Необитаемый остров

Толпа кричит «Чейни» после каждого вашего раунда, залупаться не хочется, ты бы вместе с ней орал, кончился баттл, но люди толпятся у сцены, тянут руки, Ден отбивает пятюни, они не уходят, «сфоткаемся?», девчонки из первого ряда протягивают вместо пятюнь мобильники, на часах – без десяти одиннадцать, Дэн спотыкается о кабло и хватается за твое плечо, это первый раз – с тех пор, как он съебал, - когда он тебя коснулся первым, коснулся сам. В гримерке душно. Пахнет гашем. - Слава – блядь… Гной лежит на диване, мимо вас – Умнов с камерой, не замечает, когда ему косяк протягивают, Дэн планшетом разгоняет дым. - Давай, еще по тяжке – и на улицу выйди с ними, хуй знает, автографы дай, здесь через десять минут вообще нихуя никого быть не должно… ты меня слышишь вообще? - Букер пошел. - Ну, видимо, нахуй им Букер не нужен. Конечно, не нужен. «Им нужен ты». У Гноя грязные кроссовки, лежат на подлокотнике, Дэн сталкивает его ноги вниз, Гной вяло пинает воздух. Берсерк заходит во вторую дверь: - Я за помещенье рассчитался, все ладушки. - По бабкам завтра тогда уже… ребята пьянку хотели же? - Ну они ждут внизу. - Я не поеду – пиздец заебался… ты им тогда отстегнешь десятку? Хватит же? - Нашу? - Да ну нахуй, авансом. Бля. Ну давай пять из их бабла – и пять наших. Не обидно, нет? - Ну дай мне на руки, я просто тогда всех заберу к себе и набухаю на них… Слав, тяжечку поделись? - Слав, Андрей уехал уже? Судя по всему, уехал Гной, он где-то в далекой стране бесплатной ширки и розовых пони, Ден наклоняется посмотреть ему зрачки, и Слава звонким хлопком припечатывает его ладонь к своей щеке, свою руку к его руке, он смотрит снизу-вверх, он подбирает ноги, когда Денис садится, прячется за тёмными очками. - Ну заебись все прошло же, нет? Охуенно баттл отвел. Охуенно написал за неделю. Я даже и не сомневался ни разу. - Пиздобол, блядь. - Нет. - А вот и да. Ты думал, я вообще не напишу нихуя. Или в канаву блядь по пути свалюсь… - Дэнчик, семь минут. - Приборы вынесли что ли? - Пакуют уже. Дэн на секунду переводит на тебя взгляд, ты забираешь у Берсерка косяк, прежде, чем он к Славе вернется, Гнойный мокрый весь, белый, очки съехали, у него отходы с быстрых, никак не замедлиться, от него пахнет потом, Всяч говорил, пахнет кошками, но это не Коха, это нестиранные тряпки и аммиак, «Я Savage, Savage», Андрей возвращается с бутылкой конины, Дэн проводит ладонью под горлом, но Слава уже увидел, Славе очень надо, бутылка не из бара – из магаза, Дэн пьет из горла, после того, как выпьет Слава. Поминки у гроба. Дэн гладит его по голове – тебе видно, как ему неприятно, обидно, если видно Гною. - Ну что такое? Дэн снимает с него очки, там опухшие веки, как у питерской синявки, как от двух ударов в ебыч, глаза затоплены, спиртовая синева и такая пустота, что из нее не выйдет хорошей истории, не расскажешь и не напишешь, даже толком не посплетничаешь, обсуждать здесь нечего, Славе пиздец, это такая старая тема, что рядом с ней – свежак даже Андрей. - Я не хочу один ночевать. - Ну пусть Ваня с тобой поедет. Он курит сейчас? Пусть Федя поедет. - Слав, можем Коху покормить заехать и ко мне завалиться. Ты как? А Гной целует Дэну запястье мокрыми губами – и не замечает, привычно, как у Дэна каменеют плечи. - Можно к тебе? В такие моменты ты немножко его ненавидишь, но и это старая тема. Дэн не спит третьи сутки, подорвался в семь утра сегодня, он отвел три баттла и хуйнул четвертый, у него под глазами – мешки в три слоя, а ты почти без голоса, когда выходил – температура была тридцать восемь, подбухнул, попустился, но завтра, ты знаешь, утро будет жестокое, и вам бы лечь спать, вам бы передохнуть, хотя бы чуть-чуть, но какое передохнуть – когда Слава вот он, якорь весом в шестнадцать тонн, посреди гримерки. В дверь стучат. За дверью – чика-Ягермайстер. - Ребят, ну как бы. Девочкам переодеться надо где-то. - Блядь – конечно, извини пожалуйста. Минуту, сейчас. Ему нравятся чики Ягермайстера. И девчонки на сцене ему нравятся. И под сценой. И когда с Дэном говорят красивые женщины, он опускает веки, тихо светится, сытый кот, иногда не верится, что он их не ебет – но нет, не ебет, не замечает даже, как плывет, не верит, что уехать мог бы с любой. Хотелось, чтоб уехал с тобой. Хотелось, чтоб с тобой проснулся. - Илюш, помогай мне, давай. Но Андрей подходит вместо тебя, почему-то выглядит виноватым, вдвоем поднимают Славу с дивана. - Стоишь на ногах? - Не хочу… Слава виснет на нем, и его Дэн тоже не ебет, ты это твердо знаешь, никогда не будет – это знаешь не только ты, знает Слава, знает каждый в этой комнате, но Слава все равно обнимает его за шею, как маленький, и отказывается отпускать, когда Дэн толкает в грудь. - Не уходи сейчас. - Слав, нас из клуба выпиздячат вот-вот. - Я хорошо себя вела? - Ты очень хорошо себя вела. Ты умница была сегодня. - А чо ебано так тогда? - Мне тоже, это нормально все, это пройдет скоро. А Слава цепляется за его плечи, комкает футболку, Слава тяжелый, наваливается грудью, Дэн отступает на шаг, чтоб удержать, а вы втроем стоите и смотрите, и в марте Дэн сказал, что это прикольно очень, это здорово, что ты еще умеешь удивляться, что ты бомбишь до сих пор, со всей душой, и не только насчет себя любимого, в тебе какая-то другая злость есть, - так он сказал, - с которой все они в круг заходили, но проходит время, и она испаряется, остаются судороги больного ебнутого эго, а больше ничего. Потом он рассказал, как в Снежинске устраивал дебатный клуб при школе, и как в выпускном классе открыл ячейку «Сопротивления», боролся за трезвую Русь, докапывался до мужиков с пивком и до диллеров-штучников, а в итоге съебал оттуда с чистой совестью, в надежде никогда не вернуться, и теперь у него лучший друг – Гнойный. «Нет вообще хуйни такой, к которой привыкнуть не получится». Двадцатишестилетний мужик, который рандомно зовет себя Соней, - это мелочи жизни, только баттловый ник здесь совсем не причем. - Я не могу сегодня один. А тебе есть, что сказать, но они так берегут друг друга, что сам Дэн ничего не скажет – а тебе не простит. Они покачиваются, как старики на танцплощадке, в неузнаваемом кино, которое по телику видел в детстве, пока с тобой сидела бабушка. - Давай-ка так. Это уже Берсерку. - Вы все ебошите ко мне. Славку возьмете с собой. Я посплю часов пять и вернусь. Хорошо? Гной утыкается лицом ему в плечо, и Дэн ждет, пока он голову уберет. - Хорошо. Звучит капризно: не как у понтовой телки, как у сонного ребенка. Ты из гримерки выходишь последним – после того, как Дэн выталкивает его. Ты забрал бутылку. Дэн то ли улыбается, то ли гримаса – брезгливая. Рассчитаться с моделями, приемка помещения, всего доброго, на улице дубак, месяц май – а кажется, что ноябрь, тебе жмут руки строго после него, держишься за левым плечом. Очень круто, Мози, Хима – пожарище было, Эдик, будет как бы пьяночка, но надо как-то девчонок довезти до вписки (вы на одном адресе, на разных?), Шиш, спасибо, чувак, да не переживай, прикольно получилось, Замай не в обиде – или Андюша обиделся? Жесть он крут! – кроме шуток, очень клево, ребята, спасибо, что приехали, как бы, расчет завтра удобно? Шикарно. Проверка оборудования, опись по листу, а был один «Марк», Дим? Точно один? Не, ну тебе по-любому видней, Илья – там на заднем короче кофр только подвинь аккуратнее, там хуйня всякая, стоит, как анальная девственность, чья-нибудь. Бля, забыл, короче. Ирочка – все в порядке с расселением? Смс-ку кинь перед сном, дорогая? Пиздец, откуда берутся такие бабы, ну как бы понятно, что психовала – да? – но есть психовала и психовала, я не знаю, честно говоря, как ты это вообще будешь монтировать, Дим. Сдали оборудование, выплата аренды, возвращение залога, Умнов везет по домам, Дэн на переднем сиденье, ты на заднем, он курит в окошко, а ты всем телом чувствуешь, как он заебался. До того, как ты стал его ждать, ты вообще не представлял, сколько ебли уходит на закрытие ивента, а теперь под кожей - застарелая усталость, сонный ахуй, сигаретный дым, и никак от них не избавиться. Ты передаешь вперед бутылку, Дэн отхлебывает раз, два, три, и запотевает слегка лобовое стекло, Умнов просит: - Открой на полную тогда уж. Ден говорит, что вдвоем едете на твой адрес, а не на вписку, Умнов спрашивает: - Тебя что, из дома выселили? А Дэн плохо шутит – Дэн всегда плохо шутит, когда не готовится, он много что делает плохо, и все это ровным счетом нихуя не значит в сравнении с тем, что он делает хорошо. В тебе толком не помещается этот вечер. Твой баттл (на несколько лямов, наверняка). Хорошо держался – до последнего раунда, откуда косяк? На репетиции было нормально, было нормально вчера, как мог, повторял, «Как у Микки – не знаю», сказал Дэн перед выходом, но ты знал, знал отлично, что справишься, и начисто вылетел с бита, текст пропал, сколько бы стажа не набрал, в такие моменты – паника перед залом, ухаешь в провал, падаешь, не видно дна, Дэн подхватил, но досада осталась, а потом зал орал, стало поебать, и они любили вас, его больше, чем тебя, но тебя – больше, чем когда-либо, Гной извелся, что на него недостаточно смотрят, ты не злорадствуешь, но признак хороший. Тебе бы вторую голову, чтоб одна была занята под завязку твоим выступлением, а в другую ты сгрузил мысли – о том, как круто было бы с ним проснуться: и о том, что этого не будет. О том, что кто-то должен сгонять для тебя в аптеку, потому что утром будет не подняться. О том, что голос пропадет. О том, что проебланил и заболел к маю (мысли снова все о тебе, не о нем). О том, что в ближний круг тебе не попасть никогда, ты не хотел – но тебя и не пустят, ты к Денису совсем близко, этого не отнять, не оспорить, вот он, его шея чистая, вот бутылку тебе протягивает, но ты не один из них, у них свой особый мир, там пустыня радиоактивная и отравлен воздух, а он уйдет туда, через пять часов, по будильнику. И опять все о тебе. О Дэне думать тяжелее и больней, всегда, и ты не думаешь, но от его парта по спине мурашки, грудь пробивает, сносит потоком, когда бэчил – на руках дыбом встали волоски, и за сто одним делом, за орг.вопросами и подсчетами, за представлением от Гноя и диким отходняком потеряется даже сияющий бриллиант, но это же никак – вообще – не правильно. А Дэна хуй похвалишь. Ты раньше старался не хвалить – раньше казалось, что это хуйня какая-то, это орга в жопу целовать, ты ж не Аббалбиск, прости господи, и даже Абба подрос и выучил, что так не надо. На скалу налетают волны, она единственный ориентир среди шторма, она одна неизменна. Мир, в который ты пришел, принадлежал Дэну от и до, все, что ты мог, это нападать, не потому, что хотел его свергнуть, а потому, что неизбежно волны бьются о скалы (плохая метафора), притяжение рождает столкновение, а твоя злость - все, на что ты полагался год за годом, и на кого еще было злиться, как не на Дэна, на кого еще налетать, кого еще замечать. Встать в конце длинной свиты, потеряться в толпе – или вызвать на бой, выбор-то очевидный, так делают все, но сам себе казался особенным, так делают все, но не в своем маленьком королевстве, там никто не рискует, а тебе рисковать всегда было проще, чем показать, как много оно значило для тебя, как сильно ты боялся его потерять. Октябрь. Вялые перезвонки. Напуган, как школьник. Попал в бан на 140 после разборок или все еще свой? Что сказал Денис? Пашу звукорежа, который слил тебе дорожку, уволили? Он не хотел, ты попросил сырой звук, чтоб проанализировать материал, так и было, когда просил, откуда ему было знать, что ты вбросишь ее в контакт. Откуда тебе было знать. Пожалел через час. Пост про баттл удалил. Эдик Кингста сказал – надо поговорить. Сидели за монтажным столом. Он просил показать, какой твой парт удачный, почему неудачные те, которые поставил он. Включал, доказывал, что нельзя было вырезать релоуды на втором тейке, что там тебе перекрыли шумом текст. Раз за разом повторял: «Ну они же одинаковые. Нет?». А ты сидел и думал, что насрать десять раз, ты думал, что твой дом рушится, и крыша свалится вот-вот тебе на голову, и ничего не останется, и обрушил его ты сам, конечно – Но они же смонтировали твой баттл с Денисом так, как будто победил Денис. Они же смонтировали ваш баттл без его ошибок и без твоих хайлайтов. Они же выложили его. Да, ты забыл текст на ваш граймклэш, при полном зале, купившем билеты. Да, он не выложил тогда видео в сеть. Но сейчас-то ты смог. Сейчас ты постарался. Сейчас ты сделал. А он подставил тебя – вместо того, чтоб тебя похвалить, так это было, нет? Отдельный тред на дваче. Скорый баттл Волки с Кингстой. Твиты Волки про 140. Дима Берсерк орал на тебя. По кругу, одни и те же претензии, один и тот же пиздец, вдруг на том конце шорох, и Денис забрал трубку. «Стоп» А ты уже набрал воздуха, потому что нихуя себе «стоп» – «Ты прав. Остановились все сейчас. Ты дома?» А в голове мелькнуло – бить будут, что ли? – и больше ничего, на тот момент. Сказал, что в Пойзоне, на Лиговке. «Посиди там, я подъеду» Ты бежал, перепрыгивая через лужи и стараясь не задохнуться. Он вошел через минуту после того, как тебе налили вискаря, ты сидел потный, и все никак не мог отдышаться. Он щурился, неловко стоя в дверном проеме и пытаясь найти тебя взглядом. Ты бухал четвертые сутки. Он не спал толком. Ты удивился, что он один. Денис подошел, но не протянул руку. «Короче, в общем» - короче, в общем, тяжело быть текстовиком и с таким трудом вживую ворочать словами, - «Победа твоя, во-первых, без разговоров. Во-вторых, так не делается нихуя» - а как у вас, что ли, делается? – «Я не монтировал, но ты мне не поверишь так и так» - не правда, не поверил бы ему, поверил бы Эдику, поверил даже, что Дэн ни о чем не просил и ничего не знал, расстарались для генерала за так, авансом, - «и собственно похую, потому что вроде как проект не мой – но Димин, и… короче, если ты думаешь, что я не понимаю, что это еботня, я понимаю все отлично». Потом он отодвинул стул – и не сказал ни слова, но подождал, вроде как спрашивая: можно? Ты кивнул. Он сел напротив. «Я из-за такой хуйни два года назад как бы с Красом срался вплоть до баттла. Прежде чем проебал-проебал на фесте». Он глотнул из твоего стакана. Тебе захотелось эти слова свои взять назад – мгновенно – и сразу следом, ровно поэтому, захотелось их повторить. А Дэн спросил тебя: «Ты хочешь чего сейчас?». И ты понял, что ответить тебе нечего и сам себе ты этот вопрос не задавал ни разу с начала бифа. Ты огородился: в смысле, чего ТЫ хочешь, это вообще их вина, что все так происходит. Дэн выкладывал на столе зубочистки рядком. «Снять баттл с канала мы не можем. Вываливать наши все дела как бы нихуя неправильно – и всем насрать все равно, как было все. И с Эдиком так нельзя нихуя, ты б вообще ему не предъявлял, если б не я, так же ведь?» - точно так. «Публичных извинений не будет, значит, и вот этого всего. Хай будет точно, Волки-то всяко это в круг потащит, но там разберемся. Микки». Он пригнулся немного к столу, смотрел на тебя снизу-вверх, внимательно, почти просительно. «Я сейчас как бы понимаю, что нихуя не могу тебе дать. Только молча говно дохавать прошу и потерпеть немного. Но я тебе это компенсирую по-любому. Обязательно. У нас через две недели пилот снимается, у нас точно должно в гору пойти, ты меня знаешь – если я говорю что-то… блядь, у нас не будет так, ну с хуя бы, ну мы же совсем с другого начали -». Ты чуть не своротил стол, когда вставал, и он вздрогнул, сильно, всем телом, когда ты его обнял. Вискарь пролился. У Дениса колотилось сердце. Он облегченно, обессиленно сгорбился в твоих руках. Какие скалы в волнах, когда живое и теплое, и до одури просто сделать ему больно, удары не по камням и даже не в броню, а прямо поддых, и что ж ты творишь, год подряд, без перекуров и выходных. Задел щекой его щеку. Удивление, испуг на его лице. Его тело, как будто впервые, под твоими ладонями. Что ты творишь? Рвешься к нему, как можешь, и вот ты здесь, он напротив сидит, твои руки на его шее, большим пальцем пульс чувствуешь. «Не надо». Тоже все понял: даже раньше тебя. «Да». «Нет. Точно нет». Облизнул губы. Ты поцеловал бы его прямо там, но кругом были люди, одного скандала за раз вам хватило за глаза и за уши, и ты попросил: «Пойдем ко мне нажремся», а он не нашел, как отказать тебе, и ты целовал его уже на лестнице, в чужом пролете, а он так сильно сжал тебе локти, что остались синяки, толкнул тебя на стену, ты ударился затылком, он укусил тебя, но ты не отодвинулся, ты притянул его ближе, с него кепка свалилась, его колено между твоих бедер, его язык – по ямочке у тебя на подбородке, никак не мог заткнуться, когда он целовал твою шею, «Ты что делаешь со мной, скажи мне?», его запыхавшийся голос, тяжелый, у тебя в коридоре стянул с Дэна куртку, свою бросил на пол, не разувались, твоя ладонь у него на ширинке, его стояк, его взгляд растерянный, и как он расстегивал тебе джинсы торопливо, стараясь за тобой успеть, в первый раз кончали, толком не раздевшись, не дойдя до дела, как подростки, звонил телефон в его кармане, капала вода на кухне, целовались, сидя на полу, гладил его по бедру, стянул с него футболку, вылизывал его грудь, соленую, мокрую, «Я еще хочу» - «Пиздец это не то, что нам блядь делать стоит», его живот в сперме, ваши ноги переплетенные, уложил его на спину, на пыльный паркет стертый, его теплые приоткрытые губы, руки сильные, вена вздувшаяся от запястья к локтю, поддержал тебя под бедра, ты спустил джинсы с трусами, его наполовину вставший член между твоих ягодиц, его глаза закрытые, голову запрокинул, взял и не сказал ему тогда, какой он красивый, просто потому, что мог, теперь бы – просто потому, что мог, сказал бы. На выбор – подсолнечное масло, шампунь и нивея, с которой ты дрочил, «Ну тут хоть примерно понятно что-то, давай без экспериментов как-то, давай так попробуем». Его пальцы на твоем анусе, нервное, короткое поглаживание, а другой рукой перебирал твои волосы, напряженно, настойчиво, убеждал или обещал – не понятно, убеждать было не надо, «Скажи, когда хватит», чего – хватит? Поцелуи, раз за разом, в одну точку, на твоей щеке. Его щетина. Солнце садилось. Длинные полосы рыжие на твоем матрасе. Как медленно он входил в тебя. На следующий день написал: «Я приеду?». Почти не разговаривали. Судорожные объятия у тебя на кухне, не могли остановиться, начав, у тебя губы опухали, у него только ярче становились, в ванной заметил, что ты колени стер, и душ шумел, вода лилась, он целовал натертую кожу, мокрую, медленно, посадив тебя на бортик. День за днем засыпал, положив голову тебе на сгиб локтя. А потом он пропал на три месяца, телефон вне доступа, ты мысленно крыл его хуями недели две – прежде, чем тоской раздавило, прежде, чем надоело бухать самоотверженно и кататься в метро до закрытия, и оказалось, что даже Берсерк Дима не знает, где он. В декабре узнал, что он жив вообще. Дима сказал – подожди, сказал – нихуя не понятно самим, сказал – он расскажет, когда вернется. Наверное. Должен. В марте открывали 140. Так часто представлял, что он придет, в детстве так ждал отца с работы, каждый раз, когда слышал шум в подъезде, сердце подпрыгивало, каждый раз, когда дверь не открывалась потом, разочарование – с тебя ростом, по утрам рисовал в голове, что Денис позвонит в звонок, и ты потянешь его под теплое одеяло, к себе, не повзрослел ни на день. А после первого баттла увидел его на сцене. Он зашел через служебный вход. Куда делась генеральская выправка. Запомнил сказку – она тебя пугала – там злой волшебник, пока девица гляделась в блюдечко, всю ее красоту снял, ничего не осталось, она просила сберечь ей ее глаза, по ним меня узнает царевич мой, но он не узнал, сказка кончилась плохо, ты выбросил книжку в окно, хотя она была библиотечная и потом тебе не кисло надавали по жопе. Глаза у Дениса были такие, как будто его изнутри выжгло, он стоял так робко, с краю, как будто пришел в чужой дом, Дима увидел его, сгреб за плечи, увел в гримерку тут же, было не протолкаться через толпу, ты только из бара пришел, разлил ромколу на ходу, а сам застыл у двери, не знал, что вообще сказать ему, тем более – при всей тусовке. Ждал перерыв. Потом за ним вышел на воздух. Он курил. Скривился, как от боли, когда ты подошел. Ни «жалко», ни «жалостливо» - не те слова, но как на него смотреть было жаль. «Извини меня – ты… извини, извини». «Что случилось, скажи просто?» - «Ну ты же понимаешь, наверное, что теперь-то мне вообще дать тебе нечего?». Сигарета у него в руке. Серый пепел. Обтрепанное питерское небо темнело. Так грустно было повсюду, куда ни кинь взгляд. Хотел въебать ему, но когда поцеловал его губы, сухие, обветренные, они были прежними, целовались ласково, без языка почти, сигарета в луже зашипела, за плечи тебя перехватил, «Подожди», «Наплевать мне на твой пилот, и на накрывшийся сезон плевать, ты головой поехал, что ли?» - «Секунду дай мне». Его глаза измученные, благодарные, ты отступил на шаг, все СловоСпб знает, что Денис не любит, когда его трогают, но ты трогал его день за днем, как хотел, столько раз потом эти дни вспоминал, и это стало вроде как в порядке вещей. Ты ждал, хотя хотелось его прижать к себе, из рук не выпускать, спрятать под куртку и там хранить у сердца, защитить его, не дать его ранить больше – никому, никогда. «Поехали ко мне. Все будет хорошо» - «Тебе это все вообще не надо ни с какого бока» - «Поехали. Я вот стою, прошу тебя». Он проспал восемнадцать часов, у стенки, обнимая твою подушку. Когда вышел к тебе на кухню, почему-то смутился, завис на пороге, босой, заспанный, волосы отросли, легкие, мягкие, и ты впервые почувствовал, всерьез, что он же младше тебя, Дэну Чейни только-только – двадцать четыре года, и его жизнь была нахуй кончена на пару раз меньше, чем твоя, точно. «Я все проебал по ходу, да?». Ты налил ему чаю. «Я все еще с тобой». Он уедет через пять часов по будильнику, ну пусть так. И не важно, что Славы как-то более ли менее не было на горизонте, лил мартовский дождь, шел мартовский снег, твоя мусорка заполнялась его черновиками, ты съедал его и свою порцию за ужином, потому что он не ел вообще, в короткие пьяные передышки вы заливались смехом от каждой хуевой шутки, он щекотал тебя, ты отбивался, вы возились, как школьники, засыпали в обнимку, а потом наступало завтра, и однажды он спросил тебя: «Ты очень будешь злиться, если я совсем уйду?», но это, конечно, проблемы не Славины. Жестоко врать ему, глупо врать себе, что ты все, что у Дэна было, эти два месяца, пока не вернулся успех. Публика орала «Чейни» после каждого чужого баттла, после каждого вашего раунда, залупаться не хочется – ты орал бы вместе с ней. Они все видели, как он взлетел, как же охуительно он взлетел, на сцене захватывало дух. Славу богу, для тебя, для него, почти никто не видел, как его опрокинуло до того. Дима тормозит у твоего подъезда. Ден задремал по дороге. Ты счастлив за него – хуйня, счастлив за вас обоих. Ты знаешь, что эти два месяца отчаянья растают, сотрутся, как будто их никогда не было. Все, чего ты хочешь, это не растаять вместе с ними.