Десять процентов +759

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Yuri!!! on Ice

Основные персонажи:
Виктор Никифоров, Юри Кацуки
Пэйринг:
Виктор/Юри
Рейтинг:
R
Жанры:
Романтика, Драма, Hurt/comfort, ER (Established Relationship)
Предупреждения:
OOC, Нецензурная лексика
Размер:
Мини, 8 страниц, 1 часть
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
Пока нет
Описание:
Зарисовка о ревности, недостатках и супружеской жизни.

Посвящение:
Тетт.
Нечасто выпадает возможность признаться в любви, но если выпадает - то я неловок как хуй на именинах.
Тем не менее. Любви Вам и — с любовью.

Публикация на других ресурсах:
Разрешено копирование текста с указанием автора/переводчика и ссылки на исходную публикацию

Примечания автора:
Кто умеет дольше всех дышать под водой?
Фанаты, конечно.

14 июня 2017, 11:29

I knew that it was wrong,
I didn’t have a doubt,
I was dying to get back home
And you were starting out;
I said I’d best be moving on,
You said, we have all day
You smiled at me like I was young
It took my breath away.



Поженились они в феврале, справедливо решив, что золото и его отсутствие — не причина и точно не препятствие на пути к желанному. Особенно, когда желанное в понимании обоих совпадает процентов на девяносто.
Оставшиеся десять процентов Виктор легкомысленно опустил, счел за погрешность, со свойственной себе легкостью решив, что для любви это не имеет решительно никакого значения. Разве десять — цифра? Это ведь не деления на шкале напольных весов в их спальне, не баллы на короткой программе, не часы, проведенные в самолете Санкт-Петербург-Токио. Что такое эти десять процентов? Например, десять процентов населения — открытые геи. Возможно, они счастливы, никто из них — и вполовину не так счастлив, как Виктор Никифоров двадцать седьмого февраля две тысячи шестнадцатого, Литтл Уайт Чейпл, Лас-Вегас, округ Кларк, штат Невада.
Они и цветов купили — огромную охапку белых тюльпанов, и потом долго смеялись, решая, кто будет держать букет. Человек от городского суда стоял, поглядывая на часы, пока Юри, улыбаясь, как безумный, не поделил одну охапку на две — по штуке в руки.
Они выронили все цветы, целуясь у алтаря, Виктор чувствовал, как тугие бутоны шлепают по лаковым туфлям, и сжимал спину Юри ладонями, сначала бережно, потом требовательно. Потом представитель суда кашлянул.
Юри хотел взять смокинги напрокат, считая бессмысленным тратиться на новые ради десяти минут церемонии. Виктор потащил его по магазинам за смокингами навсегда — и в одной из примерочных спустил штаны Юри до колен, лишив возможности убежать, и прислонил к стене, исключив падение. Потом запустил ладони под рубашку Юри, прижимая к подрагивающим мышцам, считывая вибрацию, наслаждаясь блаженной пустотой в голове и пряной тяжестью на языке. Юри ахал беззвучно и трогал его волосы бережно и легко.
Виктор был упоительно счастлив.
Яков отпустил их понежиться на неделю и уже ждал в Питере, потому что «программа ждать не будет». Виктор был на все согласен, его брачное свидетельство лежало на дне чемодана, а его Юри дремал в соседнем кресле, уронив голову на наплечную подушку. Виктор пялился на его лицо одиннадцать часов, задерживая дыхание время от времени — вот, вот сейчас. Сейчас он пресытится, ему надоест, вылезет то, что раскалывает браки пополам, маленькая трещинка, должно же хоть что-то в человеке бесить, запах дыхания, храп, то, как он ест или пьет, то, как он говорит, как забывает вещи не на своем месте, да вот прямо сейчас Юри откроет рот, пустит слюни, всхрапнет или чмокнет губами.
Юри перекатил голову по подушке и вздохнул, его очки съехали набок, волосы упали на лоб.
Виктор отвернулся и прикусил костяшки пальцев. Он был потерян безвозвратно, он попытался представить, как ждал бы долбанной золотой медали, чтобы пожениться, — может, и годами. Он вполне представлял себе, что самого горячего желания мало, чтобы сделать что-то; и его же оказалось достаточно, чтобы нарушить свои же правила — да и десяток чужих тоже. Отвращение не проявилось, раздражение не проснулось внезапно… и Юри, впрочем, тоже — даже когда Виктор, чуть придя в себя, погладил его теплую щеку.

Пресловутые десять процентов так и не дали о себе знать — не то чтобы Виктор висел на дурацких сайтах о браке и отношениях и прогонял свою и Юри фотографии через всяких электронных свах и тесты на совместимость, ему просто запала в память брошенная Юри после Барселоны фраза о том, что их цели расходятся совсем чуть-чуть, немного — Юри все же хотел бы жениться, будучи золотым медалистом, но это были такие мелочи, дело наживное, так ведь?
— Все дело в том, что у нас не было традиционной русской свадьбы, — наконец, решил он однажды вечером, сидя на кровати. Юри сидел на ковре рядом и разминал его правую ступню, предварительно распаренную в тазике с горячей водой. Виктор с трудом удерживался на грани адекватности и здравомыслия, глядя, как Юри аккуратно перебирает пальцы, укладывает в ладонь пятку и нажимает под косточкой на щиколотке — всякий раз от этого било током прямо в голову, и у Виктора закатывались глаза. В ногах кровати посапывал Маккачин, иногда открывая глаз и поглядывая на них. И только всевидящее око и не давало Виктору сползти на пол к Юри и взять его лицо в свои ладони и опрокинуть его на спину. Ковер давно надо было осквернить. Виктор покосился на Маккачина, Маккачин снова приоткрыл глаз — обойдешься, озабоченный.
И Юри, глядя на него снизу вверх, аккуратно омыл губкой подъем стопы и тут же растер, нажимая то всей ладонью, то пальцами, как-то по-особенному, заставляя застонать. Он выслушал долгую глубокую ноту, и только потом удовлетворенно кивнул, отложил губку и сказал, подняв глаза:
— Если это принципиально, можем устроить. Но о каком деле идет речь?
«Ты идеальный, — подумал Виктор, — так не бывает». А вслух сказал:
— Твой русский еще нуждается в доработке.
— Правда? — Юри поднял брови и вынул из полотенца порозовевшую ступню, поднял к лицу. — Ты уверен? Смотри, я совершенствуюсь, — он коснулся губами подъема, — руцкая красавица, боярыня курацотою репа, червленая губами, буровьми союзна… Когда переехар, не помуню. Наверное, был я бухои.
Виктора затрясло от смеха, и он тут же задохнулся, — Юри широко лизнул от пальцев к подъему, поцеловал венку, поднял потяжелевший взгляд:
— Борьшой тиатору… театр. Гуринка, Чайковуски, Рахманинов, — взял зубами мизинец. Виктор смотрел расширяющимися глазами на его лицо, наблюдал, как от ушей к скулам ползет румянец. Юри облизал мизинец и наклонил голову к плечу. Потерся щекой о щиколотку и очень чисто произнес:
— Блины?
— Я люблю тебя, как же я тебя люблю, — беспомощно сказал Виктор. Юри победно улыбнулся и, подобрав под себя ноги, сел на ковре удобнее, перехватил ступню Виктора и потянул в рот большой палец, скользнул второй рукой по бедру Виктора вверх, под халат.
Виктор откинул голову и заморгал в потолок. Маккачин, оскорбленно чихнув, вышел из комнаты.

Виктор ждал и ждал, воистину, если у вас нет проблем — придумайте их. Так Яков сказал. Про прокат Юри, разумеется, потому что Яков щурился на лед, где Юри катал сырой черновик произвольной, минуты три, а потом повернулся к Виктору и спросил:
— Зачем?
— Что — зачем? — Виктор сделал непринужденный вид. Он знал, что. Программа была усложнена, как будто специально, самые тяжелые элементы стояли в самом невыгодном месте, ни передышки, ни перерыва, ни логики. Виктор убрал гармонию и плавность, оставил показушную силу, страсть и жадность Юри. Юри был очень жадным — до золота, манящего вдалеке, как пирата, до превосходства, до высшего результата, нового рекорда. Виктор чувствовал себя так, как будто шел по лесу и, споткнувшись о пень, вывернул его с корнем и просыпался с землей вместе в какой-то другой мир, параллельный, где ему самому было не угнаться за Юри.
Яков, подняв брови, ждал ответа. Виктор вздохнул и молча развел руками. Юри прыгнул почти чистый сальхов в три оборота и сразу тройной тулуп. Яков поморщился.
— Витя, это не его программа. Это твоя программа. Причем в далеком две тысячи седьмом. Не сейчас.
Они оба посмотрели на лед.
— Он моложе. И выносливее. Он укатает ее.
Юри упал и тут же вскочил снова, откинул со лба волосы. Бросил в бортик ободряющую улыбку и близоруко промазал, попав ниже и левее места, где стояли Виктор и Яков.
— Нельзя было вам связываться. Вы либо ебитесь, либо работайте, — вид у Якова был почти несчастный. — Не совмещается у вас это.
— Не мы первые, не мы последние.
— У вас все не как у людей, — Яков помотал головой. — Что ты понастроил опять, сделай парню программу нормальную, ну уже поженились даже, что вы все гнете, доказываете…
— И правда, лучше не смешивать, — поморщился Виктор. Программу он обязательно оставит. Только музыку возьмет другую. Или эту же, но в рок-обработке. Яков посветлел лицом, поняв эту фразу по-своему. Заорал бодро:
— Кацуки! Скинь оборот в двух последних и выход легче сделай!
Юри остановился и кивнул, вытирая рукавом лицо. Виктор прислонился к бортику. Он знал, что Юри послушает и сделает по-своему. Яков тоже привалился, разглядывая его.
— Ноги отработайте. Растяжка есть, прыжку маловато. Подкачай его.
— Понял, — Виктор кивнул. Он сам знал, что надо. Но советы по делу он любил больше, чем те, которые расходились с его мнением.
— Руки…
— Поставим, пока почти не трогали. Он импровизирует.
— Неплохо так импровизирует, — вдруг сказал Яков и сложил руки на груди. — Допиливайте этот вариант, ты смотри, что он делает.
Юри взлетел, ушел в либелу, вывернулся и махнул руками, как крыльями, коснулся себя, плеч, бедер, тревожно поднятого лба, — не вкрадчиво гладя, как в Эросе, а как будто дирижировал своей же музыкой. Виктор скосил глаза на Якова. Яков ностальгически улыбался, завалив голову набок, и следил глазами за Юри, не отрываясь.
Профессионально, разумеется.
Виктор тоже стал смотреть на Юри, чувствуя, как в животе поднимается что-то недоброе и большое, шевелится, шепчет: это еще что за хуйня.
Он зажал Юри в раздевалке и вылизал горькую от пота шею и грудь, прикусывая под подбородком, за ухом, над ключицей, поймал его мечущиеся руки и пристроил, куда надо: одну — в растянутые спортивные штаны Юри, другую — в ширинку своих джинсов. И целовал, придавив собой, пока оба не кончили.
— Неужели я так хорошо катался? — ошеломленно выдохнул Юри потом, сидя на скамейке и пытаясь, непонятно, для кого и зачем, сделать вид, что ничего не случилось. Виктор послал ему немного ошалелую улыбку:
— Ты себе не представляешь.

Виктор не бросил искать, ему давным давно, в разгульной студенческой юности, наплели, что быт убивает всякую любовь, и впечатлительный Витя уверовал, и теперь твердо решил держать оборону на случай, если те пьяные и малознакомые люди были правы. Он вооружился, выискивая, решив всякую пакость увидеть как можно раньше и научиться с ней жить, или обходить, раньше, чем она начнет раздражать, копиться невысказанным и расшатывать их с Юри счастье. И кто сказал, что Витя был не готов к семейной жизни?
Мама. Мама сказала. И Яков говорил — бобылем ему лучше. Собака — в самый раз.
Собака бы его первой и не простила, вздумай он отказаться от такого счастья.
Так что Виктор бдел. Искал круги от кофе на обивке мебели — и находил только свои. Неубранную одежду — Юри собирал свои и его раскиданные тряпки и с любовью сворачивал. Ботинки, о которые можно было споткнуться в коридоре, тоже ликвидировал Юри.
У Виктора, вообще-то, была приходящая домработница.
Поэтому однажды он преградил Юри дорогу — Юри направлялся к дивану, куда Виктор швырнул свое пальто и пиджак после особенно тяжелого разговора со спонсорами.
— Мне не нужна жена, — сказал Виктор, сложив руки на груди для убедительности. В голове панически забилось — наконец-то. Наконец-то это случилось, что-то пошло не так.
Правда, что-то шло не так, потому что это он был мудак, а не Юри. Но не суть важно, подумал Виктор и посмотрел в расширившиеся глаза. Любовно осмотрел порозовевший кончик носа и тут же, опомнившись, сделал суровое лицо.
Юри моргал.
— Я не понял, — пробормотал он, наконец.
Виктор не выдержал.
Он протянул обе руки, и Юри шагнул в раскрытую ловушку осторожно, но уверенно. Лег головой на грудь, пристроил макушку под подбородком.
— Я не хочу, чтобы ты мыл, убирал, готовил, был босым и беременным, покорным. Я хочу, чтобы тебе было хорошо.
— Мне хорошо, — сообщил Юри его галстуку. — Очень хорошо. И у меня при всем желании не выйдет быть беременным. И покорным тоже. Когда мы не на катке.
— Нет, ты понимаешь? — Виктор отстранил его и заглянул в лицо. — Надо быть на равных, а ты за мной одежду подбираешь.
— Мне нетрудно.
— И не обидно?
— Витя, — Юри аккуратно накрыл его ладони своими. — Я не понимаю. Ты хочешь попробовать ролевые игры?
Виктор замер.
Потом почувствовал, как к лицу кинулся жар.
— Я даже не думал об этом.
— Думать и хотеть — очень разные вещи, — мудро заметил Юри и обезоруживающе улыбнулся. Так, что Виктор даже руки поднял, сдаваясь. Но Юри сначала аккуратно развязал его галстук и намотал на руку, потом расстегнул рубашку, пуговицу за пуговицей. Потом хлопнул по спине — снимай, мол. Виктор опустил руки, и Юри спустил рукава по плечам, которые тут же забрало мурашками. Свернул рубашку почти, как в магазине, и положил сверху улитку галстука, устроил на диване. Обернулся и поддернул рукава свитера.
— Я на кухню?
— Зачем?
— Как это, — Юри терпеливо облизал губы. — За фартуком.
— Каким, блядь, фартуком?
— Чтобы выйти к тебе только в нем, — Юри смущенно опустил голову и глянул исподлобья совсем нескромным взглядом. Виктора опалило. — Еще я могу попросить Юрио научить меня варить борщ…
Виктор дернул его за руку к себе и уронил прямо на пол. Юри, смеясь, обнял его голову.
После он лежал, глядя в потолок, и беззвучно шевелил губами. Виктор водил ртом по его запястью, на котором зрели синяки в форме пальцев.
— Никогда не понимал русский менталитет, — признался Юри, — даже когда ты катался, двойное, тройное дно твоей программы — я всегда доходил до третьего, но четвертое — нет.
— А теперь? — Виктор лизнул бледную, провалившуюся вену. Юри лениво шевельнулся.
— Все еще нет.

Доходило до Виктора медленно. Он отхватил куш. Он был готов любить Юри со всеми его недостатками, но у Юри не было недостатков, которые Виктор, сдурев на оба полушария, сам не превратил бы в достоинства. Недокрученные прыжки они дорабатывали на дополнительных тренировках, недотянутые руки и ноги — дотягивались, разница в росте была хороша в постели, склонность Юри к полноте в кои-то веки научила самого Виктора из солидарности питаться правильно. Тоска по вредной еде и алкоголю превращала каждую вечеринку в настоящий долгожданный праздник, а не в рутину. Привычка Юри просыпать и опаздывать научила Виктора валяться в кровати по выходным до обеда, а Маккачин, который не простил бы хозяину такой хуйни, прощал Юри все.
Виктор ждал подвоха с замиранием сердца. И дождался.
Юри, такой охуенный, не мог нравиться только ему одному.
Виктор был не готов морально к тому, что Юри будет нравиться всем. Начиная с продавцов в местных магазинах и заканчивая Лилией, которой в принципе никто не мог понравиться. Но нет — Юри улыбался продавцам своей мягкой застенчивой улыбкой — Виктор выл внутри себя, что это нечестно, что они не заслужили. Кто они такие? Юри разминался с Плисецким, смеялся над его шутками, пытался повторить его все еще более совершенный сальхов — Виктор стоял у борта и не давал себе заорать, кто тут тренер, а кто малолетний долбоеб.
Юрке было дозволено называть Юри «Кацудоном». Когда сам Виктор позволил себе «пирожок», Юри надулся минут на двадцать. Это было бы забавно, не будь у Плисецкого привилегий.
Юри раскручивался с ним за руки, дурачась, внимательно слушал и кивал, когда Юрка описывал рецепты, размахивая руками и экспрессивно объясняя, чем мясо на рынке лучше магазинного. Виктор обмирал, глядя на них издалека, пока Юри не вспоминал о нем и не бросал быструю ласковую улыбку.
Яков хвалил его скупо и сухо, но искренне, как будто боялся сказать лишнего, и сдержанно хлопал по спине. Юри цвел.
Лилия долго приглядывалась и вынесла вердикт: «Талантливый. Абсолютный слух. Лицо актерское». Юри покраснел и потянулся к ней всем телом — говори еще, я впитаю, учту, стану еще лучше.
Виктор подумал, не сменить ли ему прическу. И, придя домой, впервые за много лет сам, вне графика, встал на весы.
Гоша пытался рассказать Юри все русские анекдоты, в которых были слова «Чапаев», «хуй» и «танк». И дожидался реакции, и свирепел, если ее не было, и принимался объяснять, что и куда. Юри розовел и кивал, как внимательный школьник, глядя на него горящими глазами.
Виктор обдумывал вероятность прижать Гошу в раздевалке и поговорить о культурном обмене.
Вместо этого он зажал Юри дома в коридоре и трахнул стоя, развернув к стене. Юри сладко всхлипывал, расцарапал ему руку, и после, заваривая обоим чай, сказал с интонациями Плисецкого — Виктор пережил маленькую смерть:
— Спасибо, что не в коньках.
— Отличная мысль, кстати, — Виктор отпил свой чай и поднял на Юри благодарные собачьи глаза. После таких развязок он долго был безмятежен и не видел опасностей, паранойя и выжигающая кислотой ревность оставляли его на время, и это было самое прекрасное в его жизни.
Ненадолго.
Юри резал двойные, прикрыв глаза. Скорость не разгонял, двигался неспешно, как будто обдумывал каждый шаг. Это значило, что он вот-вот родит новую идею, по поводу которой они будут долго спорить, пока Виктор не сдастся.
Мысль о том, насколько он плохой тренер, сейчас была вообще ни к чему, но она догнала, блядь шустрая, добитая громким Якова:
— Кацуки! Скорость!
И Юри обернулся и махнул рукой — понял, принято.
И улыбнулся Виктору, быстро, ласково, как всегда.
Виктор прикрыл глаза.
— Когда все плохо, — мягко сказали сбоку, — попробуйте секс втроем. Либо все наладится, либо вы разосретесь вконец. Но с огоньком.
Виктор скосил глаза. Мила разглядывала его с беспокойством, протянула свой термос.
— Так смотришь на него, как будто у него рак, Витя. Или у тебя.
— И всем ведь дело есть, — выдавил Виктор. Термос взял. Опомнившись, добавил: — Что за дети пошли, а?
Мила хохотнула, тряхнула кудряшками.
Посерьезнела.
— У вас же все нормально, на самом деле? Мы тут волнуемся.
— Сколько ставят на развод? — устало спросил Виктор. Мила махнула белыми ручками, голыми до плеч — как она не мерзла, было загадкой для всех.
— Правда, волнуемся! Хотя вы свадьбу и зажали.
— Страна не та, — Виктор отпил из термоса и вернул Миле. — А кое-кто мал еще.
— Ты ведь про Гошу, да? Психика детская у него еще, — Мила повисла через борт, нежно глядя на Поповича, катающегося вдали. — Такой лапа. Спрашивал меня, будут ли у вас дети. Или вы так и будете медали рожать. Ему Плисецкий объяснил, как мужикам рожать тяжко, даже погуглил что-то, так он сбежал, представляешь?
— Еще как, — Виктор подумывал сбежать тоже. Мила тронула его за плечо.
— Мы за вас, ты чего. Тебе чего-то наговорили? Не слушай никого, — Мила снова глянула на каток, сделала странное лицо — нежное, отсутствующее даже. — Он такой хороший.
«Десять из десяти, Люсенька».
— Да, — вслух сказал Виктор и качнулся, когда Мила обняла его. Благодарно похлопал по спине. Мила хихикнула в него:
— Ты гуглил свою фамилию и его вместе по картинкам? У вас фанаты больные просто. Такая порнуха.
— Мне хватает, благодарю.
— Я загуглила, — Мила отстранилась и поправила волосы. Виктору. Улыбнулась, даже не подумала покраснеть: — Шиза.
— Мрак, — буркнул Виктор. И подумал — уйди, людоедка. Мила похлопала его по плечу, как действительно тяжело больного, и ушла, потягиваясь. Виктор смотрел вслед и думал — я выдаю себя с потрохами. И — даже Мила. Это заговор.
Картинки он гуглить не стал, здоровья у него столько не нашлось бы.

Юри с тренировки был какой-то шальной. Когда Виктор вышел на лед и сдался в чуткие руки Якова и ловкие — Паганини, Юри не ушел в спортзал, а остался висеть на бортике. Виктор не мог сосредоточиться, внимание ускользало, ноты сыпались и шаги начали путаться — Юри следил за ним, время от времени прикладываясь к бутылке с водой, и его взгляд нельзя было прочитать за очками. В конце концов, Яков не выдержал и рванул, Виктор слушал его почти с облегчением, чувствуя, как кровь приливает к голове.
Юри в раздевалке косился виновато, в супермаркете ходил за ним молча и тихо, потом, когда они шли домой, тоже молчал, поглядывая из-за меха капюшона, и Виктор успел прочувствовать ощущение катастрофы по маленьким порциям.
В парадном Юри уронил сумки и прижал Виктора к двери, чуть не навернувшись о банку горошка и даже не заметив. Целовал с отчаянием спасшегося с Титаника, казалось, заплачет, не выпуская Виктора, или изнасилует на лестничной клетке. Виктор подхватывал валящиеся с него шарф и шапку, задыхался, цеплялся за куртку и думал — Юри что-то почувствовал, тонкая, родная душа, определенно.
Они чуть не забыли внести домой сумки.
Маккачин проводил их презрительным взглядом, обнюхал раскатившиеся банки и, чихнув, убрался с дороги, когда они перевалились за порог спальни, раздеваясь на ходу. Ушел на кухню и завыл там.
Юри оглянулся на дверь, его взгляд на мгновение тревожно протрезвел, но потом он снова перевел глаза на Виктора и наклонился, чтобы содрать с него свитер. Виктор приподнялся и снова упал на постель, рванулся помочь Юри, но Юри перехватил его руки и вжал в подушку. Посмотрел молча — тяжело, глотнул воздуха и убрал руки, чтобы стащить с Виктора штаны.
Что-то было неладно, но задуматься, что именно, не давало чистое удовольствие, беспощадное, как удар током. Виктор лежал и чувствовал свободное падение, как будто под ним не было ничего, а Юри парил сверху, зависнув на секунду, прежде чем дотянуться и обхватить руками и ногами.
Юри устроился между его ног, вынул из-под матраса банку — Виктор зажмурился. Смотреть было за пределами возможностей, и поэтому он слушал, как Юри быстро и зло размазывает смазку по ладони, нашаривает подушку, чтобы подсунуть под него — Виктор приподнялся в полусне, руки разъезжались. Юри привалился к нему гибкой теплой тяжестью, навис над лицом. Виктор открыл глаза, когда по щеке щекотно прошлись волосы — Юри был в сантиметрах.
— Поговорим? — слабым голосом пробормотал Виктор.
Юри серьезно кивнул и ввел один палец:
— Конечно.
— Ах ты сука, — Виктор вскинулся, упал, задышал часто. Юри продавливал его, разбирал на части, тягуче больно и мучительно приятно, неспешно, но и не слишком медленно, как раз так, чтобы Виктор успел и истомиться, и испугаться, и запросить — пришлось закусывать губу, чтобы не просить вслух.
Разговор был слишком серьезным, чтобы опошлять.
Юри вошел на всю длину, бережно, но без особых церемоний. Виктор подавился воплем и вцепился в подушку, в шее что-то хрустнуло, когда он прогнулся.
— У нас есть проблемы, — Юри наклонился к его лицу и лизнул висок, оставил сухой поцелуй на лбу. Виктор лежал под ним, привыкая и жмурясь.
— Да, — выдавил он, пытаясь лечь удобнее. Отсутствие движения лишало его воли, почти лишало способности говорить. — Я… мне не по себе. Я боюсь тебя потерять.
Юри выдохнул и на выдохе, как снайпер, пришел в движение, качнув бедрами. Виктора прошило от крестца до затылка, и он не сразу услышал, что Юри говорит:
— … Мила красивая.
Виктор разлепил слезящиеся глаза. Сейчас он почти ненавидел Юри, за то, что медлит, за то, что говорит, за то, как он это говорит. За обрушившуюся на него вдруг гору деталей, несовершенств — Юри сверху был внимательным и грубым одновременно, жадным и злым, и договориться с ним не было никакой возможности.
А главное, он не давал вполне упиваться открытиями, держал — смотри на меня.
Виктор с трудом пришел в себя.
— А Юрио веселый, да?
— Что? — Юри вышел почти полностью и снова вошел. — О чем ты?
— И Гоша рассказывает смешные анекдоты. И вчера, когда я вошел в комнату, ты говорил с Пхичитом, и закрыл скайп, как только увидел меня, — Виктор зачастил, как будто в нем кто-то прорезал дыру по шву, и держать все внутри не осталось никакой возможности.
Юри снова замер, тяжело дыша.
Потом поймал его руку и поцеловал кольцо на дрожащем пальце Виктора.
— А еще, — медленно заговорил он, — Яков меня хвалит, да?
— Да, — несчастно сказал Виктор.
— И твоя собака любит меня больше.
Это было за гранью фола. Виктор дернулся и закричал, когда Юри задвигался в нем вдруг, без предупреждения — как надо, больно, сильно и глубоко, не давая вдохнуть или ухватиться хоть за что-то, чтобы сознание не уплыло совсем.
Юри говорил прямо в ухо, захлебываясь, с каждый толчком выдыхая, что он умирает понемногу каждый день, потому что его муж — Никифоров, и на него пялятся везде — в трамвае, в кафе, на улице, на катке, что Юрио только о нем и говорит, и Гоша тоже, и Мила вешается, и еще он разбирал вещи вчера в кладовой и нашел те самые фотографии с Крисом, и что он бы поубивал всех, кто пялится, всех, кто говорит о Викторе…
— Меня убить дешевле, — заметил Виктор и нежно, в контраст жадному ритму, коснулся плеча Юри губами.
Юри приподнялся на локтях и отвел волосы Виктора со лба.
Улыбнулся так, что сердце зашлось.
— Я примерно этим и занят.
Тут Виктор был с ним более чем согласен.
Надолго их после откровений не хватило.
После Юри лежал, уткнувшись лицом в подушку и сдавленно извинялся — как отхлынуло. Виктор ходил по комнате и собирал вещи, чтобы аккуратно сложить их на кресле. Маккачин опасливо выглядывал из коридора, и Виктор присел его погладить. Руки дрожали.
— Это наша собака, — сказал он в пространство, морщась — пониже спины покалывало и тянуло. Юри шевельнулся на постели, поднял из подушки покрасневшее лицо. Моргнул — его очки завалились куда-то за кровать. Улыбнулся — Виктор вдруг сообразил, что так Юри не улыбался больше никому.
— Да.
— Я люблю тебя.
— Да.
— Мила говорит, это все потому, что у нас русской свадьбы не было.
Юри медленно сел на кровати.
— Мы будем говорить о Миле?
— Если ты всегда так ревнуешь — мы будем говорить только о ней, — Виктор потрепал Маккачина по башке и потянулся поцеловать в мокрый нос, но Маккачин, фыркнув, вывернулся и припустил к кровати, чтобы поставить обе лапы на грудь Юри. Юри поднял на Виктора победный взгляд. У Виктора сжалось сердце и в желудке неприятно шевельнулось. Наверное, с лицом тоже что-то случилось, потому что Юри злорадно пояснил:
— Он восстанавливает равновесие.
Виктор обдумал это.
Посмотрел на часы.
Сказал:
— Пожалуй.
Он нашел подвох. В ревности Юри был ужасен.
Виктор видел уже три способа, как превратить недостатки в достоинства.
Он развернулся к кухне.
— Куда ты? — испуганно позвал Юри, и Виктор сказал:
— За фартуком.
Примечания:
Leonard Cohen - On the level*