Ник, или Восемьсот тридцатый день сурка

В восемьсот тринадцатый раз шла пятница, четвертое сентября. Тогда, восемьсот двенадцать дней назад, во время эксперимента что-то пошло не так. Меня отбросило в прошлое, в собственную юность, в те далекие времена, когда я ни о чем не заботился и любые невзгоды встречал в полной уверенности, что в конце концов я буду бесконечно счастлив. Теперь я в такое давно не верил. И повторяющийся снова и снова день никак не помогал преодолеть мой устоявшийся скепсис. Я проживал этот день, пятницу, четвертое сентября, без всякой надежды когда-либо вырваться из засосавшей меня временной петли. Каждое утро, на рассвете, круг замыкался. После 4:47 утра субботы, пятого сентября, наступало 4:48 утра пятницы, четвертого. Я с этим ничего поделать не мог. Абсолютно ничего. Я не знал, как разорвать этот круг, как попасть обратно в свои семьдесят лет. Мне, кстати, было шестьдесят восемь лет, когда я попал в петлю времени. Если добавить те восемьсот двенадцать дней, которые я, как ни крути, прожил здесь, мне теперь семьдесят. Я, конечно, перепробовал все рецепты, которые предлагал мне мой мозг хронофизика. Настолько, насколько позволяли технические возможности моей нынешней жизни. Пробирался ночью в какие-то институты и лаборатории, что-то мастерил, что-то запускал, но, увы, никакого результата так и не получил. Перепробовал я и рецепты, что предлагали фильмы и книги. Совершал добрые поступки пачками… Тьфу… Совершал добрые поступки в больших количествах. Тоже безрезультатно. Пятница, четвертое сентября, с маниакальной настойчивостью все равно начиналась в 4:48 утра. Где бы я в тот момент ни был — в морге, больнице, предвариловке, самолете, багажнике машины каких-нибудь бандитов, — я в то же мгновение оказывался в своей постели в нашей старой квартире, где когда-то давно жили мои родители и я. Я помнил все, что произошло со мной вчера. То есть то, что произошло со мной сегодня, но день назад. А весь остальной мир не помнил ничего. Если я что-то сломал, разбил, утопил, взорвал, сжег, оно вновь было целым. Если я кого-нибудь убил (такое тоже бывало), этот человек жил как ни в чем не бывало. Если я сорвался с крыши высотки и размозжил себе голову об асфальт, разлом в асфальте исчезал как по волшебству. Никто не помнил ничего. Я помнил все. Вселенная, или, во всяком случае, какой-то ее фрагмент, исчезала без следа по истечении шестидесятой секунды сорок седьмой минуты пятого часа утра субботы пятого сентября, а на ее месте оказывалась вселенная 4:48 утра пятницы четвертого сентября. Нас всех — Землю, Солнечную систему, меня самого — бросало на двадцать четыре часа назад, и только мое сознание почему-то помнило в мельчайших подробностях все, что происходило в последние двадцать четыре часа, те двадцать четыре часа, которых как бы и не было. Это и дар, и проклятие одновременно. Восемьсот двенадцать дней отсутствия контроля над собственной жизнью, неспособности что-либо изменить, невозможности хоть как-то повлиять хоть на что-нибудь, даже на себя. И в то же время восемьсот двенадцать дней полной безнаказанности, отсутствия последствий для любых поступков — неважно, самых прекрасных или самых низких, подвигов или преступлений! Я уже не мог смотреть на мир как на реальность. Я видел этот день не десять, не сто, а более восьмисот раз. Я знал, что все снова повторится, разбитое склеится, мертвое оживет, все слова и поступки будут стерты. И так раз за разом. Неважно, как я поступлю - хорошо или плохо, произойдет нечто в первый, десятый или восьмисотый раз, все это сотрется без следа через несколько часов. Чтобы, будто ни в чем не бывало, начаться снова. Зачем обдумывать свои поступки, чего-то опасаться, на что-то надеяться, обращать внимание на себя или на других, да хоть на извержение вулкана посреди улицы, если все вокруг совершенно, абсолютно, с математической точностью не реально, если я сам не реален! Это была настоящая временная петля. Без дураков. Мир возвращался в 4:48 утра четвертого сентября, становился таким, каким он был в 4:48 утра предыдущего дня, и начинал все заново. Квантовая физика летела в тартарары, законы сохранения энергии не работали, законы сохранения материи истерично хохотали над собой, хронофизика лишалась всякого смысла. Элементарная логика была бесполезной. Даже парадоксы времени не происходили… Я жил, не меняясь. В 4:48 утра пятницы я вновь оказывался в своем теле, каким оно было вчера, каким оно было сто дней назад, каким оно было восемьсот двенадцать дней назад, каким оно было, когда меня только-только бросило в прошлое. Мое тело было таким же, как и в самый первый раз, за десятки лет до моего попадания во временную петлю, когда я в этом юном возрасте прожил эту конкретную пятницу четвертого сентября в первый раз. Неважно, прострелил ли я себе голову, свалился ли на пилу на лесопилке, нарвался ли на нож, ввязался ли в драку со спецназовцами или ширнулся немыслимой дозой какой-нибудь жути. Я вновь оказывался целёхонький, здоровёхонький, новёхонький. Таким, каким я и был в 4:48 утра четвертого сентября в самый первый раз, десятки лет назад. Или вчера. Потому что не было разницы между десятками лет назад и вчера. И не было разницы между вчера и завтра. Кстати, чтобы не путаться, я не называл дни здесь, в петле времени, днями. Я придумал термин «цикл». Вроде как и день, но ненастоящий. А как он может быть настоящим, если он никогда не меняется! Циклы идут своей чередой, дни — нет. Когда меня закинуло в эту пятницу в первый раз, я, перепуганный, растерянный, паникующий, оказался в больнице, в психушке. Я ведь был стариком, уважаемым ученым, ставящим вот уже тридцать четыре часа подряд необычайно важный хронокластерный эксперимент на нашем сто раз втихую переделанном хронотроне! И вдруг оказался юнцом в старой квартире родителей! Тут кто угодно поедет крышей! В первые несколько циклов я сам искренне считал себя свихнувшимся. Потому что это было единственное объяснение, которое приходило мне в голову. Потом я взял себя в руки и попытался прожить этот день «как положено». Получилось до ужаса страшно. От безысходности я много раз кончал с собой. Совершенно бессмысленное действие здесь, во временной петле. Ну а потом я начал искать хоть какие-то плюсы в том тоскливом, безысходном положении, в котором оказался. Я уговаривал себя, что мне выпал уникальный шанс, что это здорово — вновь каждый день видеть своих родителей, что мир моей молодости гораздо лучше и добрее, что мне, в общем-то, приятно быть в теле себя, юного, здорового, полного энергии. Уговаривал, потому что ничего другого мне не оставалось. А как жить иначе? В мире, где ничего не меняется? Где нет никакого будущего? Где я даже умереть не могу? Уговаривал и, к счастью или несчастью, в какой-то момент уговорил. Из всех моих, признаться, довольно искусственных придумок, почему это не так уж плохо, когда оказываешься в петле времени, лучше всего срабатывал аргумент про вернувшуюся юность. Я был невыразимо легок, в физическом смысле этого слова легок. Мое тело поражало подвижностью и гибкостью. Мозги работали невероятно быстро. Без всяких фигур речи, на самом деле, небо было синее, трава зеленее, воздух слаще, звуки ярче, еда вкуснее. Я, убежденный гей, вновь испытывал возбуждение при виде девушек. Впрочем, я испытывал возбуждение и при виде парней. Собственно, я постоянно испытывал возбуждение, непримиримое, непобедимое сексуальное возбуждение. К тому же я смотрел на себя нынешнего глазами опытного, мудрого, всего испробовавшего и всего постигшего гея и не мог прийти в себя от восхищения! Каким же, оказывается, я был красавцем в те годы! Лицо юное, свежее, бодрое, с бархатистой упругой кожей! Большие глаза, такие чистые, такие удивительно глубокие! Белоснежные зубы, слегка обветренные губы и тонкий нос! Даже парочка алеющих прыщей на щеке ничего не портила, а скорее воспринималась как необходимый, гармоничный, продуманный штришок, придававший моей красоте особый шарм! А тело! Я был длинным, будто вытянутым в высоту, тонким, как проволочка, и стройным, как тростник! Все тело и каждая его часть были совершенны! Без преувеличения! Уж я-то, сменивший несколько десятков партнеров и разбирающийся в мужской красоте не только по зову сердца, но и по близкому знакомству с множеством мужских тел, мог судить об этом с полным знанием дела. Сколько я себя ни разглядывал, я не мог найти в себе ни одного изъяна. Я был уверен, что никого в целом свете нет красивее меня. Я был наипрекраснейшим созданием вселенной. Серьезно. Нет-нет, я не шучу, совершенно серьезно — я был самым прекрасным юношей в целом мире! Ну… Наверное, за единственным исключением… Был в моей жизни один парень, Никита. Вот тот был совершенством! Во всяком случае, в моих воспоминаниях… Как ужасно, что в юности мы не видим себя глазами опытной зрелости! Мы не понимаем, как мы красивы. Когда-то я мучился от комплекса неполноценности — все в моей внешности тогда казалось мне неправильным и отталкивающим. А ведь, как выясняется, я был эталоном красоты, прекраснейшим из прекрасных творений природы! Восемьсот тринадцатый цикл был немного другим… Когда-то, много десятков лет назад или, если смотреть из петли времени, довольно скоро в будущем, я лишился девственности с парнем, которого звали Ником, Никитой или Никитосом — в зависимости от настроения. Никиту я даже теперь, в своем нынешнем положении, признавал красивее себя… Мой первый в жизни секс был каким-то хаотичным, случайным, бессмысленным. Мы с Ником оба были пьяны и оба воспринимали каждый следующий шаг в вечной игре тел как шутку. Каждое наше движение сопровождалось взрывами хохота. Даже когда член Ника стал продираться в мою прямую кишку, мы оба продолжали зубоскалить и смеяться. В тот момент мы друг о друге ничего не знали. Вообще ничего. Даже имен. Так, случайный собутыльник на студенческой пьянке. Наслаждения ни я, ни Никита, конечно, не получили. Все было таким же необязательным, как тост, когда распиваешь уже вторую бутылку. Однако тот случай нас с Никитосом познакомил, и мы стали общаться. Да, как это ни удивительно, именно из-за того, что мы трахнулись, мы спросили друг у друга, как кого зовут. Мутные, нечеткие воспоминания о случившемся заставляли каждого из нас смущаться, особенно поначалу, но нам все равно было интересно друг с другом. Чем дальше, тем больше между нами возникало симпатии. Очень скоро мы уже были друзьями, лучшими друзьями, теми, кого называют «не разлей вода». Но было между нами что-то еще — сексуальное напряжение, вожделение, желание. Эти ощущения росли с каждым днем, становились все сильнее, начинали над нами довлеть, заслоняли собой все остальное. Поначалу мы сопротивлялись, боролись, не признавались даже самим себе, что с нами что-то происходит. А потом сдались. Это случилось через полгода после того, первого раза, и это уже был совершенно осознанный, желанный секс. Эта страсть очень скоро переросла в любовь. Именно любовь. Мы с Ником любили друг друга, те три года были самым счастливым временем в моей жизни. Потом я Никите изменил. И не раз. Он узнал. Сказал, что прощает, но прежней душевной близости между нами больше не было. Потом мы расстались. Я потерял след Ника, но продолжал вспоминать о нем — и в той, нормальной жизни, и в моих бесконечных днях сурка. Он мне часто снился, и я просыпался со щемящей болью в сердце, бессильный что-либо изменить. И вот на восемьсот тринадцатый цикл я что-то вспомнил…