квиг Мун. Крис просыпается в чужих квартирах, на жёстких диванах или сбитой к хренам постели, на нем сладко сопит незнакомая блондинка/валяется сдутая резиновая кукла/на него странно пялится странный тип – нужное подчеркнуть, но под боком всегда обнаруживается Мун. Обязательно. С такой же головной болью и вопросом «Где я?» в сонных глазах. Они предпочитают покидать остатки пятничной роскоши первыми: быстро собираются – рыжая по дороге рисует кому-нибудь усы помадой (ну как маленькая, ёб твою мать!), Шистад же прихватывает бутылку бухла – и съебывают, хихикая, как маленькие дети (ну или просто больные на голову). Завтракают в ближайшей забегаловке. Крис пьет литрами кофе, Эва уплетает омлет. – Пять мест, где ты хочешь оказаться прям ща? – спрашивает, наставляя на него свой пальчик. Крис задумывается. – В своей постели, – тянет. – На Языке Тролля, в Нью-Йорке, на яхте где-нибудь в Средиземном море, – Крис ухмыляется. – В тебе. Рыжая довольно мычит и под столом ведёт босой ступней по его ноге. Крис действительно не собирается умирать молодым, но считает, что живёт только раз и этот раз должен быть минимум невъебенным. Поэтому максимум, что он берет от университета – это не знания и мудрость, а связи с богатенькими однокурсниками, такими же прожигателями жизни, вечно молодыми и пьяными. Цена алкоголя, что пьет на их вечеринках, растет, а уровень самих вечеринок превышает все то, что Шистад отгулял за всю свою жизнь, но Мун вписывается и сюда. В блядски коротком блестящем платье, с рассыпанными по плечам волосами она выглядит одновременно стильно и распущенно. Как дорогая проститутка, которая любит изображать недотрогу, сидя на коленях у папика. Крис облапывает её взглядом, затем проходится ладонями – Эва довольно смеётся и льнет, хватает хрен знает какой по счету бокал шампанского, делает глоток и лезет к Крису с поцелуями, такими же сладкими и колкими, как чёртово Asti Martini. Вечеринка на крыше, и Крис чувствует себя королем мира. Ночной Осло раскинулся под ними, и рыжая довольно визжит, перевешивается через стеклянные перила, а Крис с интересом наблюдает: наебнется вниз или нет? Но у Мун удивительная для пьяной координация, она прекращает изображать Человека Паука, обхватывает Криса за шею и целует в нос. – Пять шикарных женщин, которых бы ты хотел сейчас поиметь? – спрашивает, обдавая ухо дыханием. И тут же перестраховывается кокетливо: – Кроме меня, конечно. Крис сжимает ладонь на её ягодице, скользит пальцами под край платья, прищурившись, смотрит на город. – Бейонсе, Шарлиз Терон, Астрид, Скарлетт Йоханссон в роли Черной Вдовы, – Крис задумывается на секунду и заканчивает: – И хозяйку этой вечеринки. Эва разыскивает глазами эту самую хозяйку – длинноногую брюнетку с короткой стрижкой и шикарной задницей – и нестройной походкой направляется к ней. Крис думает, что Мун чертовски милая, когда флиртует, а ещё, блять, чертовски коварная. Крис вжимает брюнетку обнаженной грудью в стекло, за которым все тот же Осло, и ему кажется, что он трахает город. От этого едет крыша, а девчонка хнычет, подмахивая, пытается слепо притянуть его голову, но ненормальная Мун вжимается в его спину, скользит ладонью по его груди, сумасшедшая Мун тяжело и влажно дышит в ухо, наблюдая, как он входит в распластанную перед ним девчонку, больно тянет его за волосы, разворачивая голову к себе, и скользит языком в рот, в самый стон и длинное хриплое: «С-с-сука». Мун оказывается к месту, когда необходимо рвануть посреди ночи на побережье, чтобы безрассудно открыть купальный сезон в конце мая, к месту, когда накуриваются на очередной пафосной вечеринке и засыпают в джакузи, к месту, когда упитые в хлам выплясывают в какой-то забегаловке на окраине Осло, и поздние посетители ошалело пялятся на них, давясь своей картонной картошкой фри. Старый раздолбанный автомат (Крис и не думал, что такие ещё существуют) выдает что-то голосом Элвиса Пресли, а рыжая так вертит задницей, что юбка взлетает непозволительно высоко, но Крису плевать, и он закручивает её сильнее, так, что у рыжей кружится голова и она падает в его объятия и долго смеётся, раскрасневшаяся и жутко довольная. Эва совершенно к месту на подоконнике его комнаты. Она сидит, закутанная в его толстовку, и её стройные бесконечные ноги, которые она свесила за окно, на фоне пятиэтажной пропасти и скандинавских сумерек будят в Шистаде гребанного эстета. Он сидит на том же подоконнике, ногами в комнату, курит и смотрит на профиль рыжей, а та, обхватив его за талию одной рукой, другой подносит к губам бутылку и мурлычет себе под нос какой-то последний хит. – Пять любимых поз в сексе? – спрашивает её Шистад, и Эва перестает напевать, зависает, морщит нос в задумчивости. – Поза наездницы, – говорит и по-детски загибает палец. – 69 и коленно-локтевая, особенно, когда руки связаны, миссионерская, – заканчивает и так мило краснеет, будто признается в постыдной любви к Джастину Биберу. Крис смеётся и тянет её на себя. – Да ладно, Мун, не верю. Это ведь самая скучная поза. Мун послушно откидывается, устраивается головой на его коленях и по-прежнему смущается, как институтка на первом приеме у гинеколога. – Мне просто нравится, когда глаза в глаза, – признается. И позже Крис смотрит в её невозможные голубые глаза все время, что медленно и мучительно двигается в ней. Мун по-прежнему носит дебильные шапки и шарфы и похожие на мешки безразмерные пальто, а Крис считает, что лучшая её одежда – это ничего. Ну или его футболки. Эва поднимает руки, собирая волосы в дурацкий пучок, и Шистад с удовольствием любуется её ягодицами. Облизывается, примеряется полапать, разложить на столе, но на кухню вплывает Нура, и Крис в сотый раз проклинает тот день, когда решил снимать квартиру с Вильямом, совершенно упустив из виду его занудную, дотошную подружку. Сатре морщится и говорит: «Эва, мы опоздаем» таким менторским тоном, что настает очередь Криса морщить нос – Мун же послушно исчезает с кухни, разрушив все развратные планы парня на это прекрасное, ну подумаешь, что буднее, утро. Нура тем временем вскидывает брови и сверлит Криса глазами, в которых подробно и очень четко читается все, что она о нем думает. Вот только Шистаду не впервой читать весь этот текст имени себя любимого – он зеркально поднимает брови и тоже пялится. Может, на влюбленного до усрачки Магнуссона эти взгляды и действуют, но Шистад, слава богу, ещё в здравом уме и доброй памяти. В общем, не на того напала, зануда. Затянувшееся молчание прерывает Нура: – Мне не нравится, что ты тянешь её за собой, Крис, – говорит и красные губы поджимает так недовольно, что парня передёргивает (и эти губы целует Вильям?). Он молчит, делает недоуменное лицо, и Сатре продолжает: – Ты можешь забивать на себя и свою жизнь, но Эва в выпускном классе, и из-за тебя она совершенно забыла об учебе. Это не идёт ей на пользу. Она близка к тому, чтоб завалить экзамены. Крис кривит губы в усмешке. – Рыжая – взрослая девочка, – говорит и тянется за сигаретами. Сатре не любит, когда курят в квартире, а Крису сейчас страсть как хочется её побесить (ведь она его своими вопросами бесит жутко). – Тебе не кажется, что её жизнь и будущее – это не твоё дело? Эва сама может решать за себя, нет? – Ты запудрил ей мозги, и мне кажется, что сейчас она не в состоянии что-то решать. С тобой же только ненормальные связываются, Шистад. – О, спасибо за комплимент, – ухмыляется Крис и утягивает только появившуюся на кухне Мун обратно в свою спальню. Очередной день, в который рыжая в школу не пойдет, очередные знания, которые Эва не получит, но Крису на это плевать. Ведь Мун к месту, когда возвращаются поздно с какой-то вечеринки, горланя в два голоса все того же Джастина, мать его, Бибера, и начинается ливень (мироздание однозначно карает за дрянной музыкальный вкус). Ливень начинается резко и сразу стеной, и Эва визжит, а Крис хохочет – оба тут же промокают до нитки. Мокрая одежда противно липнет к телу, но Крис смотрит на затвердевшие соски рыжей, что нахально выпирают сквозь ткань, и не может удержаться, чтоб не прикусить каждый, чтоб не развязать лямки топа, стягивая его вниз, и не пройтись языком по груди, слизывая воду и вкус Эвы, слыша, как стонет и выгибается навстречу, шепчет: «Шистад, не сходи с ума, не здесь же» и тянет его куда-то. Тянет под деревья, где вытягивается на сырой траве, где стаскивает с него липнущую футболку и проходится пальцами по плечам. Крис чувствует, как холодные капли бьют по спине, видит, как Эва с улыбкой подставляет им лицо, улыбается и тихо смеётся и втягивает в поцелуй: холодные губы, жаркая глубина рта. Крис слизывает с неё дождь. Собирает ртом влагу с ключиц и груди, с мягкого живота, и крыша едет от контраста холодного дождя и такого жаркого тела. – То, что ты чувствуешь сейчас, пятью словами? – спрашивает Эва позже, когда дождь затихает, а она вытягивается на нем, поленившись даже одеться. Крис довольно улыбается. – Удовлетворение, – говорит. – Сонливость, расслабленность и радость. А ещё задница замёрзла. Эва смеётся. – А что чувствуешь ты? Пятью словами, – спрашивает Крис, и Эва приподнимается, смотрит на него пристально. – Удовлетворение, – говорит. – И счастье. Затем склоняется и легко целует в нос. – И нежность, – в уголок рта. – Любовь, – в другой уголок. – Любовь. Ну мать твою, Мун! Крис не звонит Эве неделю. Крис злится и чувствует себя преданным. Крису на хрен не сдались все эти романтические сопли, он бежал от подобного дерьма и меньше всего ожидал заполучить его от рыжей. Блядская подстава от блядской Эвы Мун. Шистад по-прежнему кочует с тусовки на тусовку в компании все того же джентльменского набора (минус рыжая), но на восьмой день ломается. На нем скачет грудастая блондинка, она громко стонет и откидывает голову, так ей, блять, хорошо – вот только Шистад понимает, что ему непроходимо скучно. Ему муторно и пиздец как скучно. Будто Мун была его персональным аниматором, клоуном и стриптизершей – три в одном, а сейчас бросила его одного на этом празднике блядской жизни, и развлекай себя, дорогой, как можешь. Вот только Крис разучился, Крису нужна его рыжая. И прямо сейчас. А любовь? «Ну как-нибудь выкрутимся» – думает Крис и набирает её номер. Вот только Мун не берет трубку. Крис злится и забивает, Крис думает: «На хуй», но через пару часов стучит в её окно. Оно закрыто, а в комнате никого. Крис решает пойти прямым путем и стучится в дверь, звонит, давит на кнопку, как умалишенный, но за дверью абсолютная тишина. Чтоб тебя, Эва! – Где Мун? – спрашивает он Сатре, которую впервые рад видеть на своей кухне: – Какого хрена трубку не берет? Нура вздергивает бровь, и именно сейчас Криса это бесит как никогда. – А ты не знаешь? – спрашивает, и Шистад снова бесится, ну потому что не знает, и это же, блять, очевидно. – Она в больнице с воспалением лёгких, – говорит. – Промокла восемь дней назад под дождем и слегла с тяжелой формой. Боялись, что будут осложнения, но сейчас идет на поправку. – От воспаления легких могут быть осложнения? – переспрашивает Крис тупо, и Нура закатывает глаза, жалобно смотрит на Вильяма. – Господи, я хочу его убить, можно? – тянет, Магнуссон гладит её по голове и прежде, чем уйти с ней из кухни, называет номер больницы, говорит: «Думаю, тебе стоит её навестить». Но Шистад ненавидит больницы. Да, блять, кто их любит? Эти дома, полные жалких, слабых людей, сломанных болью и горем. Да хрен его туда затащишь! Вот только вместо очередной вечеринки он почему-то стоит в светлом коридоре больницы и смотрит в приоткрытую дверь на спящую Мун. Она бледная, как эти блядские стены, и даже волосы потускнели, из рыжих превратившись в ржавые. Крис смотрит на выступающие косточки запястий и тени под глазами, на то, как вздымается её грудь, обтянутая тканью в нелепый цветочек, и чувствует легкую тошноту. Крис злится, Крис думает, что зря сюда приперся. Какого хрена он вообще тут делает? Мун жива, и все с ней будет нормально. Он-то, блять, здесь зачем? Мун выбыла из игры, и ему бы замену ей искать, а не пялиться на этот жалкий призрак. И тошнота сильнее сжимает горло – Крис автоматически тянется в карман, достает пачку с сигаретами и ловит злобный взгляд, проходящей мимо санитарки. «Пиздец» – выдыхает и, даже не оглянувшись на Эву, направляется к выходу. На улице прикуривает и злится от того, как пальцы дрожат, злится всю первую сигарету, но второй окурок летит в урну и Крис думает: «Прости, рыжая» и «Не болей». Крис снова просыпается в чужих постелях и на чужих диванах. Он вливает в себя любой алкоголь без разбора, мешая элитное виски с паленой водкой. Крис трахает любую, которую удается затащить в угол потемнее, и отмахивается от Вильяма с его обвиняющими взглядами и ненужной информацией: «Её уже выписали, ты бы хоть домой к ней зашел» (Нура же, слава богу, молчит – лишь сжигает его взглядом, отчего Шистада прорывает на нервный ржач). Крис отмахивается от трепыхающегося сердца, Крис цедит в ночную темень: «Какого хуя?», Крис думает, что он нихера ей не должен: ни посещений, ни сообщений, ни хуя. Повеселились, и хватит. У него есть дела поважней, чем отпаивать болезную, например, трахнуть вон ту блондиночку. И плевать на то, что вокруг неё увивается какой-то лысый бугай. Крису абсолютно и полностью по-хуй. Вот только бугай не разделяет его похуизма, бугай прописывает ему смачно и жестко, но Шистад только ржет. А потом довольно скалится, когда блондиночка жалостливо склоняется над ним в ванной, блондиночка пытается смыть кровь, привести его в порядок, но Крису же не это от неё нужно, Крис ведь в порядке, только трахаться хочется – ну, блять, чего ты ждешь? И он ебет блондинку, развернув лицом к стене, и, кажется, уделывает её майку кровью, и, кажется, не доводит её до оргазма, но и на это Крису тоже начхать. Когда же на выходе из ванной его опять встречает бугай, начхать становится абсолютно на все, кроме боли. И того, что Крис знает, кто эту боль сможет унять. Он обнаруживает себя перед знакомым окном и глухо стонет от отчаянья. «Все дороги ведут к Эве Квиг Мун» – думает банальщину и хрипло смеётся. «Тоже мне, ебанный Рим» – Крис толкает окно и удивляется, когда оно поддается, вваливается в комнату, как мешок картошки (хотя мешок дерьма – более подходящее определение) и встает на ноги. Видит, что Мун не спит, и ждет, что она закричит, что наорет на него, пошлет на хуй и пригрозит полицией, но рыжая просто лежит и смотрит на него огромными глазищами, и, кажется, даже не дышит. Вот Крис точно забыл, как дышать. Он медленно подходит к кровати и встает перед ней на колени. Он чувствует, как вся боль, что ломала кости, что толчками трепыхалась под ребрами, вдруг уходит, когда кладет голову на кровать, а ладонь рыжей ложится на его затылок. – Привет, – выдыхает хрипло Крис и чуть не скулит благодарно, когда Эва робко начинает гладить его по волосам. – Привет, – шепчет в ответ и невесомо скользит пальцами по уху, дальше по шее, вызывая мурашки. Шистад чувствует себя слюнявым щенком, скулящим, выпрашивающим внимания щенком, когда утыкается лицом в ладонь. Шумно выдыхает и вжимается губами. Крис чувствует себя сопливым малолеткой, влюбившимся по уши, когда говорит глухо: – Попроси меня описать пятью словами, что я чувствую сейчас.