Необитаемый остров

Полный рюкзак налички, а в среду на работу в зале, славу богу, школьники ебаные забывать твое лицо стали, не сезон на игрули, не приходят дети погонять на стенде с плойкой, и тебя второй месяц не тыкают пальцем, мол, нихуя себе, Чейни, пошути про Дед Мороза с пездами. Мартышка в клетке. Тебе даже мандарины не кидают. Когда за униженье платят – это зашквар или бонус? Спроси Славу, может, ответит. Анестезия с осени не работает. Раньше – работала? Когда будил его с утра звонком, он не узнал тебя. Барахлит в подъезде лампочка. - Каждый раз, блядь, думаю, как смешно-то будет, если по балде въебут, пока бабки везу. А Илюша сделан из летнего ветра, у Илюши в руках бутылка, не трезветь, у него на губах – немая песня вожделения, и интересный факт, между прочим: все слова, которыми описать можно то, что стоит за еблей, устарели безнадежно. Однажды и ты привыкнешь, что каждый, кого проносит мимо, голым и потным в чужих руках вьется, текут по планете мясные реки, в Микки тоже есть дырка, еще в Микки отдельный мир кроется, там волны пенятся, погасло солнце, стихают голоса в опухшей голове, там липкое тяжелое дыханье переплетается, серебряная плесень паутины, и в сети Шелоб приземляются совокупляющиеся тела, неостановимое движение, порабощающее, в кости ввинченное, в каждом из вас, воле не подчиняется, не ловится сознанием, неуязвимо для стыда, а Ева подавилась вишней, и у Илюши сок течет изо рта. Пьешь, пока не захлебнешься. У него румянец на щеках. Барбариски-карамельки, на эмали трещинки, в шелковых оборках куклы фарфоровые, у Илюши кожа, как у девушки, а на спине пот остывает, резинка трусов от него совсем мокрая, пушок на пояснице, ямочки над ягодицами, мягкая задница, руки не убирает твои, самому не убрать, пока терпенье у него не лопнет, оно не лопнет – он не терпит, никак не поверить, и к лучшему, что не поверить, дверь забыл запереть, у него стоит – чувствуешь через штанину, а он трогает тебя за пряжку ремня, это он так спрашивает – можно? Ни разу спросить не забыл. Илюша, спасибо. Зачем ему? Илюша, куда это все. Кого тут спрашивать, ебешь ему мозги – молча еби. Будь ты чуть лучше – не стоял бы здесь, будь ты чуть лучше – и в первый раз не пришел бы. Его мять – как облако белое выжимать от росы. Волосы влажные на висках. Влажные брови под твоими губами. Его запах льется. Трещины в земле, корка коросты, просачивается до мяса, подземный поток, в ране гной, под кожей возбуждение предельное, раскачались оба, статический ток, публику штормило под ногами, тянули руки, насквозь пропитали, его горло молочное терзаешь зубами. Он похудел и похож на подростка теперь, в трамвае ему пожилая учительница сделала замечание за матюги: когда заспорил, спросила, из какой он школы. Похудел, а жирок под пупком – вот он, мирное, нежное. В смазке головка пунцовая. Утром проснется и оденется, и оба вид будете делать до вечера, что ничего не помните, ничего не было. У него соски торчат. Плоть и похоть – еще слова устаревшие, больше не значат того, что значили, смола по стволу дерева, сок из-под ножа, он в школу ходил, он чей-то сын, он смотрел Ходячий Замок с ноута ночью, стараясь, чтоб родители не запалили, как он не спит, он болеет, глотает нурафен, он тебя чизбургером сегодня угощал в макдаке, он стоял с тобой под камерой, он на работу ходит, он новые кроссы купить хочет, он Диме на прощанье руку жал, он стоит у стенки с обоями треснувшими, под ногами его футболка, твои руки в трусах у него, гусиная кожа на плечах, тебя за запястье сжал, гоняешь шкурку ему, рука скользкая, он широко расставил ноги, толкается тебе в кулак, густой запах его, новый, густой морок вокруг вас, - Денис – Перестаешь понимать, что можно, что нельзя, - а понимал когда-нибудь, четко, вместо того, чтобы прыгать по кочкам? Разъезжаются плиты, пузырится грязь, у тебя в голове – выгребная яма, у тебя по кругу бешено вертится компас, другие тоже так живут, или только ты каждый раз сбиваешься с шага? Паника из кошмара ночного, бежать навстречу строю, через колонну, не узнаешь даже неба над головой, пространство пульсирует, спрятаться негде, в голове пожарная тревога, так и сходят с ума, скажи честно, тут никто не услышит. Рассыпаются мысли, разваренные слова бессмысленные, ты однажды не соберешься обратно, ездил в Челябинск разобраться с налогами, спал у сестры на раскладушке, мама спрашивает, что там с тобой, потихоньку, у Аньки, Аньке эти беседы до жопы, обижается, когда мама украдкой денег хочет передать – тебе, отдаешь сестре, отдал свои из кошелька, порыв идиотский, потом жрал ее кашу фруктовую, «все хорошо у меня», твой одноклассник - менеджер в кофейне, когда ты за ум возьмешься, в тридцать лет тоже будешь кривляться на камеру для школьников, у девчонки, за которой ты ходил, в тень ее вцепившись, второй ребенок на подходе, вместо живота – бочка с формалином, какие стенки твердые, за руку ее взять не решался, живот дала потрогать, почему так, она на Последний Звонок заплела свои косы тяжелые и бантики надела, как у первоклашки, сладкая пена пышная, белая лента в волосах скользила, волосы черные, завиток на шее, написал ей стихи, в кармане пальцами перемолол листок в труху, убийца слов, в Челябинске Патимейкер из тачек, открытые окна, время в кастрюле размешивают, оно кипит, потом застынет, мама сказала, с башкой под ноль ты на зека похож, так и задумано, мама, баттл с Шурыгиной, а черновики раздавлены, лавина бумажная, у строчек твоих хребты переломаны, Славка советовал, читай Норвида, но чем проще лирика, тем больше риск, что тебя расслышат быстро и поймут правильно, читал Норвида – а вдвоем, голые, в носках, на свету, по коридору, сам на себя смотришь в окошко, какая же дичь ебаная, когда залезаешь на койку, одеяло холодное, в щель между матрасом и стенкой завалились гондоны, ты с хуем стоячим другого мужика обнимаешь, у Микки глаза русалочьи, зеленая вода и лилии озерные, кажется, только-только матешу в школе на подоконнике скатывал. Когда вас всех объявили взрослыми? А на днях паспорт спросили внезапно – года два не спрашивали – охуевал, глядя на страницу, тебе двадцать четыре, почему тогда нутро в пыли, и течет крыша хлипкая, почему перегорел, почему неподъемный такой груз орущих дней – если в самом начале пути? А мимо проплывает ваш финал – не в А2, Корифея с Аббой, и с хуя ли казалось, что все получилось тогда? Снял футболку с вашим лого – с мужчины, которого целуешь и гладишь. На тебе вчера была футболка с лого МВидео. Перепутаны коробки были из-под разных камер, сорок минут не мог уговорить мужика-клиента, что его не наебывают, и это никон в коробке от фуджи, точно никон, на нем написано, последний остался. Сменить реальность проще, чем футболку сменить, она сама мерцает, сама себя перелистывает, но вот-вот лопнет шкаф и разум лопнет, пухнут дверцы. Менеджер Марина думает, ты умственно-отсталый. Семьсот человек зал разносят и руки тянут. Давка на лестнице. Очередь на улице. Гудение толпы, упорный бег кипятка по трубам. Микки за шею тянет. Его тело волной по твоему. Его кожа твою целует. Слюна изо рта в рот протянулась. Славины волосы легкие ветер трепал, когда курили возле Альфы, лужи на асфальте в выбоинах, кормил его шавой на Лиговке, эхо в гулких дворах, звук по стенкам мечется, он говорил, что когда в Питере небо ясное, такое отчаянье, мир распахнутый, и отчетливо видишь грозди лет потраченных, все свое будущее, города из мрамора белого, полеты по ветру летнему, надежду и смелость свои, любовь под сердцем едкую, - разом, все, что ты проебешь тоскливо. И нет сил смотреть. Прикусил язык и помалкивал, чтоб не спиздануть, что он – это ты. Тогда мема этого не было, вроде же, тогда эти слова хотя бы значили то, что значить должны. Его губы, от вина кислые. Сказать ему "нет", чтобы через два года другому парню руку на щеку класть. Лысые собаки спаривающиеся. Свет от фонаря по спине у Илюши, вниз по снежной горке, гладко, свободно, скорость искристая, тебе накрашенными губами темными улыбалась сегодня телочка, в штанах кожаных, животик как с картинки, зад круглый, сияет блик от прибора, ты раздвигаешь ноги, Илюша тебя за яйца трогает, подушка, на которой спишь, у тебя под жопой, есть хоть что-то, после чего наконец стоп-кран дернешь? Больше не считаешь, сколько Слава в запое и под весом, он не под весом уже не ходит, влажный шелест у Микки в горле, в его стонах горячие слезы, копошащиеся черви, сожрешь яблоко, закусишь мясом, от разных кусков рвешь зубами, весь заляпался, на грудь валится, Слава не доживет до тридцати, озаренье не новое – но все ближе тридцать, его где-то знобит, он где-то лежит, у тебя дома, полумертвый, холодная весна, были бы мухи – садились бы пить болезнь и тухлятину с его кожи, тоже белой кожи, тоже глаза русалочьи, пятьдесят грамм по линзе разлиты, сказать ему «нет», чтоб в себя потом чужой член пихать, тебе нравится, когда ебут, скажи это вслух, дернулось внутри, но больше мотор не заводится, раньше просыпалось что-то, раньше «нет» рождалось откуда-то, теперь гниль и ржавчина, а через полчаса он с тобой говорить будет, как будто вы оба люди, он – конечно, а ты-то что? У него в глазах – такое же превращение, у него в глазах – ты обратно склеиваешься, или самоубеждение, или только мерещится? На рассвете у себя будешь, полная хата чужих, они не узнают, никто не видит - как, если видишь ты? Переплавляются миры, забившийся сортир, в мутной воде дерьмо плавает, недопереваренные ошметки вас, когда пролетал метеорит, витрины вынесло, и стекло по улицам сияло, водопад алмазный, а ты так упорно врал всю жизнь, что тебе не похую, неназавыемая, ненасытимая потребность внутри, хлопки по бедрам, а Илюша тебе в плечо уткнулся, через два года – смог бы привыкнуть, что он себя кромсает сидит, пока ты в сторонку смотришь и насвистываешь? Никого не любил никогда, очевидно же, никого никогда не любил, в прыжке между реальностями такой якорь с собой не утащить, у тебя внутри – ничего правдивого, а как иначе простил бы, что Слава – это ты, и Илюше подальше бы, от вас двоих, но тебе на шею кинулся, и после ударной волны трава не колышется, только в поле тела в крови, вытекает медленно, копошатся в земле жуки, и все тот же ветер летний, неостановим, а раньше, чем мясо успеет сгнить, по верхам склюют птицы. Сперма мажется между вами. - О чем ты думаешь? - О том, что нужно вырубить Славе реланиум. С доставкой тебе на дом, потому что я не хочу забирать на такси.