Необитаемый остров

А подушка его запахом клубится. Сквозь листья рассвет сочится. Холодно. Одеяло сползло. В коридоре шум, дверь захлопнулась. - А я не сплю. - Я знаю, что не спишь. Секция от плинтуса на полу. Неудобно, да, как-то? Надо было на место поставить. Надо было книжки обратно на полку убрать. Крылья поникшие, страницы опавшие, буковки копошатся. Из шкафа шмотки вывернуты. Дэнчик в куртке зашел. Ампулу достает, бочок блестит. Хороший твой. - Ты с подарочком что ли? Дэнчик любит Соню… - Ну не по мне ж ты так соскучилась. Нетерпячка – хуйня ебаная, сначала задрал рукав, потом только подумал, что рука в отметинах. Дэнчик шприц распаковывает. Ампулу сломал. Что теперь забыл ты? А. - Я соскучилась. - Ага. Снял зубами колпачок от шприца. Наполнил – выплюнул. - Мобильником посвети мне, возьми мой в кармане. От него шампунем пахнет, и волосы под кепкой влажные. С ним теперь недоваренный недохованский трахается, Илюша отощал у нас, а ебло все равно мучное, такая сосочка, на троечку. А Дэн с себя ее смывал, значит, прежде чем к тебе выехать. - А куда мой запасец делся? Я который осенью пригнал? У тебя тогда тусы шли до утра, и хранить боязно было. А еще не лишним было бы, если бы он остановил тебя. Но он ебал тебя останавливать – а ты ебал считать, сколько раз до того пытался. - Принял. Его пальцы на локте у тебя. Руки теплые. Путешествие по вене короткое. Губы сохнут. Нашел место для укола. - Шуточки шутишь со мной, очень весело, очень здорово. Игла по коже. - Врушка Дэнчик. Комарик кусает. - Хотел вызвать передоз, срубился раньше, чем добрал. Когда отдергиваешь руку, противно, кровь выступает, из шприца капает, больно, ну так, между прочим. Больно, очень. - Слав, ну так ты точно не заснешь здесь - - А я где был? - А есть разница? Электричка из Комарово. Его куртка в дыму от костра. Пепел серый осел. Ты ронял голову ему на плечо, когда срубался. Холод крыл с перепоя. Прижимались друг к другу крепко. В унисон дрожали. И он тебя по плечу гладил. - Ну не надо так-то - Когда в четырнадцатом весна пришла, содрали липкую ленту с окна, вытащили вату, распахнули створки, и сидели – наружу ноги, глазами в небо, в алмазах, синее, солнце слепило, на стеклах блики, подвески королевы Анны, ветер трепал волосы, ты задевал его босую стопу своей, пинался, он пнул в ответ, молодость была бесконечной. Дэнчик шприц откладывает. - Где я был? - В Москве. Или здесь. Или в бутылке с водкой. - Позвонить не мог мне?.. - …или в обиде ебаной, что сделка накрылась, и не будет телика, а ты так хотел – - Я взял лишний. - Ты мне пивом в ебло плеснул. - Это не я был – - Помнишь, я как-то раз с глаз с пьяных доебался до Геннадия Рики Эфовича? - Дэнчик. - Мол, ты право уходить имеешь только после родителей, когда они не увидят, они не должны тебя хоронить. - …ты почему вообще еще слушаешь хуету, которую несу я?.. Он сел на пол возле кровати. И поправил тебе одеяло, чтобы ноги укрывало. - Я когда твоим дерьмом закинулся, когда не вышло ничего, домой поехал. Не знаю, голову куда-то унести было надо, отсюда подальше, не соображал вообще. Я даже не в Челябинск, я в Снежинск съебался, родительская квартира пустая стоит, продать не могут после переезда. И там все - как в детстве, как в школе было. В этом городе ебучем вообще не меняется ничего. - Я помню. Я был у тебя. - А в декабре туда мама приехала. Соседка сказала, я дома. Я не хочу ждать, когда моя мать умрет, Слав, а понял, что начал за год этот. Так по-уродски это все. В Альфе пили пиво из одного стакана. Пили в Моде и пили в Уикэнде. Когда были деньги, брал светлое, чтоб его угостить. Когда он был не пустой, покупал тебе «Козел». На Алые Паруса вбегали в метро, как под обстрел. В давке вываливались из вагонов. Неслись через толпу выпускников. «Макдональдс! Евросеть! Залет! Аборт! А ты просто уебок» - «Это не считается». У Вани друг работал в Карлуше. Залетали после пьянок на Думской. Остывшие списанные бургеры. Рот его, перемазанный соусом. Ямочки на щеках. В огромных окнах – чернота. На Словофесте делили комнату. Он на соседней койке трахал девчонку в купальнике, пока ты типа лежал в отрубе, травой пропахли изнутри и снаружи, его руки в мокром лифчике, белый сахар, сиськи влажные, потом она ему хуй сосала. Его дыханье прерывистое. С больной головой, с утра, никак не мог стояк согнать, его лицо обескураженное – какое слово интересное – застряло перед глазами. А он тебе шнурки завязывал на кроссах, когда ты бухой рвался на улицу. Ловил за капюшон, если шагал на дорогу. Софиты и фары одинаково светят. - Я раньше тебя должен был успеть, вообще-то. - Ну не все тебе раньше успевать, что я сказать могу. Он тебе рассказывал про снежный город в Челябинске, зимой, на площади. Ледяные фигуры и крепости, горки, а из досок сколочен конус, залит водой, и мальчишки бегут по кругу, чем быстрей – тем меньше шансов свалиться, но скользко, падают на дно, яростный топот, и носы в кровь. Тает твой снежный город. Так не похож на тебя, так не честен пацан с фотки на столе у Дэна. И едва вспоминаешь того Дэна, который стоит рядом с ним. - Когда? А в каждой комнате, куда ты выбил дверь, наблевано и холодно, и ничего не будет, как прежде. - Надо закончить нормально все. Проект перезапустить, дела передать. Все наши люди должны быть сыты – помнишь, Мирон говорил? - Ну хуйня же дикая – - Это моя хуйня, что хочу, то и делаю с ней. - Чо-то тебя не остановило никак, когда мою заначку слил, пиздобол дешевый - - Я осенью - - И мама не остановила, блядь - - ...не очень в себе был. - Щас в себе, что ли? - Не ори на меня, народ перебудишь. Замая, тоже, в ванну спать выселил - как он терпит вообще тебя? Когда Гена в первый раз наглотался таблеток, Дэн бомбил на него, между прочим. Бомбить из Питера в Москву легко и приятно, там по-любому не услышат. Когда он второй раз это сделал, Дэн бомбил на тебя. И отпаивал тебя водкой в четыре часа утра, перед сапсаном, и мобильник из рук забрал. "Может, пора тебе как-то - ну, перестать встречаться с ебланами, по которым психиатр плачет?" - а кому из приличных людей не нужен психиатр, кого из приличных людей не тянет отсюда съебать? Так же ты ответил, да? - Ложись ко мне? - Нет. - Почему? - Убери руку. - Почему? - Потому что ты – когда типа не здесь – меня трогаешь. Больше, чем сейчас даже. И ты не хочешь знать, но лучше бояться далекого (близкого?) дня, чем каждого. - Когда? Серьезно если? - Сегодня бы вообще идеально вышло. - Ебанат, блядь. - Хорошо получилось. Ты злился даже, я видел. - Нахуй ты идешь. - Пиздец только смешно было бы – да? – вот так съебать довольным, а на видео хуйня, оказывается, стремная, и уже все, уже красней оттуда. - Ну и где пиздеж вот этот весь? Про наши люди должны быть сыты, про твои дела какие-то? - Я вот здесь сижу вообще-то. - Ты мозги мне ебешь. - ...и потом, Илья болеет. Пиздец, он еще не лечится же нихуя, так до пневмонии доиграться можно, между прочим. - Дэнчик. - Ау. - Никакого «оттуда» не будет. Вообще никогда. А он смотрит на тебя, запрокинутая голова, у тебя – у него – на простыне. Его глаза, и блеск стеклянный, как от ампулы. Укольчик и спать, Славочка, третьи сутки в забеге, отдыхать пора, царство сказочное, одеяла крупные складки, и в этих глазах – такое же ожидание теплое, мечта безбрежная. - Ну хорошо, а Илюшечка как тогда, который болеет, который важный такой? И когда раньше бежали наперегонки – каждый боялся обогнать, чтобы остаться один. - Блядь – щас подумал как раз, часы проебал. А он снял их, чтоб не цеплялись просто. - Тебе меня видно плохо – ну, типа. Но попал нормально так. Зачет. - Тебе не больно. - Проверь. - Я пиздец хуево засыпаю. Ворочаться боюсь, чтоб его не разбудить. Открывашку написал, в третий раунд. А потом учил и понял, это жестко будет – пиздец, читать «не любил, но целовал», пока он рядом стоит. Переписывать пришлось. - Мне типа все еще не больно, да? - Знаешь, когда я последний раз текст переписывал, чтоб помягче был? - На наш баттл, ты скажешь сейчас. - На наш финал, да. А пол ледяным кажется, лето мокрое, солнце жадное, с кровати скатываешься – - Слав, руки – - Да в пизду. - Слав – На спине у него натянулась футболка, под ней стучит и стучит жестяной барабан. Его даже сейчас так мало. И ничего будет не унести в руках, сколько не запоминай. - Скажи, что сделать, скажи, как хочешь, я брошу, я придумаю что-нибудь, ну хули, ну – ну должно быть что-то… - Тих-тих-тих. - Ну не надо только… - Тихо, ну. А когда по голове тебя гладит, его пальцы не слушаются, чувствуешь. Лето пятнадцатого года. Лосиный остров. Вода цвета йода. И как стекало по вискам. Тонули ноги в иле. В лицо брызги. И он пальцы в замок складывал, чтоб ты мог наступить – и на плечи ему встать. Вы вперед завалились раньше, чем ты прыгнул. - Ты же врешь на самом деле, ты меня просто взъебать решил? Костяшки пальцев его - шершавые, под твоими губами. Сигаретный ожог между средним и указательным. - Я - да, я чо-то охуел немножко, я - есть такое... я бы сам себе хуево сделал, без вопросов. Ты же нарочно? Ты же не серьезно вот это вот? И как легко, как по-доброму он говорит вдруг: - Конечно. А ты хочешь поверить - очень хочешь, насколько же будет проще, и он позволит тебе, ты видишь, но не выходит. - Он нихуя не старается у тебя. - Ну это не правда сейчас. - Почему не я? - Тихо. У него плечо мокрое. А внутри тебя – великие озера, внутри тебя – море красное, надвое расщепленное. - Почему? Когда ты поцеловал его – года два назад, да? Кто бы помнил. Он моргнул медленно, и губу потрогал. И жалел тебя – хорошо было видно – за вас обоих. - Дэн? - Потому, что ты мутил с другим мужиком тогда. Потому, что тебя полгорода трахало. Потому, что у меня бы стал крышак слетать. - Хуйня вообще. - Оно не проходит. Что бы ни делал, в любую минуту - висит над тобой, пока сверху не кинется. - Я другое спросил. - ...ты знаешь, как это, по-моему. Ты, наверно, сильнее, наверное, тут тоже перегнал меня, но я не могу больше. Оно не затыкается, даже когда спишь или квасишь. Думал, что кончилось - в октябре целый месяц так тихо было. А оно вернулось. - Это из-за меня? - Это из-за меня. Но ты объясни Илье как-нибудь – я прошу тебя – что не из-за него. Когда произойдет все. - Угу. - Вообще, посмотри за ним. Его переебет - даже не хочу думать, как. - Почему Мышка Мини, скажи мне только. - Ты угораешь, что ли? - ...тикают часики, вся хуйня – даже те, которые сняли с тебя. Ты меня пугаешь вон. Может, вообще никогда не узнаю, почему мне к тебе нельзя, пока ты здесь еще, почему даже попробовать не можем, может, последний раз спрашиваю. Школьница-эмо, блядь. Может, я тебя вижу в последний раз, хуй тебя знает - - Потому, что с тобой я так не смог бы.