На страже стоял я весь день +18

Джен — в центре истории действие или сюжет, без упора на романтическую линию
Ли Харпер "Убить пересмешника", Капитан Америка (кроссовер)

Основные персонажи:
Стив Роджерс (Капитан Америка)
Пэйринг:
Стив Роджерс, ОЖП
Рейтинг:
G
Жанры:
AU, Дружба
Предупреждения:
Смерть основного персонажа, ОЖП, Нехронологическое повествование
Размер:
Мини, 10 страниц, 1 часть
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
Пока нет
Описание:
Источник вдохновения - картина Нормана Рокуэлла "Проблема, с которой мы живем".
https://abagond.files.wordpress.com/2011/07/norman-rockwell-the-problem-we-all-live-with1.jpg
Просто в какой-то момент я представила, что обязанности федеральных маршалов исполняют Кэп, Тор, Железный Человек и Брюс Бэннер.
Руби Райли - вымышленный персонаж, хотя имя и детали биографии отчасти взяты у Руби Бриджес.
Второй источник вдохновения - арка Кэпа из серии "День М"

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Кроссовер не столько с "Убить пересмешника", сколько с "Пойди поставь сторожа". Тот, кто читал только "Убить пересмешника", может решить, что Аттикус сильно изменился за лето, но изменился он не у меня, а у Ли Харпер.
Название - прямая отсылка, тот же стих из Исайи.
23 июня 2017, 01:17
Руби смотрела на гроб, укрытый звездно-полосатым флагом.
Она не собиралась говорить речей — Бог свидетель, хватало здесь ораторов и без нее. Хотя она воспользовалась именным приглашением и сидела во время проповеди в первых рядах, почти у самой могилы, но если бы все, кто получил именное приглашение, сказали хоть десять слов, похороны затянулись бы до ночи.
Она просто молча прощалась с человеком, который… нет, наверняка помнил ее, говорили, что у него абсолютная память — но вряд ли она была для него кем-то, кроме… еще одного человека, который отчаянно нуждался в помощи.
Сколько их было таких?
И сколько будет еще — а он не придет. Никогда.
Руби достала из внутреннего кармана пиджака рисунок. Два рисунка на блокнотных листах, изрядно затрепанные на сгибах, тщательно проклеенные скотчем. На одном — Микки Маус. На другом — симпатичный юноша, причесанный по моде сороковых…
Сорок лет назад, когда она принимала их в подарок, ей ни на миг не пришло в голову, что однажды она будет сидеть в первых рядах вместе с миллионерами, вроде Старка, великими учеными вроде Ричардса и самим Президентом. Она, чёрная девочка из города Мэйкомб, штат Алабама. Девочка с картины великого Нормана Рокуэлла. Девочка, которая шла в школу в сопровождении Мстителей.
…Ей ни на миг не пришло в голову, что она будет хоронить Капитана Америку.
Президент сложил флаг и положил его в гроб. Крышку закрыли. По кивку распорядителя заработал подъемник, гроб медленно пополз вниз. Солдаты взяли карабины наизготовку.
Казалось, солнце вздрогнуло от выстрела.
***
Из-за двери доносились сдавленные рыдания. Стив осторожно постучал. Дверь была не заперта, в этом доме двери не запирались, но входить в комнату без приглашения, особенно сейчас, было бы чертовски неправильно.
— Руби, — осторожно позвал он. — Мы опаздываем в школу.
— Я не пойду больше в школу! — крикнули из-за двери. — Никогда, слышите? Слышите меня? Никогда!
Стив вздохнул. Не надо было этого говорить, этот довод уже измочалили родители и бабушка. Как и «Все дети ждут только тебя» и «Мстители ждут только тебя». Что же придумать?
Он всем сердцем понимал, что девочка чувствует. Он сам вчера прошел с ней этот путь и если уж ему пришлось несладко, то каково было восьмилетнему ребенку? С другими детьми было проще, они были постарше, даже двенадцатилетний Билли понимал смысл их борьбы.
Стив прижался лбом к двери. На улице шумела толпа. Удачный компромисс, сказал президент. Лучше так, чем водить войска, как в Литл-Рок, сказал президент. Будь ты неладен, Джон, сам бы приехал сюда и попробовал…
— Ладно, — сказал он. — Хорошо, Руби. Если ты не хочешь в школу, придется нам учить тебя дома.
Брови мистера и миссис Рэйли поползли вверх, но Стив сделал родителям знак молчать.
Рыдания за дверью стихли. Ну, уже что-то.
— Правда? — спросила Руби.
— А куда нам деваться? Президент сказал, что ты должна получить образование, таков закон. Ты не хочешь идти в школу. Значит, нам придется учить тебя дома.
— Чему это вы можете меня научить?
— Ну, я, например, неплохо рисую, — сказал Стив. — Доктор Бэннер может преподавать биологию и физику. Мистер Ст… Железный Человек — математику.
— Даже не заикайся, Роджерс, — прошипели из-под доспеха.
— Вы правда рисуете? — спросила Руби.
Стив опять вздохнул. И почему это всех так удивляет?
— Если ты пустишь меня, я тебе покажу.
Дверь приоткрылась. Стив осторожно протиснулся внутрь и опять закрыл ее за собой.
Комнатка Руби по размерам тянула на небольшой платяной шкаф в особняке Старка. Сесть на кровать Стив побоялся, сел на пол — чем окончательно заблокировал девочке путь к отступлению.
— Что тебе нарисовать? — спросил он, положив щит на колени и пристроив сверху блокнот.
— Микки Мауса, — девочка посмотрела недоверчиво.
Стив фыркнул. Микки Мауса он мог нарисовать с закрытыми глазами. Несколько отработанных движений карандашом — и…
— Voila, — на бумаге красовался мышонок, известный теперь всему миру не хуже, чем статуя Свободы.
— Что такое voila? —спросила девочка.
— Это по-французски. Означает «вот, посмотри».
— Ты говоришь по-французски?
— Немножко. На войне научился.
— А что ты сейчас рисуешь?
Стив на секунду сжал губы. Он не был уверен, что это правильное решение, но другое как-то не приходило в голову.
— Это портрет. Одного моего друга. Я хочу, чтобы он у тебя был.
Руби не задавала вопроса, которого он ждал, так что пришлось начать самому:
— Его звали Баки. Ну то есть, его звали Джеймс, Джеймс Бьюкенен Барнс, но я звал его Баки. Его все так звали. Он был со мной на войне, был солдатом, хотя ему тогда еще не исполнилось семнадцати…
Он снова вздохнул. Шестнадцатилетний парень должен казаться ей взрослым.
— Тот еще оторванец, — поневоле он улыбнулся. На бумаге проступали черты, которые было больно вспоминать. Вырезать их на своем теле было бы сейчас не сложнее, но он продолжал рисовать, иногда поправляя ластиком неверные штрихи.
— Красивый, — сказала наконец Руби, впервые за утро показав в улыбке щербины на месте верхнего клыка и резца. — Хотя и белый.
— Да, он был красивый, — согласился Стив. — И очень смелый. Он погиб, Руби. Погиб, сражаясь с нацистами. Знаешь, кто такие нацисты?
Девочка покачала головой.
— Мы еще не учим историю.
— Значит, у нас будет урок истории. Были в Германии такие люди, которые считали, что они, немцы, лучше всех других людей. Особенно евреев. Ты читала Библию, Руби? Хоть что-нибудь?
— Еще нет. Но бабушка рассказывала мне про Моисея и про то, как он увел евреев из дома рабства. Евреи — это негры?
— Можно и так сказать, — Стив провел карандашом по губам. Он уже набросал лицо в общих чертах, теперь следовало наложить штриховку, и он представил себе, как падает свет. — То есть, евреи белые, но немцы обращались с ними, как с неграми. Даже еще хуже. После того, как они запретили евреям учиться в своих школах и выселили их в отдельные кварталы, они начали их убивать. Тысячами. И тогда свободные люди Европы сказали: ну, это никуда не годится. И объявили Гитлеру войну. Гитлер — это был самый главный нацист. Вот, значит, начали они воевать, но не подрассчитали, насколько Гитлер силен, и понемногу стали проигрывать свою войну. А нацисты убивали себе поляков, французов, потом и за русских принялись… И тогда президент Рузвельт сказал, что мы, американцы, должны пойти и помочь им. И мы записались в армию, тысячи американцев, белых и чёрных, и жёлтых, и красных… И все вместе пошли да как наваляли Гитлеру!
— Ты ему прямо по роже дал! — Руби захлопала в ладоши. — Я видела комикс.
Стив слега покраснел.
— Нет, комикс тут приврал изрядно, не бил я Гитлера по роже. У него был верный прихвостень, Красный Череп. Вот его я бил.
— Красный Череп тоже был в комиксе. Страшный.
— И вполовину не такой страшный, как в жизни, — Стива слегка передернуло. — И остальные ничуть не лучше. Земо, Штрукер, даже тетка была одна — очень похожа на ту, что вчера на нас кидалась, только без очков. И вот сказала нам как-то разведка, что Земо и компания на одном острове готовят ракету, чтобы запустить ее по Нью-Йорку или по Лондону, и убить всех, кто там живет.
— Всех-всех?
— До последней мыши. Такая это была ракета. Ну что, ночью высадились мы на тот остров с парашютами. Пошли искать ракету, чтоб ее уничтожить, но вышло так, что попались сами, да прямо в лапы к барону Земо.
— Вы его побили?
Стив потянул воздух сквозь зубы.
— Нет. Не сразу. Их было больше. Иногда их просто намного больше и тогда они побеждают тебя.
— Но вчера же тебя не победили?
— Нет. А тебя? — он посмотрел в глаза девочке.
Она перестала улыбаться.
— Что было с вами дальше?
Дальше… дальше имело смысл быть только честным.
— Они начали нас бить. Нацисты только об этом и мечтают, что кого-нибудь побить, им без этого жизнь не в радость. Били, обзывали всякими разными словами, причем Баки досталось сильней, чем мне. Они знали, что я очень крепкий, я буду только смеяться над ними, а он просто мальчишка, думали они. Думали, что легко его сломают.
— Не сломали?
Стив покачал головой.
— Не сломали. Он тоже над ними смеялся. Потому что, знаешь, они ведь смешные. Страшные, но все равно смешные. Когда человек думает, что он лучше всех в этом мире, только лишь потому, что родился с белой кожей… он так смешон, что живот надорвать можно.
— А почему ты вчера не смеялся?
— А я к этому уже привык. Знаешь, если шутку повторить сто раз, то смеяться надоедает. Расизм, Руби, — очень унылая шутка. Ну вот, когда им надоело, побросали они нас в темную камеру, чтобы наутро повесить. Только сначала хотели показать нам, как пустят ракету. Чтоб мы знали, что дрались и умерли напрасно.
— Но вы убежали, да?
— Точно. Мы убежали. Но совсем убегать нам было нельзя, ракета ведь столько людей поубивает, если стартует. Так что мы забрались на нее, и давай думать, как ее разломать, чтобы она не смогла взлететь и никого не убила. Пока думали, настало утро, нацисты смотрят — а мы ракету ломаем. Ну, они и запустили ее. Думали, пока она стартует, мы сами с нее свалимся. Не свалились. Летим и дальше ее ломаем на ходу.
— Ну что ж вы глупые такие! — Руби всплеснула руками. — Если она упадет, вы же погибнете!
— Иногда, Руби, это единственный вариант. Иногда… просто не продают обратных билетов. В общем, сумели мы разломать ее так, чтоб она никуда больше не полетела, взорвалась в воздухе. Тут я соскользнул и упал с нее. А Баки спрыгнуть не успел. Погиб. Взорвался.
Он выдернул из блокнота лист и протянул девочке. Та взяла. Пальчики казались хрупкими, как палочки корицы. На бумагу упала и расплылась прозрачная капля.
— Я упал в воду, — смог сказать Стив. — И замерз почти на двадцать лет. В Северном море чертовски холодная вода.
Руби шмыгнула носом и посмотрела с укоризной.
— Ты сказал плохое слово. На букву «Ч».
 — Я? А, точно, — Стив почесал затылок. — Не говори папе и маме, ладно?
Руби кивнула. Баки в ее руке тоже кивнул.
— Руби, знаешь… а ведь мне нужен новый напарник. Хочешь им стать?
— По правде?
— Правдее не бывает.
— Но я же… чёрная. И девочка.
Стив протянул ей руку.
— Значит, ты будешь первая чёрная девочка-напарник Капитана Америки.
— Ух ты!
— Задание прямо сегодня, — Стив поднялся. — Сейчас. Ты готова или нет?
Руби вытянулась, стоя на кровати по стойке «смирно».
— Сэр, да, сэр!
— Не тянись так, мы же не в армии. Мы просто супергерои. Напарник Руби Рэйли, слушай задание: сопроводить пятерых школьников в Центральную школу города Мэйкомб, округ Мэйкомб, штат Алабама. Имена: Саймон Бейтс, Элизабет Форд, Уильям Т. Дженкинс, Рэйчел Монтеро, Мозес Найт. Дождаться окончания уроков, сопроводить школьников обратно. Задание ясно?
— Так точно, сэр!
— Выполнять.
Руби опустила плечи и повесила нос.
— Думаешь, я совсем глупая, да? Думаешь, я не поняла, что ты просто хочешь заманить меня в школу?
— Руби, — Стив взял ее за руки и сжал осторожно, но крепко, не давая высвободиться. — Ты умная девочка, но не подумала, что сказать. Это мое задание, мне поручил его сам Президент, и оно очень важно для страны. От меня… то есть, от нас с тобой, напарник, зависит, какой эта страна будет завтра. Будет ли она и дальше превращаться в страну Красного Черепа, где можно унижать и убивать тех, у кого другой цвет кожи. Или будет страной свободных и гордых людей, чёрных и белых, жёлтых и красных. Если бы Баки выжил, он шел бы сейчас рядом со мной. Но он погиб, и я прошу тебя пойти со мной рядом. Это так же опасно, как пролезть на вражескую базу — вспомни, что нам кричали вчера. Но нам нельзя отступать. Ты со мной, Руби?
Девочка медленно кивнула, и Стив разжал ладони.
Руби расстегнула свой школьный ранец и положила туда портрет Баки.
— Ты дашь подержать свой щит?
— А ты дашь подержать ранец?
Руби сверкнула щербатой улыбкой.
— Так точно, сэр!
***
— Черномазые! Черномазые идут!
— Убирайтесь в задницу, чёрные крысы! Это школа для белых!
Т-бум! В щит влепилось тухлое яйцо, пополз запашок, словно кто-то испортил воздух.
— Спокойно, напарник, — Стив поймал щитом еще один снаряд, брошенный из толпы. Кажется, вареную картошку.
— Зачем вам учиться?! — завизжала в лицо одной из старших девочек тетка в домашнем халате и тапках. — Зачем шлюхам ходить в школу?! Чтобы совращать наших белых мальчиков?
Стив осторожно, но твердо отстранил ее рукой.
— Позор! — заорала она, брызнув слюной уже ему в лицо. — И ты называешь себя Капитаном Америкой?! Капитан Африка вот ты кто такой! Любитель чернозадых!
— Боже, — проговорил себе под нос Старк. — Средний коэффициент интеллекта в этом городе равен среднегодовой температуре на острове Шпицберген. Без обид, детишки, но даже наше с Бэннером присутствие подняло его где-то на три пункта.
Мозес Найт, чёрный полноватый парнишка в очках, засмеялся его шутке. Несмотря на негероическую внешность, самообладание у него было что надо.
— Позор! Позор! Позор! — подхватила группа, видимо, прихожан какой-то местной церкви. Во всяком случае, с группой был священник, держащий плакат: «Интеграция — нравственный грех! Ездра 10:10» Он хотя бы не орал.
— Мы не хотим учиться с чёрными! — группу обогнала стайка школьников. — Эта школа для людей, а не для обезьян!
— Тогда возвращайтесь в свои клетки, — не удержался Старк.
— Железный человек, — одернул Тор. — Негоже вступать в перебранку с чернью.
На счастье мэйкомбцев, Тор был сейчас в образе доктора Блэйка. На счастье Мстителей, добрые граждане Мэйкомба об этом не знали. Широкоплечий белокурый Блэйк издевался над ними уже одним своим видом: ну-ка, ну-ка, расскажите-ка мне, пивные животики и тараканьи усики, о превосходстве белой расы. Я вас внимательно слушаю.
— Линчевать! Линчевать их! — орали время от времени, но никто из толпы не решался от слов перейти к делу. Четверо Мстителей с повязками заместителей шерифа выглядели достаточно грозно. Стив ободряюще улыбнулся Руби. Еще шаг. Еще два и три. Вот оно, школьное крыльцо, совсем близко.
Крыльцо оккупировали дамы с плакатом «Равные, но разделенные! Мы против интеграции».
— Леди, — сказал Стив. — Вы нарушаете конституционные права этих школьников. Прошу вас, посторонитесь.
— Это наши конституционные права нарушены! — дама в зеленой шляпке была, по-видимому, главой этой компании.
— Какие именно?
— Мой ребенок имеет право находиться среди расово близких ему детей.
— Не припомню, чтобы я преграждал вашему ребенку вход в эту школу, мэм. Поправка Четырнадцать действует на всей территории страны. Или вы полагаете Алабаму исключительным штатом?
— Вы прекрасно понимаете, о чем я.
— Да. Интересно, понимаете ли вы, о чем я? Подвиньтесь. Или вас подвинут.
Она надменно подняла подбородок.
— Если вы угрожаете даме, вы не джентльмен.
— Мы все здесь джентльмены. Кроме Халка.
Дама отступила.
Стив провел Руби в вестибюль школы и только там отпустил ее руку.
Только сейчас он почувствовал, как вспотел на этом чертовом южном солнце.
— Ну что, напарник. На сегодня половина задания выполнена. Жду тебя здесь после занятий для завершения миссии.
— Есть, сэр! — Руби встала в шеренгу второклассников и пошла за учительницей.
— Сегодня вроде полегче, чем вчера, — проговорил Блейк, когда школьники разошлись по классам.
— Они устают, — сказал Бэннер. — Никто не может биться в истерике целыми сутками. И в толпе много иногородних, у которых скоро закончатся деньги и они вернутся домой.
— Надеюсь, — сказал Старк, откинув забрало. — У меня, знаете ли, бизнес, он не стоит на месте. Если миссия затянется…
— То мы справимся, — Стив пожал стальное запястье. — Можешь вернуться в Нью-Йорк, если хочешь.
— Пошел ты, — Старк закрыл забрало. Снова открыл. — Но если я сварюсь в этой жестянке, счет за похороны пришлю тебе. Бэннер, как вам удается не менять окраску при виде этакой толпы идиотов?
— О, я привык к виду толпы вооруженных идиотов, — усмехнулся Брюс.
— Долго ли до этого… — проворчал Блэйк.
Договорились, что Стив подежурит на крыльце, пока остальные отдохнут и выпьют кофе. Потом его сменит Старк, Старка — Блэйк, Блэйка — Бэннер, ну, а потом детей нужно будет вести по домам.
Стив вышел на крыльцо. Высокое, из красного кирпича, как и вся школа — прекрасное современное здание, достойное стремительно развивающегося промышленного центра.
Толпа никуда не разошлась. Только дамский комитет убрался с крыльца за забор, но так и стоял там с развернутым плакатом. При появлении Стива несколько человек засвистели и заулюлюкали, но, никем не поддержанные, быстро смолкли.
Что-то новенькое. Вчера они горланили неустанно. Он пытался говорить, но это было все равно, что толкать речи перед собачьим вольером.
Как же так вышло, Баки? Как случилось, что мы превратились вот в это? О, Господи, нет. Ни во что мы не превращались, мы всегда были вот этим — просто сейчас, когда русские полетели в космос, а мы рвемся за ними, эти пещерные атавизмы начали выглядеть особенно дико. Они здесь, на Юге, больше не могут делать вид, что чёрные — это уютные домашние зверушки. А мы там, на Севере, больше не можем делать вид, что здесь все в порядке. Здесь всегда был гнойный нарыв, оставшийся после Гражданской. Как недочищенная рана с глубоко загнанным абсцессом. А сейчас прорвало и потекло, и бесполезно отворачиваться и зажимать нос, потому что болит нестерпимо…
Сквозь толпу прошел хорошо, но старомодно одетый мужчина приятной наружности. Похожий на Грегори Пека, только лет на двадцать старше.
Это что-то новенькое.
Поднявшись на крыльцо, мужчина протянул руку. Стив пока никаких гадостей от него не видел, так что руку пожал.
— Аттикус Финч, адвокат.
Что-то щелкнуло и зажужжало в голове, в районе затылка. Что-то связанное с именем «Аттикус Финч». Не самое обычное из имен, раз адвокат — значит, судебный процесс. Раз судебный процесс — значит, газеты, нью-йоркеру Стиву Роджерсу неоткуда было узнавать о делах Юга, кроме газет…
— Стив Роджерс, художник на фрилансе.
— Ого, — мистер Финч сбил шляпу на затылок и щедро улыбнулся. — Не слышал о картинах Капитана Америки.
— История моей жизни: я не хочу продавать картины Капитана Америки, а люди не хотят покупать картины Стивена Роджерса. Перебиваюсь рекламой. Пока в этой стране хоть что-то продают, я не голодаю.
Аттикус Финч сдержанно и искренне засмеялся. Он нравился Стиву. Первый белый человек в этом городе, который ему нравился. Что-то такое в нем было.
— Вряд ли вы прошли через эту толпу, чтобы обсуждать мои профессиональные неудачи, мистер Финч. Или просто потрепаться с Капитаном Америкой в промежутке между двумя гнилыми помидорами.
Финч вздохнул, облокотился на перила. Стив почти машинально принял ту же позу.
— Мистер Роджерс, можно я воспользуюсь привилегией возраста и буду называть вас просто Стив? А вы воспользуетесь привилегией старшего по званию и будете называть меня просто Аттикус?
— Почему нет.
— Спасибо. Разговор предстоит нелегкий, Стив. Я прошу меня простить, но… я представляю совет граждан Мэйкомба.
Ага. Вот оно. Мэйкомб решил поговорить не плевками и пинками, а голосом разума. Не прошло и трех дней.
— А надо ли их представлять, мистер Финч? Аттикус? По-моему, они пришли сюда все, и сами себя прекрасно представляют.
— Не все.
— Да, точно. Чёрных не видно. Кроме тех детишек, которых нам приходится охранять.
Аттикус снял очки, протер безукоризненно чистым носовым платком, снова надел.
— Стив, я понимаю, что Мэйкомб повернулся к вам не самой приятной стороной, но поверьте: не все здесь линчеватели.
При слове «линчеватели» жужжание в голове прекратилось, контакты сошлись, лампочка в голове вспыхнула и осветила нужный уголок памяти: тридцать пятый год, Мэйкомб, штат Алабама, дело чернокожего Тома Робинсона, обвиненного в изнасиловании белой девушки.
— Вы-то уж точно нет, — улыбнулся он.
Интересно, где остальные девять праведников, из-за которых на Мэйкомб еще не пролился дождь из серы?
Аттикус Финч ответил на его улыбку очень печальным взглядом.
— Определенно нет, — сказал он. — Но вы, кажется, неправильно поняли меня, Стив. Я пришел не поддержать вас и этих детей. Я пришел просить вас, Мстителей, уйти и оставить их в покое.
Это было как удар под дых. Неужели и этот человек…?
— Почему? — спросил он в бесконечной тоске.
— Вы сами знаете, почему. Сами понимаете в глубине души. Вы делаете хуже. Всему городу, и этим бедным детям в том числе.
Это было не просто как удар под дых. Это было как удар ножа с доворотом.
— Давайте сыграем в бинго, — сказал он. — Я буду угадывать, что вы собираетесь сказать мне. А вы, если я угадаю, скажете «Бинго».
— Идет.
Стив отогнул большой палец.
— Решение Верховного суда по делу Брауна противоречит Десятой поправке к Конституции США.
— Бинго.
Стив отогнул указательный.
— Мы, четверо северян, ни черта не смыслим в южной специфике, южном характере и южном всем остальном. Мы неспособны влезть в шкуру южанина и походить в ней.
Финч слегка приподнял брови над очками.
— Я бы сформулировал иначе, но… бинго.
— Пока мы не влезли в это дело вместе с НАСПЦН, в Мэйкомбе все было хорошо между чёрными и белыми. Ну, иногда случались всякие мелкие неприятности, — Стив просто не смог удержаться. — Чёрных парней обвиняли в изнасиловании белых женщин, угрожали их адвокатам и детишкам адвокатов. Но в целом-то всё было нормально.
Аттикус прищурился. Стив заметил, что линза на его очках слева гораздо мощнее той, что справа.
— Промах, капитан. Я не считаю, что все было хорошо.
— Но мы делаем хуже.
— Бинго.
Стив отогнул средний палец.
 — Чёрные не готовы к интеграции. Им не хватает образования, гражданской сознательности и прочих качеств, необходимых для того, чтобы стать полноценными гражданами.
— Бинго.
Безымянный.
— В некоторых округах вашего штата чёрные составляют большинство. Если чёрным разрешить избираться, они скоренько изберут своих, и тогда начнется Содом и Гоморра.
— Бинго.
Мизинец — и ладонь теперь полностью открыта.
— Где-то в глубине души мы лицемеры. Мы сами не хотим, чтобы разрушалась граница между чёрными и белыми. Мы сами готовы проломить голову негру, если он поцелует нашу дочь или сестру. И какое у нас право после этого лезть в вашу жизнь?
— Бинго, но только насчет права лезть в нашу жизнь. Я не думаю, что лично вы, Стив, лицемер. Может быть, сейчас вы искренне думаете, что спокойно отнесетесь к связи вашей дочери с чёрным… Пока дочь остается чисто гипотетической, об этом легко думать…
Стив пожал плечами. Его личная жизнь была в таком плачевном состоянии, что сердечные дела потенциальной дочери волновали его в последнюю очередь.
— У меня в отделении были чёрный, японец и еврей. Если бы у меня была сестра, и она закрутила с кем-то из них… я бы предупредил, что Гейб бабник, Коэн привык, что посуду всегда моет мама, а миссис Морита может нежно высосать мозг через уши. А в остальном её дело, с кем крутить.
Мистер Финч усмехнулся.
— У меня есть дочь. И она не приударит за чёрным парнем, хотя и полагает, будто не различает цветов. Вы с ней похожи. Молоды, красивы и полны стремления изменить мир.
Стив показал на очередную затею демонстрантов: символическую виселицу с повешенными на ней шестью чёрными куклами отчётливо детских пропорций.
— Скажите мне, что этот мир не нуждается в переменах. Посмотрите мне в глаза и скажите, Аттикус.
Финч вздохнул и качнул головой.
— Нуждается. И они происходят, Стив. Порой слишком быстро.
— Я оттаял три месяца назад, толком даже к телевизору пока не привык. Мне трудно судить о скорости перемен.
— Тогда поверьте мне на слово: она слишком велика. Мэйкомб вырос вдвое за последние десять лет, и это еще не считая пригородов. Когда-то я знал всех взрослых жителей города. Я не скажу, что мог остановить толпу линчевателей взглядом, но то, что я знал по именам всех, а Джин-Луиза некоторых, сдерживало страсти. Сейчас я знаю едва ли десятую часть собравшихся там, и те, кого я знаю, в общем-то, неплохие люди. Просто…
— Просто они привыкли к мысли, что чёрные не совсем люди.
— Да. И что вы предлагаете, бить их щитом по головам, пока до них не дойдет?
Стив оскалился.
— У меня приказ бить исключительно в ответ на прямое насилие. Не волнуйтесь. Я в четверть силы. Никого не убью.
— И поручитесь за друга-полубога и друга-получудовище?
— Я бы на вашем месте опасался Железного Человека. У этого парня лютая аллергия на тупость, а он еще вчера получил сверхдозу.
— Тупость не лечится кулаками.
— Да, она лечится вот в этих больницах, — Стив показал большим пальцем за спину, на вход в школу. — Пока малышка Руби доучится до выпускного, ее одноклассникам войдет в головы мысль, что чёрные не кусаются.
— Пока малышка Руби дойдёт до выпускного, у неё будет нервный срыв. Вы готовы отстаивать свои идеалы такой ценой?
Стива уже мутило. Он надеялся, что от жары.
— Мистер Финч, для меня война закончилась полгода назад. Я каждый день вспоминаю, как умер мой друг, ровесник этим ребятам, Найту и Монтеро. Да, я винил подчас родное командование, которое решило, что это хорошая идея — наладить шестнадцатилетнего мальчика мне в напарники. Но я прекрасно понимал, что главная вина в его смерти — на нацистах. Вам ваше южное солнце так голову напекло, что вы не видите своей вины? Это же вы делаете жизнь Руби невыносимой. Ее сограждане, не кто-нибудь, вчера и сегодня вопили ей в лицо такое, что у меня, боевого офицера, уши вяли. А вы, умные и благонамеренные граждане Мэйкомба, молчали. А виноват в этом, значит, я, потому что отстаиваю свои идеалы? Очнитесь, сэр! Здесь нет идеалов, здесь есть дети, живые, из плоти и крови. Дети, которым угрожают насилием, пытками, виселицей просто за то, что они хотят пойти в школу!
Он орал, уже не сдерживаясь, орал безобразно, потому что это был единственный способ не заплакать от острой вины там, прямо под ребрами. Потому что он не смог отстоять Баки. Не смог затащить его за уши в школу, как собирался после войны. Этот долг лежал свинцом в груди, и Стив сомневался, сможет ли отквитать его, даже если отстоит этих шестерых ребят.
— Так для вас это личное, — спокойно сказал Финч, когда он проорался.
— Еще как, — выдохнул Стив.
— Вы понимаете, что эти люди, за забором, — они не нацисты?
— А кто они? Я второе утро подряд пытаюсь увидеть разницу. Может, вы мне ее покажете, мистер Финч?
Складки у рта Финча углубились и Стив понял, что ему тоже больно. Он тоже потерял кого-то.
— Они не хотят крови. Чтобы они там ни орали, какие бы чучела ни мастерили, крови они не хотят. Они ее боятся.
— В таком случае они до чертиков убедительно притворяются, что хотят ее.
Финч уже не смотрел на него. Смотрел на людей за забором.
— Я говорил с ними, — сказал он. — Говорил с ними каждый день. С теми, кого знаю, чье мнение много весит в Мэйкомбе. Говорил, что шестеро специально отобранных школьников не уронят образовательных стандартов. Что негритята сами не потянут нужный уровень и уйдут. Что массовые акции протеста, а тем более угрозы, приведут лишь к усилению давления…
— Вот почему я выиграл в свое бинго. И мэр, и шериф поют с вашего голоса.
— Да, Стив. Но они живые люди, а не марионетки. И там, за забором, тоже живые люди. Которым правительство наплевало в лицо. Фактически сказало им, что видит в них нацистов и поэтому присылает Капитана Америка с его сверкающим щитом.
— Вот эта виселица — верный знак того, что правительство ошибается.
— Она знак того, что оно торопится. Шаг за шагом, понемногу, мы приучили бы их к мысли, что это не метод. У нас в округе за последние десять лет не случилось ни одного линчевания, а теперь опять горят кресты на окраинах.
— Хорошо, сколько времени вам нужно? С пошаговым расчетом: вот в этом году мы поднимем столько-то чёрных на такую-то ступень, в следующем — столько-то на следующую… Десять, двадцать, тридцать лет — мне спешить некуда, я на пенсии. Просто назовите дату, когда вы готовы будете принять интеграцию. И я уберусь. Шестеро ребят — не проблема, отыщем им место в Нью-Йорке или Бостоне, а Мэйкомб оставим вам. Но в какой день, лето, месяц, час вы откроете для чёрных эту школу?
— Мне трудно сказать…
— Никогда. Вам трудно сказать, потому что это значит честно признать: никогда.
— «Никогда» слишком сильное слово. Я хотел сказать — не при моей жизни. Поскольку мне уже семьдесят два, это не так уж плохо звучит. Моисею понадобилось сорок лет, чтобы умерли все, кто помнил дом рабства.
— Это недопустимо много.
— Это лучше, чем новая гражданская война.
Стив запрокинул голову. Проклятое солнце…
— Вот уж чёрта с два. Никакой гражданской войны не будет.
— Надеюсь, капитан. Потому что если будет — кровь падет на вас.
Как будто мне впервой, подумал Стив.
Финч снял шляпу и несколько раз обмахнулся ею.
— Значит, мне не удалось вас убедить.
— Боюсь, вы только укрепили меня в намерении продолжать, сэр.
Финч печально кивнул и начал спускаться по ступенькам. На полпути обернулся.
— Скажите, а ваш приятель-громовержец может вызвать дождь? Было бы такое облегчение…
… Дождь получился на славу. Толпа разбежалась, воздух посвежел, и когда они вели школьников по домам, почти никто не попытался преградить путь. Стив нес Руби на плечах, а она держала на голове щит, и капли били в него тяжело, как пули.
***
Журналисты все-таки поймали Руби на выходе с кладбища. Что ж, она готовилась к этому.
— Когда я услышала про Акт… я не знала, одобрять его или нет. С одной стороны я всегда считала, что сажать людей без суда и следствия — это никуда не годная идея. С другой стороны — Стэмфорд… Но, когда я узнала, что Стив Роджерс не поддерживает Акт, у меня не осталось сомнений, поддерживаю я его или нет. Я знаю, каково это — когда тебя ненавидят и боятся лишь потому, что ты — другой. Я против Акта. Я против полицейского произвола. И я никогда не забуду тот день, когда Стив Роджерс дал мне свой щит, чтобы я могла быть храброй…