Слёзы Лимба: Книга третья

Сентябрь, 1919 год.

«Ибо тень смерти — утро для них…»

— Иов 24:17

Начался дождь. Крупные капли застучали по мостовой, будто кто-то рассыпа́л стеклянные бусины. Татьяна машинально раскрыла зонт. Сентябрьский воздух резанул холодом, совсем не по сезону. Татьяна зябко поежилась, запахнув полы пальто. Ткань, казавшаяся еще вчера теплой, сегодня ощущалась тонкой, как батист, неспособной укрыть от пронизывающего ветра. Каблуки ее туфель выбивали по мостовой тревожную дробь. Кожа вокруг глаз саднила, покраснев от едкого мыла и жесткой воды, которыми она пыталась смыть следы вчерашнего вечера — яркие тени и французскую тушь, оказавшуюся на удивление стойкой. Её охватил первобытный, животный страх… Четыре смерти за одну ночь… Четыре оборванные жизни… Вспомнился взгляд Эрвана — полный усталости и тоски. Он не хотел ее отпускать, цеплялся за нее, как за спасательный круг. Оставаться на ночь в доме, где еще витал дух смерти, было выше ее сил. Эрван молча наблюдал за ней, изредка прикладываясь к бутылке бренди. Выкурив одну сигарету за другой, он, казалось, погрузился в тяжелую дрему, но Татьяна чувствовала, что он не спит, что его молчание — лишь маска, скрывающая бурю эмоций. В конце было объятие… такое отчаянное, словно он боялся, что она исчезнет, растворится в воздухе… Они стояли у порога, и сквозняк, гулявший по дому, играл с подолом её короткой юбки. — Я не могу остаться, — голос Татьяны дрогнул, но она постаралась придать ему твердости. — Не потому, что боюсь. Просто… мне нужно побыть одной. Сегодня. Эрван не стал настаивать. Лишь мягко улыбнулся. — Не оправдывайся, — он достал из кармана клочок бумаги, нацарапал на нем несколько цифр и протянул Татьяне. — Позвонишь, когда будешь готова. Я буду ждать. — Он помолчал, словно собираясь с мыслями. — Если ответит Крис… не пугайся. Это его телефон. Домашний. Татьяна взяла листок, пальцы её непроизвольно сжали бумагу. — Я… я даже не представляю, что он сейчас чувствует, — в её голосе прорезалась неприкрытая боль. — Остался один… совсем один… Единственный человек, кто его любил… Эрван помрачнел. Он отвёл взгляд, словно не в силах вынести её сочувствия. — Думаю, он… справится, — произнёс он. — Знаешь, она доставляла ему много хлопот, — он понизил голос до заговорщицкого шёпота, оглядываясь на дверь, словно боясь, что Крис может их подслушать. — У неё было… что-то с головой. Редкое, психическое расстройство. Врачи говорили — шизофрения. Но доктор Ломан утверждал, что она здорова. Совершенно здорова. — Тогда… что с ней было? — Татьяна нахмурилась, не понимая, к чему он клонит. — Ломан говорил, что она видит то, чего не видят другие. Что-то вроде ясновидения, — Эрван нервно усмехнулся. — Только это всё такой бред, Татьяна. Полный бред! Я слышал, что́ она несла. Шарахалась от меня, как… как от Сатаны! Постоянно шептала какие-то проклятия… Крис… он с ней из-за этого ругался… каждый день. А мне… мне было тяжело здесь находиться, понимаешь? Но идти-то больше некуда. А возвращаться в те трущобы… — он передёрнул плечами, словно от холода, — я не хочу. Я там уже был. И ещё одного дня с запахом мочи под подушкой я бы не вынес. А теперь… — Эрван мечтательно окинул взглядом стены прихожей, — теперь в доме станет тише. Спокойнее. Крис будет счастлив. Вот увидишь. Она поднялась на крыльцо, стряхивая с каблуков грязь. В подъезде царила мёртвая тишина — ни привычного бормотания соседей за стеной, ни скрипа половиц под чьими-то шагами, ни даже шума дождя, колотившего в окна. Она была такой плотной, осязаемой, что у Татьяны заложило уши. Тусклый свет единственной лампочки под потолком выхватывал из темноты дверь её квартиры. Дрожащими пальцами Татьяна вставила ключ в замочную скважину, медленно повернула. Дверь, обычно открывавшаяся легко, на этот раз поддалась с громким, режущим слух скрипом, словно протестуя против её вторжения. В квартире было темно. Мама никогда не уходила, не оставив свет. Она знала, что Люцифер, их кот, панически боится темноты. В нос ударил странный, тяжёлый запах. Что-то гнилостное, сладковато-тошнотворное, как будто в прихожей несколько дней пролежало испорченное мясо. Татьяна брезгливо поморщилась, скинула сапоги, повесила пальто на крючок, а мокрый зонт, не складывая, оставила у порога. Она сделала шаг вперёд, потом ещё один, стараясь ступать как можно тише. Подойдя к окну, Татьяна распахнула его настежь, впуская в квартиру свежий воздух. Но вонь не исчезала. Она, казалось, въелась в стены, в мебель. Что же здесь произошло? — Люцифер! Кис-кис! — позвала Татьяна, но в ответ — тишина. Странно. Обычно стоило ей переступить порог, как кот уже тут как тут, трётся о ноги, выпрашивая ласку. — Люцифер! Ты где? Она прошла на кухню, и ее взгляд упал на миску с кормом. А около нее без малейшего движения лежал кот на боку, неестественно вытянувшись. Глаза были широко распахнуты, пасть приоткрыта в беззвучном крике, обнажая острые, как иглы, зубы. — Люцифер? — голос Татьяны сорвался, превратился в жалкий, дрожащий шёпот. Она бросилась к нему и упала на колени. — Мой малыш… — Татьяна осторожно провела рукой по его телу, ища биение сердца, но под пальцами ощутила лишь мёртвую, неподвижную плоть. Кот был твёрд, словно камень. — Люцифер… Слёзы хлынули из глаз. Она прижала к себе кота, и рыдания сотрясли её тело. Сколько лет они были вместе? С тех самых пор, как она переехала в эту квартиру… Он был её другом, её компаньоном, её молчаливым собеседником. Он встречал её у порога, мурлыкал, когда ей было грустно, спал у неё в ногах… Татьяна с трудом поднялась, чувствуя, как дрожат колени, и побрела в кладовку. Там, на полке, среди банок с вареньем и старых тряпок, она нашла то, что искала — большое махровое полотенце, подарок матери на прошлое Рождество. Осторожно, словно боясь причинить боль, Татьяна завернула Люцифера в полотенце. Ткань впитала выступившую из пасти кота сукровицу. Она прижала его к груди и закрыла глаза.

***

Лондон рыдал навзрыд, вторя её собственному, рвущемуся из груди плачу. Сумерки сгустились раньше срока, окутав улицы непроницаемой пеленой. Фонари ещё не зажглись, да и редкие автомобили, обычно снующие по этим дорогам, словно вымерли. Деревья в парке около дома вопреки всем законам природы, стояли голые, словно после пожара. Что-то необъяснимое заставило их впасть в преждевременную спячку. Листья, ещё недавно цеплявшиеся за ветки, теперь лежали на земле. Татьяна, сколько себя помнила, никогда не ощущала такого холода, исходящего от стволов. Обычно, даже зимой, они хранили в себе остатки тепла, пахли смолой, влагой… Но сейчас… Она коснулась шершавой коры ближайшего дерева — ледяная, безжизненная. Всё началось после той песчаной бури, обрушившейся на город, как гнев библейского Бога. Газеты, захлёбываясь от восторга, писали о «феномене», о «величайшем шторме, пришедшем из самой Сахары». Песок был повсюду — на улицах, в домах, в складках одежды… Его смывали дожди, счищали дворники, но он словно пропитал собой сам воздух, напоминая о себе скрипом на зубах и сухим, царапающим горло кашлем. Порывы ветра едва не вырывали зонт из рук Татьяны. Пальцы окоченели, кожа на руках вздулась. Татьяна углубилась в парк, подальше от редких прохожих, ища взглядом уединенное место. Ей хотелось, чтобы Люцифера не нашли, не потревожили. Чтобы он спал спокойно. Под одним из деревьев она остановилась. Земля здесь была мягкой, податливой, словно хранила остатки летнего тепла. Татьяна опустилась на колени, не обращая внимания на то, что подол её пальто тут же пропитается влагой. Приспособлений для копания у неё не было, пришлось копать голыми руками. Земля липла к пальцам, забивалась под ногти, но Татьяна не останавливалась. Она копала, словно от этого зависела её собственная жизнь. Она молчала, не произносила ни единого слова, придав своему лицу отрешенное, бесчувственное выражение. Татьяна положила свёрток на дно ямы. «Прощай, Люцифер», — прошептала она одними губами. Она провела рукой по ткани, словно гладя его мягкую шерсть, и начала засыпать могилку землёй.

***

Она сполоснула руки в ледяной воде паркового фонтана, торопливо вытерла их о подол пальто. Затем зашла в ближайшую булочную, похрустела монетами в кармане — хватит только на один круассан. Татьяна села за столик под широким, полосатым зонтом, поставила перед собой бумажный пакет с выпечкой и замерла. Смотрела на него долгим, невидящим взглядом. Кончики пальцев всё ещё помнили щиплющий холод шерсти Люцифера. «Ему, наверное, сейчас очень холодно… там… одному… под этим дождём…» — пронеслась в голове болезненная мысль. К глазам подступили слёзы, горло сдавил спазм. Татьяна поспешно смахнула влагу тыльной стороной ладони, закусила губу, стараясь сдержаться. Только не здесь. Не сейчас. Она заставила себя выпрямиться, втянула воздух, пытаясь унять дрожь. Нельзя. Нельзя показывать слабость. Она огляделась по сторонам, словно проверяя, не наблюдает ли кто за ней. За соседний столик опустился молодой человек в безупречном деловом костюме. Ветер растрепал его тёмные волосы, и он принялся их старательно зачёсывать набок крохотной расчёской. Заметив на себе взгляд Татьяны, он смутился, бросил это занятие и одёрнул пиджак. — Простите, —произнёс он, повернувшись к Татьяне. Его голос был мягким, с едва уловимым акцентом. — У вас очень грустные глаза. Но… безумно красивые. Действительно. Татьяна слегка улыбнулась, прикрыла глаза. — Вы… знаете, вы очень похожи на одну девушку, которую я ищу уже несколько дней. Прихожу сюда, в это кафе, и жду… Но сегодня… Я уже почти потерял надежду… — И эта девушка так дорога вам? — спросила Татьяна. Молодой человек усмехнулся. — Я никогда её не видел, — признался он. — Только на фотографиях. Её матушка — очаровательная женщина — показала мне их. Но, знаете, фотографии редко передают истинную красоту. А сейчас… сейчас я вижу её перед собой. Татьяна напряглась, почувствовав, как по спине пробежал холодок. — Вы весьма настойчивы, молодой человек, — Татьяна слегка прищурилась, оценивая его. — И, надо признать, не скупитесь на комплименты. Но, боюсь, я не привыкла знакомиться с мужчинами в… подобных заведениях, — она демонстративно откусила половину круассана и тут же поморщилась, словно от зубной боли. — Слишком… сладко. — Если позволите, я закажу вам кофе, — он слегка наклонился вперёд, заглядывая ей в глаза. — Не могу же я допустить, чтобы столь очаровательная девушка… — он сделал многозначительную паузу, — …ела всухомятку. Татьяна усмехнулась, не сводя с него взгляда: — Что ж, если вы решили покорить меня речью, достойной романов восемнадцатого века, то… так уж и быть, — она сделала вид, что колеблется, — позволю вам потратить на меня немного… ваших сбережений. Молодой человек улыбнулся, довольный произведённым эффектом, и подозвал официанта. Он что-то быстро проговорил, добавляя к своему заказу кофе для Татьяны и ещё что-то — разобрать слова, сказанные почти шёпотом, было невозможно. Наступило молчание. Татьяна, дожевав круассан, с неприкрытым любопытством разглядывала своего нового знакомого. «Определённо, из богатых», — подумала она. Дорогой костюм, сшитый, скорее всего, на заказ, кашемировый шарф, небрежно накинутый на плечи, начищенные до блеска туфли… Каштановые волосы, слегка вьющиеся, словно не желающие подчиняться гребню, придавали ему вид этакого романтического героя. Но за этим лоском, за этой тщательно выстроенной безупречностью проглядывало что-то… настоящее. Бледность, болезненная худоба, которую не мог скрыть даже плотный пиджак. Свежий порез на подбородке, который он то и дело нервно почесывал. И этот воротничок рубашки… Словно его гладили в спешке, второпях, оставив складки, похожие на неумело сложенное оригами. Порыв ветра ворвался под навес, обдав Татьяну дождём. Она вскрикнула, отшатнулась, едва не опрокинув столик, и, не успев сообразить, что делает, перепрыгнула на соседнее, свободное место… прямо рядом с молодым человеком с нелепым воротничком. Тот, казалось, был несказанно рад такому повороту событий — на его лице расплылась широкая, самодовольная улыбка. Татьяна, к своему удивлению, почувствовала, как напряжение, сковывавшее её всё это время, понемногу отпускает. «Странно, — подумала она. — Почему я так расслабилась рядом с этим… незнакомцем?» Хотя, возможно, именно его непринуждённость и лёгкая ирония, скрывавшаяся за нарочито галантными манерами, и подействовали на неё так… успокаивающе. В этот момент подошёл официант. На подносе, помимо двух чашек кофе, дымилась целая гора пирожных, щедро политых шоколадной глазурью. — Да вы, оказывается, сладкоежка, — усмехнулась Татьяна, с любопытством разглядывая аппетитные пирожные, и пододвинула к себе чашку с кофе. — Я же не один буду всё это есть, — он лукаво подмигнул ей. — Угощайтесь. — Нет-нет, благодарю, — Татьяна покачала головой. — Пожалуй, воздержусь. — Сладкое прогоняет грусть, — он пристально вгляделся в её лицо. — А я не хочу видеть печаль в ваших прекрасных глазах. Татьяна не заметила, как на её губах появилась улыбка — лёгкая, почти неуловимая, словно солнечный луч, пробившийся сквозь тучи. — Как вас зовут? — спросила она, отпивая кофе. — Петр Гоутс, — он слегка наклонил голову, словно представляясь на светском приёме. — Гоутс? — переспросила Татьяна. — Странная фамилия. Никогда такой не слышала. — Это… видоизменённая фамилия Коутс, — объяснил он. — Мои родители переехали в Германию, ещё в конце прошлого века… и… для благозвучия сменили одну букву. Но, согласен, — он усмехнулся, — это сделало мою фамилию несколько… необычной. Как будто одна-единственная буква уничтожила все мои ирландские корни. — Забавно, — Татьяна кивнула, отхлебнув ещё кофе. — А меня… — Татьяна, — перебил он. — Я знаю. — Знаете? — удивление Татьяны было неподдельным. Она даже слегка подалась вперёд. — Вы хотите сказать, что встречались с моей матерью и ждали здесь меня? Боже мой… — Вам… это не нравится? — в его голосе прозвучало лёгкое разочарование. И тут взгляд Татьяны упал на улицу. Сердце пропустило удар. Там, возле её дома, стояла знакомая фигура… Эрван. В своём длинном пальто, с зонтом в руке, он был похож на зловещего призрака. «Если он увидит меня здесь… с этим… да ещё и с пирожными…» Ревность Эрвана не знала границ, и Татьяна не сомневалась, что он устроит сцену. — Благодарю за кофе, мистер Гоутс, — она резко поднялась, ослепительно улыбнувшись Петру, и, не дожидаясь ответа, стремительно вышла из-под навеса, оставив свой зонт одиноко стоять у столика. — Татьяна! — окликнул её Петр, но она уже была далеко, и вряд ли услышала его голос, заглушённый шумом дождя и собственным, колотящимся в висках сердцем.

***

Чего хотят мужчины, увидев привлекательную женщину? Какие мысли роятся в их головах? Татьяна знала многих мужчин, наблюдала за ними, изучала, словно редких зверей. И, пожалуй, самое очевидное различие — голос. Женщины, как ей казалось, куда более искусные лгуньи, способные управлять своими голосовыми связками, словно опытным инструментом, подстраивая тембр и интонацию под ситуацию. Мужчины же… они словно дети в этом отношении. Гнев, радость, страсть — всё тут же отражается в их голосе, выдаёт с головой. Злятся — и голос становится резким, грубым. Любят — и он смягчается, становится почти мальчишеским, теряет остроту. Она шла за Эрваном, но мысли её были заняты другим — Петром. И, что удивительно, она не находила в нём ничего отталкивающего. Ни навязчивости, ни пошлости, ни той хищной жадности, которую она так часто видела в глазах других мужчин. Напротив, он показался ей… приятным. Искренним? Возможно. «Такие мужчины — редкость, — подумала Татьяна. — Настоящая находка для любой женщины. Они не пугают своей напористостью, не нарушают границ, пока ты сама не сделаешь шаг навстречу. Их слова, жесты, интонации — всё, казалось бы, понятно, предсказуемо. Но… в Петре было что-то… неуловимое. Что-то, что заставляло усомниться в этой кажущейся простоте. Неужели он… играет?» Эта мысль кольнула её. Ведь до сих пор она была уверена, что только женщины способны на такую тонкую игру, что мужчины — как открытая книга. А Пётр… Он словно перевернул её представление о мире. Он казался открытым, доступным, но при этом… Татьяна не смогла его прочесть. Не смогла понять, что́ скрывается за его вежливой улыбкой, за его внимательным взглядом. И это… это одновременно и пугало, и притягивало. «Хочу ли я увидеть его снова? — спросила она себя. И, к своему удивлению, ответила, — Да. Хочу». Татьяна замедлила шаг, почти остановилась, позволив фигуре Эрвана в чёрном пальто скрыться в тёмном проёме подъезда. Она стояла посреди улицы, не обращая внимания на проезжающие мимо автомобили, на их приглушённые гудки. «Не хочу идти дальше», — пронеслась в голове отчаянная мысль. Всё, что она делала последние дни… Всё, что казалось ей таким важным, таким… освобождающим… Сейчас вдруг предстало в ином свете. Она искала свободы, хотела почувствовать себя хозяйкой своей судьбы. Но что в итоге? К чему привели её эти поиски? Удовлетворение? Нет. Лишь страх. Липкий, удушающий страх, который сжимал её сердце ледяными тисками. Тучи, словно гигантские чёрные птицы, расправили крылья и потянулись прочь, освобождая место для заходящего солнца. И тут же Лондон преобразился, окрасившись в зловещие, багровые тона. Стены домов, мокрые от дождя, казались залитыми кровью, голые деревья — обугленными остовами. В воздухе висел тяжёлый, гнилостный запах, от которого першило в горле. Где-то вдалеке глухо пророкотал гром, и вместе с ним пришла духота, вытеснившая весь кислород.

***

Татьяна толкнула тяжёлую дверь подъезда и шагнула внутрь. Поднялась на несколько ступенек, и вдруг, среди затхлой тишины, её слуха коснулась музыка. Не хриплое шипение радио — слишком чистый, хрустальный звук, без единой помехи. Пианино. Кто-то играл «Лунную сонату» Бетховена. Сначала неуверенно, робко, словно боясь нарушить покой этого дома. Но чем ближе Татьяна подходила к своей квартире, тем смелее становились звуки, тем увереннее пальцы пианиста касались клавиш. Музыка определённо доносилась сверху, с её этажа. «Невозможно», — подумала Татьяна. Из соседей она знала только миссис Хокинг, а та была настолько набожна, что, казалось, сторонилась любых проявлений «греховного мира», не говоря уже о «дьявольской» музыке. Старушка жила в вечном безмолвии, словно дала обет молчания, и, похоже, ожидала того же от всех остальных. На площадке, кроме Татьяниной, было всего две квартиры. И одна из них — прямо напротив — пустовала. Всегда пустовала, сколько Татьяна себя помнила. Во всяком случае, до недавнего времени. Сердце Татьяны тревожно сжалось. Кто же там играет? Перед глазами Татьяны, словно выхваченный из темноты лучом проектора, возник образ мужчины, которого она встретила на этой самой лестнице. Он был незрячим, широкая белая повязка скрывала его глаза. Она столкнулась с ним внезапно, когда, запыхавшись, поднималась по лестнице — в тот самый день, когда во всём районе внезапно отключилось электричество. День, когда она впервые встретила Эрвана… Она помнила, как, вздрогнув, отшатнулась от него, как её пальцы судорожно вцепились в перила. А он лишь слегка склонил голову, словно извиняясь за то, что напугал её. Они обменялись всего несколькими фразами. Но одна из них плотно засела в её голове. «У нас есть общий друг»… Он произнёс их так, словно это было само собой разумеющимся, словно они оба знали, о ком идёт речь. Татьяна замерла на лестничной клетке, прислушиваясь. Если Эрван поднялся наверх, он должен был уже звонить в её дверь. Она осторожно свесилась через перила, посмотрела вверх, на свою дверь. Никого. Странно. Уйти Эрван не мог — они бы неминуемо столкнулись на лестнице. Но где же он тогда? — Эрван? — неуверенно позвала она, поднявшись на свой этаж. Её взгляд приковала приоткрытая дверь квартиры напротив. Из-под двери, тонкой полоской, лился золотистый свет заходящего солнца. Татьяна поняла, что таинственный пианист находился именно там. «Лунная соната» звучала приглушённо, будто музыкант играл под водой, в каком-то ином, недоступном мире. В этой квартире жил тот загадочный незрячий незнакомец. После его смерти пианино и все его вещи — всё должно было остаться внутри, нетронутым. Кто же тогда проник туда? Кто мог играть? Неужели Эрван? Она занервничала, ощущая, как по спине пробегают мурашки. Рука сама собой потянулась к дверной ручке. Она стояла на пороге, не решаясь войти, и видела перед собой лишь голые, кирпичные стены, на которых кое-где сохранились клочки выцветших обоев, да клубы сверкающей в солнечных лучах пыли. Внезапно «Лунная соната» оборвалась. Татьяна прошла в гостиную и увидела посреди пустого помещения пианино. Огромное, чёрное, с блестящей, как зеркало, поверхностью, оно казалось здесь чужеродным, словно попавшим сюда из другого измерения. Татьяна ощущала чьё-то присутствие — совсем рядом, за спиной, — слышала тихие, почти неуловимые шаги. Татьяна почувствовала, как её охватывает необъяснимое спокойствие, почти блаженство. Она подошла к инструменту, села на табурет. Коснулась клавиш. Они были безупречно чистыми, словно отполированными до блеска, — ни единой пылинки, ни единого пятнышка. Пианино, казалось, дышало, вибрировало. Татьяна не умела играть. Никогда не училась. Но сейчас её пальцы, словно помимо её воли, опустились на клавиши. — Татьяна, — раздался голос, мягкий, обволакивающий. — Я люблю тебя. Она вздрогнула. Пальцы соскользнули с клавиш. Звук оборвался. И в тот же миг на неё навалилась какая-то странная, тяжёлая усталость, словно она не спала несколько суток. Сознание заволокло туманом. Но сквозь этот туман она чувствовала — он здесь. Он — тот, с повязкой на глазах. Он стоит у неё за спиной. Она ощущала его дыхание, его прикосновения — лёгкие, невесомые, к её волосам, к её коже… — Татьяна? — раздался другой голос, громкий, резкий, из прихожей. — Вы здесь? Татьяна резко обернулась, и в дверном проёме увидела высокую фигуру. Потребовалось несколько мгновений, чтобы узнать в этом человеке Петра Гоутса. Он стоял, держа в руке её зонт, и отводил взгляд. Его лицо залила краска, он явно не знал, куда себя деть. Он смотрел куда угодно — на стены, на потолок, на свои ботинки, — но только не на Татьяну. Девушка не сразу поняла причину такого поведения, пока её взгляд не упал вниз. Она с ужасом осознала, что сидит за пианино… обнажённая. Совершенно. Одежда небрежно брошенная лежала у её ног. Но, как ни странно, холода она не ощущала. Напротив, тело горело, словно в лихорадке.