У смерти красные глаза

Любовь и вечность ничто, если мы одиноки. Вместе мы победим смерть, ибо каждый из нас в своей жизни может достичь Нирваны, показывая свою любовь. (Мистер Хутен и Леди Александра (Hooten & the Lady))

Чанёль почти уверен, что увидит нечто наподобие готического замка, где внутри всё обустроено в стиле графа Дракулы со стоящим в самом мрачном углу гробом и накрытыми или отсутствующими зеркалами. В реальности же всё оказывается иначе: это обычная двухкомнатная квартирка среднестатистического городского жителя, прибранная и выполненная в золотисто-оранжевых тонах. Бэкхён говорит, что любит солнце, но не может подолгу на нём находиться. Вампиры не сгорают, если солнечные лучи попадут на кожу, но и пользы от этого маловато: от долгого пребывания под дневным светилом вампиру становится дурно, он задыхается, словно человек после съеденной смертельной дозы шоколада, и способен действительно лишиться своей вечности. На глаза Чанёля попадается лежащая на кресле гитара. Он пытается себе представить, как Бэкхён возвращается по ночам домой и лениво перебирает струны, что-то тихо напевая себе под нос. От нарисованной воображением картины болезненно сдавливает грудь. Одиночество. Оно знакомо Чанёлю. И даже любимое занятие не помогает от него избавиться. Мы отдаём любовь делу, но то не отвечает тем же взамен. У него нет души, сочувствия и привязанностей. Новообращенный вампир подходит к окну и распахивает задёрнутые желтые шторы, бросая взгляд с четвёртого этажа высотного здания. А посмотреть было на что: на отражающееся на зеркальной глади реки Хан солнце, вращающееся колесо обозрения на той стороне берега, уже зажжённые в ожидании сумерек фонари на прибрежных аллеях. Бэкхён подходит к холодильнику, распечатывает свежий пакет с кровью и тянется к стеклянной дверце навесного шкафчика, беря с полки две красные кружки с белой выдавленной надписью известнейшего бренда кофе. В ней будет плескаться вовсе не этот ароматный напиток. Парень копошится у стола, после находит замершего у окна Чанёля. Залегшая на переносице складка свидетельствует о том, что он о чём-то сосредоточенно думает. Бэкхён зовёт его и радушно протягивает одну из кружек в своих руках. Мужчина принюхивается: внутри тёмная густая кровь. — Первая группа, — довольно тянет Бэкхён, — самая вкусная. Кадык приходит в движение с первыми расторопными глотками. Чанёль несдержанно мычит, прикрыв глаза, от наслаждения. Он распробовал на языке вкус крови. Кто бы мог подумать, что когда-нибудь его не будет воротить от её вида. — Осторожней, — призывает его улыбающийся Бэкхён, который с неким изяществом маленькими глоточками попивает из кружки алую жидкость. Но Чанёль сейчас ни на что не обращает внимания, его мир сократился до содержимого красной чашки. Он словно не пил ничего более приятного и сладкого. Это похоже на мёд, что медленно тёк по гортани вниз. Мужчина со стороны похож на изголодавшегося зверя. Это слегка настораживает Бэкхёна, но он вспоминает, каким был сам в далеком детстве, не научившись контролировать свою жажду крови. Чанёль — такой же ребёнок в вампирском понимании. Ему предстоит многому научиться. Когда Чанёль чувствует на языке кончик заостренного вампирского клыка, то это его отрезвляет. Он отстраняет от рта кружку и слизывает остатки крови на губах, замечая цепкий взгляд Бэкхёна. Мужчина переводит своё внимание на него, и парень тут же пытается сделать вид, будто до этого не пялился на его губы. Смущенным, он кажется Чанёлю прелестнее, и в грудной клетке отреагировавшего на этот застенчивый взгляд из-под пушистых длинных ресниц тела разливается тепло. Бэкхён нравится ему не так, как должен. И ему вовсе не неприятно думать о нём в новом свете, предполагать, каким окажется парнишка в постели. От этой мысли Чанёль сразу ощущает напряжение в паху. Его обращение изменило не только его тело, но и мировоззрение, подарив новый взгляд на окружающий мир и находящихся рядом людей и созданий. Теперь уже раздумья о сексе с Бэкхёном не казались такими противоестественными и ненормальными. Его красота завораживает. В его темных глазах можно утонуть. От тонких аристократичных пальцев сердце, кажется, способно вновь запуститься и бешено забиться. Его кожа словно покрыта золотой пыльцой, несмотря на то, насколько светла. Эти золотые пылинки переливаются на солнце, манят к себе прикоснуться. Чанёль не помнит, каким образом он оказывается рядом с Бэкхёном, ласково положив на его щеку руку и поглаживая большим пальцем слегка порозовевшую кожу. Его отрезвляет голос парня, зовущий по имени. — Прости, — сконфуженно отступает Чанёль и опускает взгляд на пустую кружку в левой руке. — Не извиняйся. Мне было приятно, хотя весьма неожиданно, — хмыкает Бэкхён и забирает из рук до сих пор боящегося посмотреть ему в глаза смущенного Чанёля. Чтобы как-то разрядить обстановку, парень предлагает Паку посмотреть его фотоальбом. И тот сразу же соглашается. Горит ночник, бросая тусклый свет на распахнутый фотоальбом. Здесь как черно-белые, так и цветные снимки. Бэкхён увлечённо рассказывает о своих родителях и запечатленных на камеру событиях. Странно, но Чанёль не видит ни одной фотографии, когда Бэкхён был учеником младших классов. Только фотографии младенца-Бэкхёна, а после — пустота на добрый десяток лет. Новая страница — и Бэкхён весь напрягается, плотно сжимая губы: на фотографии он в обнимку со своей старшей сестрой. Чанёль сразу это понял, как только увидел схожие черты лица, одинаковую форму губ, ушей. Только у девушки были собранные в хвост длинные бордовые волосы. — Мне очень жаль, Бэкхён. Твоя сестра этого не заслужила, — Чанёль повинуется мимолетному порыву и подбадривающе приобнимает сидящего рядом парня. — Я не знал, не был в курсе всего. Ты прав: монстры вовсе не те, кто ими кажутся. А те, кто ими являются в глубине души и тщательно это скрывают. Я понимал, что политики, бизнесмены — далеко не святоши, но даже не имел и малейшего понятия, чем они занимаются в своих домах. Насилие и унижения — привычны для моей работы. Но вот ритуальные убийства ни в чем неповинных, и плевать, что это вовсе не люди, — ужасает меня и коробит до глубины души. Они тоже имеют право на жизнь, никто не в праве ее отнимать ради подобного, ради личного благополучия, власти, богатства. — Я отомстил не только за нее, — Бэкхён плотнее прижимается к Чанёлю, подбирая под себя ноги и захлопывая фотоальбом, — но и за твоего отца. Он ведь был прокурором. Занимался делом о смерти журналистки. Узнал слишком многое, доказывающее причастность к махинациям Чхве Джухёна. Чанёль выпускает из рук фотоальбом и ошеломленно пялится на парня: — Откуда ты знал об этом? — он замечает, как прикусывает губу Бэкхён, и осознает, что тот явно сболтнул лишнего, отсюда на ум приходит догадка, — мы разве раньше встречались? — Да, Чанёль, — скрывать их знакомство Бэкхёну больше нет смысла, тот бы узнал в любом случае, спустя год, десятилетия, сотню лет — какая разница. Правду не скрыть. — Мы были совсем детьми, — продолжает рассказ юноша, — тогда еще не был принят закон о территориях. Мы вампиры жили рядом с людьми, но не имели права причинить им вред. Я играл на лужайке, собирал железную модель машинки, когда ты подошел и присел рядом, спрашивая, как мне удается все это собрать. Тебе было пять. Мне же — три года от роду. Я ещё не достиг зрелости, поэтому с возрастом менялся. На тот момент я выглядел на десять. Вампиры взрослеют быстрее, нежели люди. Когда мы достигаем половозрелого возраста, то старимся медленнее. — Значит, вы тоже способны умереть от старости? — удивленно приподнимает брови Чанёль. — Нет, мы стареем до определённого возраста, после процесс останавливается. Например, годы перестали влиять на мою мать, когда она родила меня. Бэкхён вспоминает, какой красивой у него была мама, как дарила каждый раз перед сном наполненный нежности поцелуй, как пела колыбельные, как смеялась звонким колокольчиком, когда Бэкхён учудил что-то глупое. Он лишился её в два года, когда люди испугались живущих с ними по соседству существ и, решив, что те опасны, объявили на них «Охоту». Это были поистине судные ночи для семейства Бён, после которых выжил лишь Бэкхён с сестрой. — Вампиры могут рожать? — ещё одно открытие для мужчины, кажущееся небылицей. — Да, испив настой жрецов Востока. Он очень редкий и дорогой. У моей семьи таких было пять флаконов. Как я и говорил, наш род очень древний, отсюда мы знакомы и породнились с жрецами, — Бэкхён играется с «собачкой» молнии на расстегнутой куртке Чанёля. Тот косится на пальцы парня, но не убирает их. Есть в этом жесте нечто трогательное. Такой Бэкхён ему нравится всё больше. — Понятно. Но почему я не помню тебя? Ведь мы были соседями, друзьями. — А ещё ты одел мне на безымянный палец колесико от машинки и пообещал жениться, — прыснул Бэкхён. — Чего не помню, того не было, — начинает ёрзать на диване Чанёль. Хотя Бэкхён очень миловиден, неудивительно, что тогда он принял его за девочку. — Ты жесток, — Бэкхён перестаёт мучить в руке замок и шуточно бьет кулаком в грудь, показывая свою обиду. — Почему же? — напрягается Чанёль. — Совершенно не думаешь о чувствах других, — горько подмечает Бэкхён и пытается отстраниться, но Чанёль не даёт, оборачивая руку вокруг пояса и притягивая вновь слишком близко: выдыхаемые им слова ласкают кожу на виске. — А вампиры разве могут чувствовать? — Все, что живо, двигается, говорит, мыслит — способно чувствовать, любить в том числе, — глаза Бэкхёна устремлены вниз, но Чанёль видит, насколько смущают парня эти разговоры: покрасневшие кончики ушей и легкий румянец на щеках тому подтверждение, — ты же тоже сейчас один из нас и должен понимать, что мы умеем чувствовать. Или же ты так и остался черствым чурбаном, не замечающим то, как в тебя влюблены? Последние слова Бэкхён произносит надрывно на повышенной ноте. — Я парень, — вздыхает Пак. Почему юноша так всё усложняет? И отчего эти слова дались Чанёлю с таким трудом, будто он вовсе не хотел их произносить, будто это вовсе не играло никакой роли? — И что? Тебя тогда никто палками не подгонял сесть рядом со мной и помогать собирать машинку. Твои родители старались оградить тебя от нашей семьи, но ты все равно подошел. А еще сам же поцел—… Зачем ты дал мне надежду, а потом забрал её? — Бэкхён вновь пытается избавиться от ощущения близости Чанёля, но в итоге оказывается лежащим поверх мужчины, который вплетает одну руку в его волосы и заставляет заглянуть себе в глаза. — Почему ты ушел? Я совершенно ничего не помню. — После того, как закон вступил в силу, нам с сестрой нужно было переехать, — Бэкхён млеет от нерасторопных массирующих движений пальцев в его волосах и покрывается от этого мурашками, — твои родители, кстати, приняли ее за мою мать. Сотрудникам БМР пришлось подчистить тебе память, все воспоминания обо мне. Чанёль знал Бэкхёна. Тут же пазлы головоломки встают на свои места. Вот он — потерянный десятками лет назад фрагмент, который Пак так долго искал и пытался вспомнить. Бэкхён же не забыл его, не оставил. Продолжал находиться рядом, защищать. Вспомнить хотя бы то, что он отомстил убийцам его отца. Неужели, Бэкхён действительно влюблён в него? И куда Чанёлю деть это чувство радости, что он ощущает, поняв, насколько сильно в него влюблён этот молодой человек. Теперь он вряд ли скажет: «Я парень, поэтому никогда не начну отношения с другим мужчиной». — Это правда? — Что именно? — Бэкхён смотрит на приоткрывающийся рот мужчины и на пару секунд зависает. Хлопая ресницами. — Что я тебя поцеловал? — Откуда ты?.. — тут же Бэкхён задыхается от возмущения, а его взгляд взволнованно бегает по горловине футболки, крепкой напряженной шее и широкому размаху плеч Чанёля. — Так правда, значит? — не унимается тот и дергает Бэкхёна за волосы, приказывая посмотреть ему в глаза. Юноша шипит, но подчиняется. Их взгляды встречаются, и мужчина уже жалеет о содеянном, потому что теряется в темных радужках вампира. Тот нервно облизывает кончиком языка верхний ряд зубов, проглатывает слюну и отвечает: — Тебе было четырнадцать лет. Пора, когда всем хотелось заиметь подружку. И ты не был исключением. Не забуду, как ты мялся в моей комнате и просил об одолжении. Не представляешь, насколько больно было слышать от тебя просьбу потренироваться с поцелуями, чтобы после сосаться с какой-нибудь старшеклассницей на последнем ряду в кинотеатре или же в школьном туалете. — Так вот почему тогда у тебя глаза были на мокром месте? — задумчиво выдает Чанёль, когда перед глазами видит еще не совсем четкую картину выпроваживающего его парня подросткового возраста с металлической невидимкой на чёлке и тусклым взглядом. — Кажется, после обращения твои воспоминания возвращаются, — звучит как-то чересчур печально голос Бэкхёна. «Как много ты вспомнишь, Чанёль? И вспомнишь ли то, как я смотрел на тебя, но ты был слеп для понимания моих чувств к тебе». Парень мнётся и пожёвывает губу. Он до сих пор ощущает приятную тяжесть чужого тела. Для вампира шестьдесят-семьдесят килограмм сродни пушинке. Но Бэкхён сам хочет чувствовать это давление. Его руки перестают цепляться за плечи Пака и падают по обе стороны от бёдер. Бэкхён сам привёл Чанёля к себе. Думал ли он тогда, что так скоро они окажутся лежащими на его диване. Конечно, парень мечтал немного об иных событиях на нём. Ему неуютно обнажать душу перед Чанёлем, ведь с его стороны не избежать насмешек. Он уже не находится в восторге от чувств вампира к нему. — Бэкхёна, давай попробуем? — Чанёль опускает взгляд на рот юноши. — Что? — Я поцелую тебя. — Издеваешься? — встрепенулся парень. Он с удвоенной силой, пребывая в возмущении и не меньшем замешательстве, пытается выбраться из-под тела Чанёля, но тот продолжает крепко удерживать его. — Нет. Я просто хочу понять, — произносит Пак в приоткрытые губы и тут же целует их, чувствуя, как дергается от неожиданности под ним вампир. Сначала это достаточно невинный, даже целомудренный поцелуй: легкое давление на губы. Пока чужой язык не проскальзывает внутрь. И тут же от нежности не остаётся и следа. Чанёль измывается над тонкими губами Бэкхёна, отчего те становятся ещё более красными и припухшими. Бён протестующе мычит в губы, при этом неистово отвечает. Он растерян, не понимает, как следует себя вести. Вроде бы, он совсем недавно сам хотел именно этого, но при этом паникует, зная, по какой причине Чанёль его сейчас целует. Ведь после мужчина может сказать, что ошибся, что этот поцелуй не всколыхнул ничего внутри него, что ему вовсе не нравятся эти ощущения, как и угловатое юношеское тело, которое ощупывали расторопные руки. Запыхавшийся Чанёль отстраняется. Ему не нужен воздух для того, чтобы существовать. Но все его тело будто горит изнутри. Так было при его обращении. Но сейчас всё немного иначе: его приводят в восторг эти неизвестные ощущения. И его слова подтверждает весьма красноречивый стояк, который Бэкхён, кажется, не замечает. С приоткрытым ртом, густо краснеющий, он только хлопает глазами. — И, понял? — гулко сглатывает парень. — Да, — губы Чанёля изгибаются в улыбке, — знаешь, я тогда тебе не сказал одной вещи: целоваться с тобой куда приятнее, нежели с Гюрой. — Что? — вновь повторяется Бэкхён. Похоже, он потерял связность речи, так как в очередной раз не может произнести ничего внятного. — И куда делась вся твоя уверенность и холодность, Бэкхён? — Чанёль мажет рукой по щеке юноши. — Повтори, — отзывается тот. — Кажется, у меня слуховой глюк. — Господи, ты неисправим, — мотает головой Чанёль и притягивает парня ближе, втягивая в новый поцелуй. Так намного понятливее, чем сотни слов. Но вскоре поцелуй разрывается столь же неожиданно, как и начинается из-за давящих на грудь ладоней Бэкхёна. — В чём дело? — хмурится Чанёль, продолжая осыпать поцелуями светлую кожу шеи. — Давай прекратим, пока не поздно, хотя уже поздно, — Бэкхён мычит, чувствуя, как его стояк трется о бедро мужчины. — Я возбудился. — И? Есть проблемы? — Чанёль приподнимается на локтях и смотрит полными темного желания глазами на пытающегося прикрыть своё возбуждение парня. — Например один гомофоб, у которого нулевой опыт, — изрекает Бэкхён и сразу охает, когда его руку перехватывает Чанёль и тянет наверх, прижимая к обивке дивана над головой, подстраховавшись, вместе с другой кистью. — Я не гомофоб, Бэкхён. Иначе не стал бы сосаться с парнем. — Отпусти меня, — настаивает на своём Бэкхён и елозит задницей по дивану, пытаясь ускользнуть от контакта своей эрекции с кажущимся раскаленным телом Чанёля. Позорно возбудиться до такой степени от парочки горячих поцелуев. — Зачем? — Чанёль перехватывает ноги юноши под коленями и, раздвигая, приподнимает так, что их возбуждения потёрлись друг о друга. — Разве ты не сказал, что хочешь меня? Бэкхён пытается подавить рвущийся на свободу стон потому, что практически готов кончить только от этого дразнящего прикосновения. — Ты решил меня сегодня точно довести до смерти, да? Если мое лицо ещё не горит от стыда, то это не означает, что твои слова меня не смущают. — Вот это да, мне удалось смутить саму невозмутимость, Бён Бэкхёна! — откровенно смеётся Чанёль, опускаясь, целуя и скользя по шее языком. На ней остаётся влажная дорожка, которую Чанёля так и подмывает слизать. Он не ощущает пульса, но при этом его сводит с ума сладкий притягательный запах. И он не прочь вкусить этот лакомый кусочек. И пора бы ему его распаковать. — Прекращай! — давится смехом Бэкхён, когда его ребра щекочут. Он взвизгивает, когда с него стягивают рубашку. — Чан, что ты делаешь? — Бэкхён прослеживает за тем, как на его брошенную на пол вещь летит кожаная куртка Пака. — Неужели не видно? Раздеваю тебя! — облизывается в предвкушении Чанёль и возится с поясом на брюках юноши. — Может, повременим? — Бэкхён наблюдает за этим делом, даже не замечает, что его запястья свободны и вполне можно опустить руки или же прикоснуться ими к подтянутому телу мужчины. — Ну, подрочим и всё? Чанёль берёт юношу за подбородок и, не соглашаясь, мотает головой. Он демонстрирует клыки и горящий взгляд красных глаз, а острый коготок на большом пальце впивается в нежную кожу губы. Бэкхён морщится, ощутив влажность на нижней губе. По неосторожности Чанёль нечаянно протыкает плоть, и из небольшой ранки течет кровь. Он поспешно слизывает её языком, подмечая, что от этого Бэкхён становится ещё более твёрдым и быстро затыкается, не смея возразить. — Бэкхён, неси ответственность. Ты сделал меня вампиром, твой запах сносит мне крышу, а подрагивающее от прикосновений тело заставляет желать тебя ещё больше. Хочу лучше понять себя. Это ново, но мне это по нраву. — Больше похоже на слишком прекрасный сон, — не может поверить Бэкхён. — Вампиры не видят снов, Чанёль. Редко, кому удавалось уловить хотя бы смутный яркий образ. Они — создания тьмы, и она живёт даже во снах. — Давай после проверим, а пока что будь хорошим мальчиком и помолчи, — просит его Пак и покрывает тело новыми поцелуями, параллельно вытягивая ноги Бэкхёна из узких штанин. Юноша продолжает вести себя скованно. А раньше он гордо задирал голову и отпускал пошлые намёки в сторону Чанёля. Что случилось? Бэкхён просто не знает, как себя вести с тем, кого любил долгие годы. Страшно сделать что-то не так, получив укор или насмехательство в ответ. Его руки автоматически тянутся к паху. Чанёль не должен видеть, насколько он возбуждён. Но мужчина только недовольно цыкает и перехватывает тонкие запястья. — Дай взглянуть. Тебе нечего стыдиться. Бэкхён отворачивается и смущенно закрывает глаза. Он сжимает кулаки, когда пальцы Чанёля скользят по стволу, обхватывая у основания. — Такой твёрдый, — пораженно шепчет мужчина. Плоть парня уже встала по стойке смирно, а кончик эрекции блестел от капелек смазки, которые Чанёль стёр большим пальцем. Ему нравится это ощущение от контакта с бархатистой головкой, хотя ранее он никогда не трогал чужого мужского хозяйства. Бэкхён тихо скулит и вновь ёрзает попой по гладкой поверхности дивана. Слава богу, что он приобрел в своё время широкую модель, на которой можно было бы удобно развалиться при просмотре телевизора или же рубясь с Лу Ханем в приставку. Бёдра приподнимаются навстречу нерасторопным скольжениям по стволу. — Прости, но пока на отсос я морально не готов, — Чанёль оставляет поцелуй на внутренней стороне бедра. — Не извиняйся. Ты и так меня удивил. Куда больше, — признаётся Бэкхён. Его пальцы спускаются по безволосой груди вниз к пупку, где уже начинается тонкая дорожка из паховых волосков. Чанёль утробно стонет, когда те охватывают его плоть. Дразнится, паршивец. — И кстати, — красные глаза Бэкхёна лукаво блестят, — я-то готов, — он дёргается и ловко переворачивает их местами. Вампир облизывается, навострив белоснежные клыки, но Чанёль не чувствует и капли страха, наоборот. Возбуждение ещё больше охватывает его и отнюдь не хочет спадать, и вот такой Бэкхён, со спущенными штанами, греховно облизывающий тонкие красные губы — его катализатор необдуманных поступков, настолько необдуманных, что Чанёль, не следя за языком, выдаёт: — Хочу тебя, всего. — Поболтаешь потом, — Бэкхён, воспользовавшись силой, быстро сдёрнул всю оставшуюся одежду с Чанёля, — когда я закончу. Он сползает ещё ниже и нежно целует твёрдые кубики пресса, обводит рельефную форму языком и влажно чмокает в пупок. От такого Чанёль рычит и, сильнее сжав боковину дивана над головой, попросту ломает его. Дерево трещит с характерным звуом. Бэкхён смеётся и специально на пробу скользит языком ещё ниже, к лобку, утыкается носом в кудрявые волоски и вдыхает мускусный запах страсти своего партнёра. Пожалуй, стоит побыстрее рассказать Чанёлю о том, что вампиры моногамны, и вместе они очень надолго. Хотя, судя по стонам над головой, и руке, что с силой сжимает его затылок, приказывая не останавливаться, не пока Бён скользит языком по всей длине ствола, Паку такая перспектива вполне устраивает. Бэкхён спускается дальше и, сжав отяжелевшие яички, пробежался языком по мошонке. — Вкусный человечек, — хихикает он, плотоядно зарычав в шутку, поднимается выше и цапает Чанёль за шею, — съем, — тянет он гласную, поднимаясь поцелуями-укусами к губам. — Уже вампир, — поправляет его Чанёль и подаётся навстречу сладким губам. — И ты не менее сладкий, а теперь иди сюда. Он тянет любовника ближе к себе и располагает их так, чтобы иметь доступ ко всем стратегически важным местечкам на теле Бэкхёна. Чанёль пьянеет от происходящего: от хриплых голосов, страстных поцелуев, податливого тела партнёра; если вампиры хладнокровные, то почему же они горят, касаясь друг друга, почему у него создаётся впечатление, что их сердца бьются в один такт? Мужчина решает, что оставит свои размышления на потом. Пока что стоит сосредоточиться на Бэкхёне, тяжело дышащем ему в ухо и трущемся своим возбуждённым членом о его бедро. В итоге они меняются местами, и Бэкхён снова подмят под Чанёля, стыдливо пыхтя. Пак приподнимает его ноги, отрывая задницей от многострадального дивана и кусает в ягодицу, слушая в ответ возмущенные бурчания вампира. Зафиксировав Бэкхёна в очень смущающей позе, Чанёль гладит складки прохода, сплевывает на поджавшийся сфинктер и осторожно проникает на две фаланги указательным пальцем внутрь. Бережно ощупывает мягкие горячие стенки. И от этого он отказывался? Чёрт, он точно кретин! С Бэкхёном Чанёль готов пробовать всё, что казалось ему ранее невозможным и неприятным. Например, опустить лицо и обвести по кругу тугой анус. Бэкхён дергается и давит пяткой на плечо мужчины, пытаясь остановить. — Погоди, не надо, — то, как его тело честно отзывается на эту будоражащую разум ласку — не скрыть. Чанёль вновь бросает взгляд на вампира. Его волосы находятся в беспорядке, некоторые пряди до сих пор склеены стойким лаком, тело взмокло и раскраснелось. Темные соски стали твердыми и более темными, выделяясь на светлой коже. Бэкхён восхитителен, и Чанёль не может не сообщить об этом вампиру, понимая, что тому точно будет приятно это услышать. — Ты говоришь, что я красив. Но посмотри на себя. Господи, ты же маленький обольститель! — Это все моя вампирская сущность. Потерпи, скоро и к тебе начнут липнуть всякие людишки. Но я не позволю, ты мой, — отвечает Бэкхён и тут же давится очередным стоном, потому что язык Чанёля начинает творить с ним нечто невообразимое. — Ты точно никогда этого не делал с парнями? — Бэкхёну Чанёль кажется опытным, а не тем, кто минутами ранее утверждал, что с другими мужчинами никогда не занимался сексом. — А что на счет тебя? Ты был до этого с мужчинами. — А ты с женщинами. Всё честно и справедливо, — подмечает Бэкхён. — Ты отдавался им, — ревностно рычит и скалится Чанёль, переставая растягивать парня языком и пальцами. — Я посмотрю на тебя тридцатого апреля, — шипит недовольно в ответ юноша. — Погоди, это не вальпургиева ночь? — задумчиво смотрит на него мужчина. — Да, — соглашается вампир. — В этот день мы отчасти теряем контроль над своей энергией, запечатленной внутри. Она заставляет нас плавиться, изнывать от жары и желания. Только секс дает разрядку и способен подавить горячку. — Значит, с тридцатого апреля по первое мая нам следует запереться в квартире, — ощущения движущихся внутри Бёна пальцев возвращаются. Раздается звонкий чмок — Чанёль целует парня в щеку и улыбается мысли, что же его будет ожидать в этот день. И сколько мебели они ещё переломают, если в обычный для вампиров день успели поломать диван. — Ты всегда был чрезвычайно смышленым, Чанёль. За это я тебя и полюбил, — Бэкхён прикрывает руками лицо, понимая, что только что сморозил. — Прекрати, Бэкхён не стыдись этого. Нет ничего постыдного в том, чтобы испытывать любовь, — Чанёль осторожно и нежно гладит его по бедру. — Я вампир, со мной не должно было произойти подобного, — все еще смущается открыть лицо Бэкхён. — Бэк, я тоже сейчас вампир, но мы собираемся заняться любовью на твоём чрезвычайно удобном диванчике. Так что перестань мучить себя и подумай лучше о том, где сейчас находятся мои пальцы. — В…. — договорить он не успевает, проворные пальцы Чанёля задевают простату и заставляют Бэкхёна выгнуться под настойчивыми руками, — там, где им самое место, — Чанёль просовывает уже два пальца, не забывая попутно ласково целовать линию живота, успокаивая. Стоны этого парня — музыка для ушей Чанёля, неудивительно, что их группа настолько популярна. Странно, что Бэкхён в ней гитарист, а не певец. С такими сладкими стонами, от которых бегут мурашки. Но, с другой стороны, эти пальцы вампира созданы для того, чтобы на них смотрели и ими восхищались не меньше голоса и внешних данных гитариста. Бэкхён благодарен Чанёлю за обходительность. Хотя у вампиров ощущение боли притуплено, а процесс регенерации гораздо быстрее, сама мысль, понимание того, что о нём заботятся — вот что делает ему до безумия приятно. Секс, каким бы приятным он ни был, всё-таки не играет главенствующую роль в отношениях, а вот всё то, что можно причислить к моральным скрепам — играло. Забота и нежность порой приносят гораздо больше удовольствия, чем хороший секс. — Ты же не уснул? — Чанёль нацепляет нашедший в своей куртке презерватив и ласково чмокает Бэкхёна в щёку. — Твой член утыкается в мой зад, — Бэкхён не сдерживает улыбку, — начал бы ты уже, герой-любовник. Игривой насмешки Чанёль уже не может сдержать и резко толкается вперёд, входя в жаркую тесноту, тут же стонет и почти падает на тело Бэкхёна. — О Боже, — он толкается несколько раз и громко мычит от удовольствия. — Это так всегда? Ответа он не ждёт, да и Бэкхён судя по всему, не в состоянии дать внятный ответ. Он имеет его быстро и размашисто, в одном ему лишь известном темпе. Рот наполняется кровью: в порыве страсти, его клыки удлинились, и он прокусил губу. Струйка багрово-алой крови стекает по подборку и попадает на шею. Бэкхён, проследив затуманенным взглядом её движение, приподнимается на локтях и слизывает кровь, тут же застонав от наслаждения. — Можно мне, — Чанёль, не закончив фразу, склоняет к шее любовника, где призывно блестит под кожей тонкая голубая венка. — Да, — на одном выдохе шепчет Бэкхён, — да, сделай это. И Чанёль наконец-то выпускает свои клыки, рычит от наслаждения и впивается в эту чрезмерно привлекательную жилку. Это самый настоящий сгусток неземного экстаза, который могут ощутить исключительно вампиры. Вмиг по телу Бэкхёна бежит разряд тока, и он кончает. В ушах шумит, он не понимает, от чего ему настолько хорошо? От того, что Чанёль укусил его или от того, что тот был так хорош в постели? Он склоняется к варианту, что эта комбинация и есть всему причина. Уже позднее, лёжа вместе, рядом, ловя наслаждение от робких прикосновений и поцелуев, Чанёль не сдерживается и задает волнующий его вопрос: — Ты, правда, всё это время любил меня? — спрашивает он, поглаживая костяшки пальцев довольного Бэкхёна, всё ещё пытающегося отойти от оргазма. — Нет, — Бён поворачивается и глядит на своего парня, теперь в этом не было сомнений, — любовь жила во мне вечность. Они засыпают и видят яркий сон. Один на двоих. Бэкхён сидел в тени раскидистого тополя на лужайке перед домом и, высунув язык, усердно закручивал болты на металлической конструкции игрушечной машинки, пока к нему не подошёл улыбчивый мальчуган. — Можно присесть? В ответ — безмолвный кивок. Мальчик тут же плюхнулся рядом, скрестив перед собой ноги. Он внимательно наблюдал за парнишкой, который казался ему учеником младших классов. Но при этом слишком серьезный для своего юного возраста. Тот же упрямо делал вид, будто не замечал подошедшего к нему ребёнка. Когда же машинка была почти собрана, на его губах возникла торжествующая улыбка. Мальчик увидел её и восторженно втянул через рот воздух. — Красота! — его ладошки сиюминутно прикоснулись к щекам маленького вампирёнка, который совершенно не ожидал подобного и просто таращился на возникшее перед ним лицо человеческого дитя, с мило торчащими кончиками лопоухих ушей и яркими черными, как смородинки, глазами. — Когда я вырасту, то сделаю тебя своей жёнушкой. Тогда твоя улыбка будет принадлежать только мне, — пообещал он. Утром мужчину будят заботливые и ласковые руки Бэкхёна. — Вставай, Чанёлли, звонил Хань. Тебе пора в БМР, знакомиться с сотрудниками. Там тебе должно понравится. К тому же, как я знаю, Сехун — твой старый приятель. Когда Чанёль открывает глаза, то его замершее сердце на мгновение вибрирует. Первое, что он видит — это та самая яркая улыбка, способная осветить весь мир. Если Бэкхён любит солнце, то у Чанёля своё маленькое солнышко в лице обретенного возлюбленного. У смерти красные глаза, а у жизни — улыбка Бэкхёна.