Babylon

      — Ты знаешь историю о Вавилонской башне? — интересуется Марго, роясь в очередном шкафчике.       Несмотря на то, что Юра приходит с утра, вместо назначенного послеобеденного времени, женщина принимает его. Они поднимаются на третий этаж в кабинет Марго, находящийся в противоположной стороне от той, которая приснилась однажды Юрию, и проходят через потайную дверь за стеллажами в маленькую каморку с небольшим столом в центре и шкафом во всю стену. В помещении ни окна, ни светильника не оказывается, потому женщина зажигает свечу, уместив ту на стол и принимается вовсю копаться в ящичках, пока Плисецкий разглядывает в полутьме интерьер. Вопрос хоть и застаёт его врасплох, заставляя оторваться от попыток вглядеться в темноту, но он всё же отвечает.       — Конечно, что-то про то, как люди хотели построить башню, которая достигла бы небес, но им это не удалось и бог их покарал.       — А помнишь, как именно? — она что-то нашла, протирая ладонью пыльную поверхность странной коробки.       — Что-то с разделением языков, да, — Юре не до этого, он думает о том, почему Бек так и не поцеловал его на прощание, хотя по-другому интерпретировать его движение вверх и навстречу невозможно, но это ведь чёртов Отабек.       — Что-то, да, — Марго хмыкает, открывает коробку и достаёт оттуда свиток, протягивая его парню. — Согласно Библии, раньше существовал единый язык для всех народов мира, но из-за людского тщеславия и попытки построить Вавилонскую башню, бог разделил этот язык, создав множество новых, тем самым наказывая человечество и лишая его возможности понимать друг друга.       Юра принимает поданный ему свиток, раскрывает его, отмечая попутно странную поверхность. Немного хмурится, наконец вслушиваясь в постороннюю речь.       — Считается, что эта рукопись именно на том едином вавилонском языке.       — Из чего она? — что-то предупреждающе ворочается глубоко внутри.       — Из человеческой кожи, — как ни в чём не бывало откликается Марго и Плисецкий едва ли не роняет свиток из рук, ошарашенно на него глядя. Заметив его реакцию, женщина усмехается, уточняя. — Да шучу я, малыш. Из свиной.       Всё ещё с некоторым подозрением Юра окончательно распрямляет свёрнутую кожу, глядя на необычные символы с долей интереса. Затем переводит взгляд на папки, которые продолжает доставать и класть рядом на стол собеседница.       — И как тогда его прочесть?       — Как-как, — вздох. — Берёшь символ, находишь его перевод тут, — стучит пальцем по одному из документов, — записываешь, берёшь другой символ, и так, пока не получится предложение. Читаешь, — едва не по слогам напоследок завершает она.       — Не смешно, — морщится он.       — Я и не смеюсь.       — Ты могла бы мне всё рассказать сама, — пытается настоять на своём Юра.       — Во-первых, у меня нет на это времени, — голос мгновенно окрашивается сталью. — А во-вторых, я уже не помню той информации, что тебе нужна.       — Ты так стара, — бормочет себе под нос Плисецкий, но его слышат, хоть и оставляют этот то ли вопрос, то ли утверждение без ответа.       — Информация о проклятье в двух последних абзацах. И да, Юрий, — Марго уже у двери готовится выйти. — Я запрещаю выносить записи из этого дома, даже из этой комнаты. Понятно?       Он только кивает, не оборачиваясь, и слышит, как закрывается за женщиной дверь. Всё равно, какого хрена Бека его не поцеловал? Шумно вздохнув, парень роняет свиток на стол и тот мгновенно скатывается по углам. Он вообще воспринимает Юру, как соулмейта? Им ведь надо уживаться как-то, не просто по-дружески, но и в… других планах. Юра и сам не понимает, почему не может сказать об этом прямо, ведь тогда очень давно, в прошлой жизни, он откровенно предложил себя Виктору, а тут… Простая попытка поцелуя и Плисецкий уже алеет, словно маков цвет. Чертовщина какая-то!       Чтобы избавиться от навязчивых мыслей, он начинает просматривать последние заметки в свитке. Да чтобы одну каракулю разобрать придётся отмучиться, как папа Карло. Юра надеется, что в документах с переводом написано яснее, как оказывается, зря. В других текстах вообще по пять-шесть трактований на каждую загогулину. Кажется он знает какой именно ад его ожидает в случае смерти — вечный перевод долбанных вавилонских писаний. Скрепя сердце и нервы, Плисецкий усаживается за стол, берёт чистый лист из стопки в углу, ручку, и принимается за дело. Если сравнивать этот труд с кино, то можно описать знаменитой фразой: «Упал. Очнулся. Гипс!»*. У Юры почти так же, только: «Читал, очнулся — перевод».       Даже не замечая как так получилось, но он понимает, что первый абзац наконец переведён, остаётся лишь подогнать его по смыслу и можно будет прочесть. Разблокировав телефон и кинув беглый взгляд на время, — целых три часа прошло, — Юра открывает контакты. Палец зависает над номером с наименованием «Бей». Он переименовал его ещё вчера за обедом с Марго и детьми, когда Севастьян обратился к Отабеку именно так, потом пояснив, что «бей» и «бий» происходят от «бек» и носят то же значение — «вождь». Плисецкому лично больше нравится «Бей», непонятно почему сильнее, чем «Бек», как назвала его при первой их встрече Марго. Однако нажать он не решается. У Алтына работа, зачем ему мешать. Внутренний голос вклинивается в размышления, поддакивая им и дополняя, что мешать казаху не надо, а вот целовать…       Юра стонет в голос и роняет голову на деревянную поверхность, плотно вжимаясь лбом. Да он в жизни столько о поцелуях не думал, как за время перехода в новое тело. Нет, раньше случалось, конечно, когда Никифоров блядовал адски, но тогда это всё сопровождалось болью и омерзением, только вот сейчас… Сейчас всё по другому. Слишком навязчивые образы, слишком откровенное желание, и крайне глупые, практически детские попытки получить желаемое. С глухим шипением стукнув кулаком по столу, Плисецкий рывком выпрямляется и сразу же хватает лист с переведённым текстом, пытаясь сосредоточиться. Если всё подобрать правильно, то что-то может получиться.       Выявляются первые фразы, хоть и звучат они довольно глупо, но если зрить вглубь текста, в корень, так сказать, то ясен и смысл. Уже с первых же строк становится понятно, что читать надо как раз с конца свитка, который в свою очередь и является началом, причём через абзац. Предпоследний, на который указала Марго, на деле — первый, и выходит, что последний — второй, а четвёртый с конца — третий, и так далее. Это он понимает довольно быстро и принимается за чтение ведущего отрывка.       Слово «худу» означает «пробуждать негодование, вызывать возмездие» и Юра усмехается. Вот уж точно. Вряд ли кому-то так же подходит эта магия, как ему, ведь именно желание отмщения и ненависть заставили его ступить на этот путь. Финальное предложение фрагмента гласит, что смерть — это не конец, а способ переместиться в новое тело и продолжить существование посредством ритуала, основой которого на девяносто процентов является кровь. Плисецкий напрягается, силясь вспомнить ту ночь, ведь крови он точно не видел, а может просто в темноте не различил. Интерес подстёгивает его двигаться дальше, выяснить остальное, но дверь открывается и внутрь проходит Марго, которую тут же в уме кое-кто успел послать на все счастливые стороны.       — Собираешься тут ночевать, малыш?       — Будет тебе, Марго, всего три часа прошло, — нехотя он поворачивает голову.       — У тебя впереди ещё много времени, а ко мне должны прийти гости.       Сказано это таким тоном, что Юра даже не хочет спорить или обещать сидеть тихо, становится так же не по себе, как пару дней назад. И хоть женщина не внушает ему страха или чего-то подобного, но порой от неё веет какой-то мрачностью, отягчающей и словно оседающей на самых глубинах души. Неприятно, если вкратце. Потому он вздыхает, складывает свиток обратно в коробку и идёт на выход след в след за хозяйкой особняка. Его несколько настораживает тот факт, что в доме нет и намёка на присутствие Севастьяна или Риты, будто никто и не приезжал сюда. На улице ожидает автомобиль и личный водитель Марго.       — Я приду завтра?       — Приходи, — довольно снисходительно.       — Во сколько?       — Как будет угодно, Демежан тебя впустит.       Эта манера не прощаться, прерывая разговор, когда заблагорассудится, дико раздражает. Вот и сейчас он наблюдает только спину женщины, уже входящей в главную дверь. Нервно передёрнув плечам, Юра садится в машину. Вскоре они выруливают на главную дорогу и едут через город, притормаживая на светофорах. Плисецкий не знает, что его дёрнуло в определённый момент оторвать голову от телефона и посмотреть в окно, но он совершенно точно уверен, что у придорожного кафе рядом с окном сидит Рита, а напротив неё темноволосый мужчина, судя по лицу — точно казах. Некое шестое чувство подсказывает, что за эту встречу Марго дочь по головке не погладит. Странно, а ведь до этого момента он считал, что новоприобретённое чутьё исчезло сразу после похорон. Однако, это свидание его не трогает совершенно, но вот уж что действительно неожиданно — растянутые в абсолютно счастливой улыбке губы девушки. Интересно, а лицо у неё не треснет с непривычки?       Поёжившись от собственного злорадства, Юра откидывается назад всем телом. Какое ему дело до чужих эмоций и отношений, когда он со своими-то разобраться не может. Эти необычные новые ощущения и желания, доселе невиданная тяга к собственному соулмейту, хотя подобного он не чувствовал даже к истинному, в то время просто желая соединить выжженные на их телах имена, но теперь всё совершенно по другому. Может у него такая непривычная реакция из-за новой метки? Только она совсем не беспокоит, будто её и не существует. Если бы не перчатка на левой руке, что он не снимает с момента перехода, то Плисецкий о ней даже и не вспомнил бы. Почему всё так сложно?       Поначалу ему кажется, что впереди очень много времени для того, чтобы разобраться со своей судьбой, но стоит привыкнуть к этому телу, как оно начинает неумолимый бег. Летит буквально со скоростью света, мешая дни и ночи в единое месиво, в котором просто нереально что-либо успеть. Отабек пропадает на работе, Юра весь свободный период сидит в затхлой комнатушке, переводя отрывок за отрывком свиток. Каждый раз успевая совсем немного, потому что чем дальше, тем труднее даётся ему текст. Так он узнаёт об африканском аде, где душа человека вынуждена переживать одно и то же событие вечно, на существование в котором обречён человек, в чьё тело произведён переход, а тот, кто решается на этот ритуал впоследствии оказывается проклятым. Душа проклятого не способна переродиться и двигаться дальше, он вынужден снова и снова менять тела. Если же случится так, что человек однажды не сумеет обрести новое тело, он попадает в такой же замкнутый круг, а все души, которые были там по его вине, освобождаются.       Чем больше Юра просвещается на тему данной магии, тем страшнее ему становится, только не за себя, а за Беку. Сможет ли тот проклинать нового человека раз за разом для собственной выгоды? А он сам? Чтобы переместиться в другое тело, колдуну худу нужно выбрать жертву, сделать её близкой себе, обманом заставить верить в силу худу, иначе ритуал не сработает. Кроме того, у обоих должна быть одинаковая кровь, этот факт он интерпретирует, как схожий резус-фактор. Далее он выявляет перечень массы приёмов защиты, подчинения разума, вреда путём своеобразных проклятий. Во всех этих приёмах есть один общий знаменатель — кровь. Особое внимание привлекает тот факт, что большинство этих способов действует по причине сочетания людского страха и наркотических веществ.       Он обводит несколько раз слово «транс» на листке и закусывает нижнюю губу. Осталось узнать всего ничего, фактически — два абзаца, вот только в одном из них есть слово, которое ставит парня в тупик. Оно обозначает одновременно «жизнь» и «смерть» и касается непосредственно жертвы. Это приходится оставить напоследок, вдруг в финальном отрывке, содержащем перечень необходимых действий для ритуала, есть объяснение этому фактору? Плисецкий принимается за последнюю расшифровку и с первых же строк оказывается в ступоре. Необходимый возраст для перехода: семьдесят шесть для колдуна и двадцать три для проклинаемого. Но как так? Ведь ему восемнадцать, а его телу — девятнадцать. Разве это возможно? Выяснить окончательно ему, как всегда, не даёт Марго. Она тщательно следит за временем, проведённым им за документами, и ежедневно отсылает его прочь, будто чувствует, когда разгадка близка. Юрию кажется, что женщина абсолютно не желает, чтобы он выяснил что-то очень важное, но каждый раз уходит, намереваясь найти то самое на следующий день.       Всю обратную дорогу к их с Бекой новому дому он думает о двух вещах: о том, что надо попытаться найти способ избежать проклятия, и о необходимости поговорить с казахом о будущем, которое теперь представляется далеко не столь радужным, как прежде. Может им стоит уехать куда-нибудь? Найти специалиста по древним культурам, почитать какие-то трактаты, сделать хоть что-нибудь, чтобы избежать участи вечного существования в персональном аду. Хуже всего — умирать не хочется совсем, даже если ради своей жизни придётся подставить и чужие души на адскую сковороду. Раньше он в подобное не верил, но только не сейчас, когда сам находится в другом теле в то время, как его собственное гниёт в гробу глубоко под землёй.       Отабека довольно сложно выцепить днём из-за постоянной занятости, но сегодня Юре плевать на всё. Сказав водителю отвезти его на работу к Алтыну, он даже не удивляется, что тот знает куда именно необходимо ехать. За целую неделю, что пролетела словно один миг, Плисецкий ещё ни разу не бывал в офисе друга, даже не спрашивал, чем конкретно он занимается. Воспоминания об их споре в особняке Марго свежо, а ссориться совсем не хочется, но теперь выбора нет. Его привозят к двухэтажному зданию со специальным въездом для машин и Юра понимает — авто-сервис. Серьёзно? И как же это связано с мафией? Гадать не приходится, потому что навстречу выходит сам Отабек, молча проводит его через боковой вход и ведёт по лестнице наверх в личный кабинет.       — И чем вы тут занимаетесь? — к херам приветствия, Бека на него даже не смотрит.       — Что-то случилось? — вопросом на вопрос, интересно.       — Я кое-что узнал, — он решает вернуться к работе позже. — Кое-что о том ритуале, — и уже не ждёт ответа со стороны. — Последствия у него малоприятные. Ты хоть представляешь на что мы обрекаем и себя и других? И это будет всегда, Бек. Целую вечность. Нам придётся менять тела каждый раз, когда стукнет семьдесят шесть. Ты готов к такому? Я нет.       Теперь уже он ждёт хоть какого-то отзыва на свои слова, но Алтын словно каменеет. Стоит к нему спиной, смотрит в окно и вся его поза буквально кричит от напряжения. Юра хмурится, вздыхает и подходит сзади. Осторожно прижимается лбом к коротко остриженному затылку и глубоко размерено дышит. Что-то не так, определённо, вот только что.       — Юр, я бы хотел, чтобы ты уехал на время.       Плисецкий больно кусает щеку изнутри. Кажется, он начинает понимать в чём причина подобного поведения его предназначенного.       — Без тебя, — не спрашивает, констатирует факт.       — Без меня, — соглашается казах.       — Надолго?       — Неделю, не больше.       — Бек, если у тебя проблемы, я должен быть рядом, — тут же осекается. — Я хочу быть рядом, — но снова тишина. — Это моя судьба.       — Это пока что несколько проблематично.       Проблематично у него, блять. А быть порознь — не проблематично? Юрий начинает злиться. Он настолько привык к присутствию Алтына в своей жизни, к их ежевечерним разговорам ни о чём, к совместному проживанию и ночам в одной постели, пусть даже и без намёка на интим. Так нельзя, точно нельзя, даже скорее невозможно.       — Юр, я тебя очень прошу.       Отабек разворачивается к нему лицом, смотрит внимательно и даже просяще, чего ещё не случалось, с лёгкой и грустной полуулыбкой. А у Плисецкого дух захватывает от простого взгляда соулмейта. Окружающая их обстановка мгновенно теряет краски и смысл, всё, что он видит — во­левой под­бо­родок и уз­кие гу­бы. Его паль­цы против воли тянутся выше, ка­са­ют­ся шеи казаха, и он приподнимается вверх, впе­рёд, потакая охватившему сознание желанию слиться в долгожданном поцелуе. Как же, чёрт побери, хочется… Тёплые и сухие губы прижимаются к его лбу едва ли на пару секунд, а затем чужие руки аккуратно отодвигают от себя, вызывая недоумение.       — Давай дома всё обсудим.       Прежнее стремление смыто ледяной водой, осталась лишь нестерпимая охота врезать по наглой морде, которая его отвергла. Стараясь не сорваться, чтобы не наговорить лишнего, о чём придётся пожалеть, Юра отходит в сторону. Но хрен там, внутри такой вулкан, что ещё немного и взорвётся. Поэтому, просто махнув рукой, он выходит, не дожидаясь, пока Бека кинется провожать или, что хуже, пошлёт кого-то вместе с ним. Выйдя на улицу тем же путём, останавливается у здания и впервые жалеет, что не курит, сейчас это было бы очень в тему.       Водитель почтительно стоит у машины и не отсвечивает, чем ограждает себя от приступа ярости, которая вполне могла бы вылиться на ни в чём не повинного человека. Юрий изо всех сил пытается держать себя в руках, хотя тело уже пробирает нервная дрожь. Из этого состояния его выводит знакомый голос откуда-то сбоку.       — О, Юра, здравствуй!       — Севастьян, — всё ещё сквозь зубы, но уже успокаиваясь.       — К Бею приезжал, да? — ему кивают.       — А ты?       — Мама`, — как же раздражает это ударение, — попросила кое-что занести, — минута молчания. — Прогуляемся? Я тебе город покажу.       Плисецкий соглашается мгновенно, не раздумывая, и вот они уже вдвоём медленно бредут по улицам рука об руку, попутно беседуя о всяких мелочах. Севастьян рассказывает об учёбе заграницей, много говорит о музыке — явно его страсть, а Юра тем временем решает, как бы правильнее подступиться к нужной теме.       — Марго многое тебе доверяет, верно?       — О чём ты? — надо же, купился.       — Документы вон завозишь, а ведь у них не шуточный бизнес.       Паренёк пожимает плечами, оттягивая куртку ниже, и немного хмурится, будто взвешивает все варианты своего ответа. Но Юра его не торопит, сейчас это ни к чему.       — Там ничего особенного, просто ТТН, — и тут же поясняет. — Торгово-транспортная накладная.       — Разве они и перевозками занимаются?       — И перевозками, и покрасом, и номера перебивают, — господи, как же он наивен. Значит вот чем Бека промышляет. — Много чем, — заканчивает мысль Севастьян.       — А ты где собираешься обосноваться после выпуска? — всё, что было необходимо, уже известно, можно и расслабиться.       — Не знаю. Что-нибудь придумаю.       — Мне кажется, что музыка — твоё.       — Моё, — эхом отзывается парень и добавляет задумчиво скорее для себя — Мама` не будет против.       — А с чего бы ей быть против? — искреннее изумление. — У тебя явный талант, его нельзя угробить.       — На самом деле, ей всегда было безразлично какую профессию я выберу. Экономику я взял только потому, что хочу быть полезен семье.       — Странное отношение к будущему детей, — фыркает Юра.       — Нет, что ты, нет, — будто попытка реабилитироваться. — Это только со мной. Риту она насильно отправила в юриспруденцию, — заметив вопросительный взгляд, он срывается на шёпот. — На неё особые планы, мама` очень обеспокоена судьбой сестры.       Плисецкий решает проигнорировать это утверждение, просто хмыкнув, не давая определённого ответа. Воистину ненормальное отношение к детям, ведь, насколько ему известно, здесь наоборот образование мужчины в семье стоит на первом месте. Хотя с такой матерью, как Марго, нельзя ни в чём быть уверенным.       — А как ваш отец ко всему относится?       Становится ясно, что это больная тема, стоит ему уловить резко помрачневшее лицо Севастьяна. Тот скукоживается, втягивает голову в плечи, долго хранит молчание, пока в кои-то веки не начинает говорить.       — Отец очень болен и уже давно.       — Так всё серьёзно?       — Очень, — кивок, вдох, выдох, вдох. — Он в коме.       — Извини, — становится неловко.       — Ммм, — парень отрицательно качает головой. — Мама` не оставляет надежды и борется за его жизнь, даже ухаживает самостоятельно.       — Вот как…       В голове всплывает образ: красная комната, медицинское оборудование и человек в проводах на кровати. Точно ли это был сон? А может… Воспоминание? Осмысление приходит мгновенно. Этот образ, это якобы сновидение — на самом деле отголосок чужой памяти, памяти его нового тела. Значит тот, в ком сейчас его душа, уже бывал в особняке Марго и даже видел непредназначенное для посторонних глаз. Действительно, ведь, чтобы произвести переход, нужна вера жертвы в худу. Они держали парня в своём доме, обрабатывали, подготавливая, как сосуд для ритуала. Некая мысль так и вертится на задворках его разума, но уцепиться за неё не получается, хотя Плисецкий убеждён в важности этой догадки.       — А вы с Беем соулмейты, да?       — Да, — выходит отстранённо.       — Классно, он хороший. А я свою родственную душу так и не встретил.       — Это не всегда хорошо, — память услужливо подкидывает фрагменты из прошлого.       — Почему?       — Это лишает тебя выбора. Ты уже заведомо с кем-то связан, независимо от того подходит тебе этот человек или нет.       — Глупости, — Севас улыбается. — Если вы друг другу предназначены, то по определению подходите друг другу. Вот как вы с Беем — идеальная пара.       — Да, идеальная, — усмехается Юра, а на душе в этот момент кошки скребут. — Как по мне, твоей сестре повезло больше.       — Это почему же? — и тут же спохватившись. — Ох, ты об этом. А мне кажется печальным тот факт, что её соулмейт умер.       — Зато она теперь вольна влюбиться в кого захочет и не будет страдать от связи.       Севастьян ещё рассуждает о том, как чудесна связь и как он хочет испытать хотя бы раз то самое виденье взглядом своей пары, не стесняясь, демонстрирует женское имя с жёлтым отсветом на плече, но его уже совершенно не слушают. Если бы этот сопляк испытал хоть половину того, что пришлось на долю Юрия, то не пел бы такие дифирамбы судьбе и её проведению. Однако, даже столь скользкая и неприятная тема не может испортить им прогулку. В целом, Плисецкому даже нравится проводить время с парнем, как с другом, ведь друзей у него, кроме Отабека, по жизни не было. Всё это время чёрное авто следует за ними медленным ходом и, когда настаёт время расставаться, Юра просто прощается с Севасом, которому нужно заскочить ещё в одно место по делам, и садится в машину, замечая — вечереет, а значит скоро вернётся домой и Бек.       Алтын приезжает спустя полтора часа. К этому моменту Юрий успевает надумать целую книгу «Соулмейты и как с ними бороться», мысленно перебирая всевозможные доводы «за» его присутствие и «против» отъезда, последним в списке значится пункт о связи, из-за которой, он предполагает, всё равно узнает и почувствует происходящее с другом. Отабек выглядит действительно измотанным, да так, что появляется нестерпимое желание помочь, но никак не выяснять отношения.       Они ужинают в тишине впервые с момента переезда. На кухне парит такое напряжение, что в пору ножом резать. Каждый хочет начать разговор, но без понятия как это сделать, пока Бека не собирается с силами.       — Юр, тебе правда лучше ненадолго отлучиться.       — Чтобы что? — он щурится. — Оставить тебя одного, да? На растерзание мафии и прихвостням? — секунда-другая. — Чего молчишь?       — Юра, всё не так, как кажется.       — А как же? Просвети и меня.       — Сложнее.       — Когда было просто, Бек?       Вновь мучительное ожидание. Плисецкий уже не бесится, он в ярости, а оппонент нарочито спокоен. Или же его умиротворённость напускная? В итоге, Юра не выдерживает.       — Почему бы нам вместе не уехать? Начать всё с чистого листа? Ну знаешь, — разводит руками, — ты ведь всегда хотел быть профессиональным диджеем, так давай это устроим? Переедем куда-нибудь подальше от этого бедлама, да хоть в те же Штаты! Ты займёшься музыкой, я танцами, всё у нас будет отлично, Бека… — и едва слышно, почти что жалобно. — Бек…       — Ты помнишь, что я тебе сказал, когда ушёл из фигурного катания? — выдыхает Алтын спустя минуту затишья.       — Семья превыше всего.       — Семья превыше всего, — тон в тон.       — Тебе дан второй шанс, блять! Ты можешь делать, что захочется, к чертям работу на семью, как же ты сам! — он даже вскакивает с места, упирается ладонями о стол, нависая над собеседником. — Ты!       — У меня впереди вечность, — сказано ровно, чётко и ясно, без возможности опровергнуть эти слова.       — Мне нужно выпить.       Плисецкий опускается обратно на стул и вплетается пальцами в волосы, оттягивая пряди. Отабек в свою очередь наоборот поднимается и идёт к шкафу, доставая бутылку виски. Ставит её на стол, следом два бокала, наполняет и присаживается рядом. Уже за третьим бокалом Юра усмехается несколько пьяно:       — Тебе не кажется, что дух фатализма витает над нами, как рояль на тонкой леске?       — Такова жизнь.       — Скажешь ещё «судьба» и спать будешь под дверью.       Бека тихо смеётся, качнув головой, и залпом допивает янтарную жидкость. Юрий ловит этот смех, жадно впитывает бархатные раскаты и хрипловатые интонации. Что-то подсказывает ему — это последний их спокойный вечер. Казах по новой наполняет бокалы, следит, как друг махом повторяет его жест, и неодобрительно фыркает. А Юра так просто набирается смелости, чтобы произнести то, что хотел изначально.       — Я не уеду, — чёрное марево против ореховой зелени, неуверенность против убеждения, глаза в глаза.       — Хорошо.       — Я правда не уеду.       — Как скажешь.       Он не ожидает, что Бека так легко согласится, и на радостях выпивает ещё, и ещё, и ещё. В спальню его относят, придерживая под белы рученьки, возмущаясь, что он совершенно не умеет пить, на что Юрий по привычке, как в старые добрые времена, огрызается:       — Извиняйте, у меня не было возможности практиковаться.       Собирается съязвить ещё на тему барменов-алкоголиков, но попросту не выходит. Поэтому оставляет высказывание, как есть, позволяет раздеть себя и даже укрыть, а спустя мгновение ощущает движение рядом на кровати. Юра едва ли дышит, предвкушая возможные поползновения на свою сторону, но их нет. Он шипит что-то нечленораздельно, выпутывается из одеяла и переворачивается на другую сторону, чтобы увидеть, что Отабек уже спит. Обречённый стон вырывается против воли. Ну неужели Беке он совсем не нравится? Неужто ничего большего не охота? Да как так.       — Бек, — зовёт вполголоса. — Бека. Спишь? — ни звука. — Бей… Ты ведь не хотел этого, да? Жалеешь, что лучший друг стал твоим соулмейтом?       Сплошное безмолвие и тишина. Плисецкий утыкается лицом в подушку, грызёт губы, мнёт пальцами ткань. Гадство какое. С трудом уняв подступающую панику, он осторожно, чтобы не разбудить, подползает ближе к спящему, умещается вплотную и крепко обнимает. Алкоголь всё же делает своё тёмное дело и вскоре Юрий засыпает глубоким сном, не догадываясь, что его вопрос прекрасно расслышали.       Утро приветствует вчерашнюю пьянь дичайшей мигренью и на удивление собранным и вполне себя нормально чувствующим Алтыном, который не упускает возможности и с хитрецой интересуется, вместо пожелания доброго утра:       — Как самочувствие?       — Заткнись и просто дай мне минералки…       Отабек не скрывает смешок и подаёт стакан с водой и даже таблетку.       — У меня колокола в башке вечерний звон наяривают, — жалуется Юра.       — Ничего удивительного, столько выпить-то нетренированному организму.       — Не практикующему, — поддакивает парень, принимая спасительную влагу.       — Не тошнит?       Плисецкий одними глазами показывает, что нет, не рискуя пробовать другие телодвижения. Пока он страдает, лёжа в разворошенной кровати, удаётся пронаблюдать за процессом переодевания соулмейта. Юра столько раз мимолётом видел его голым — не сосчитать, но теперь это воспринимается даже по другому, ведь это тело принадлежит ему. По крайней мере, согласно связи. Он помнит заданный в ночи вопрос, но даже отчасти рад, что Бека уже отключился к тому времени. Потому просто любуется предоставленным зрелищем, отмечая изгибы знакомых очертаний. Взгляд цепляется за след на боку.       — Это твой единственный шрам?       — От метки? — Алтын надевает рубашку. — Нет, конечно, есть ещё мелкие.       — Их можно увидеть только вблизи, верно? — и что это с ним с утра пораньше.       — Я тебе как-нибудь покажу, — сказано таким голосом, что внутри всё замирает и Юра сглатывает, спеша перевести тему.       — А у меня их нет.       — Есть, — следом идёт галстук. — Разве ты не заметил?       — Где? — он хмурится.       — На спине, между лопатками.       И чего он раньше не додумался посмотреть и там, оставшись удовлетворённым первоначальным осмотром. Юрий надумывает обязательно восполнить этот пробел сегодня же, причём у Марго, там ведь много зеркал, можно будет рассмотреть нормально.       — Тебя отвезти? Или машина приедет?       — Сам, — отмахивается Плисецкий, глядя, как казах, уже собранный, готовиться уйти. — А поцеловать на прощание?       Бек замирает, взвешивая решение, а затем возвращается к постели и склоняется над валяющимся на ней предназначенным. Поцелуй в лоб, как традиция, только по прежнему возмущает. Даже не пытаясь усмирить возникшее намерение и не давая себе возможности передумать, Юра вскидывает руку, обхватывая Алтына за затылок и тянет на себя, спеша совершить задуманное. В кои-то веки его губы встречаются с другим, вожделенными и родными. Поцелуй выходит смазанным, неловким и отчасти детским, но он остаётся доволен только оттого, что наконец-то смог это сделать. Только вот посмотреть другу в глаза после этой выходки не получается, а дальнейшие события обескураживают.       Отабек попросту отстраняется, слегка сжимая напоследок его ладонь и выходит из комнаты. Всё. Без лишних церемоний берёт и уходит. Какого ху… Он так и остаётся с широко распахнутыми глазами сидеть на кровати, не желая признавать произошедшее. Это его так тактично отвергли? Юра вскакивает, не обращая внимания на подкативший к горлу ком, наспех одевается и спускается вниз, но Беки уже и след простыл, есть только привычное чёрное авто с немым водителем. Остаётся сесть и поехать в особняк, чтобы выпустить пар, а потом можно и на разборки к своему предназначенному.       В дверях его, по обыкновению, приветствует опостылевшим «Господин Абилев» Демежан, только в этот раз на нём нет сюртука, а прямо поверх белоснежной рубашки надета портупея с кобурой и торчащими из неё пистолетами. Дворецкий, как же. Юра даже не отвечает, а сразу направляется в зал, с ходу стягивая куртку и бросая прямиком на пол. В спешке выходя из дома он и не заметил, как облачился во всё чёрное, обращая внимание на это лишь в отражении многочисленных зеркал. На рояле лежит забытый кем-то мр3, явно навороченный, с гравировкой «СК», наверняка принадлежит Севастьяну. Не раздумывая, Плисецкий включает первый попавшийся трек. Аппассионата Бетховена, почему бы и нет.       Первый взмах рукой задаёт настроение всему. Выходит что-то схожее на крылья, острые, быстрые. Голова запрокинута вверх, тело прогибается, рассчитанное на вечное скольжение в танце. Он перемещается по периметру, выплёскивая эмоции в каждом движении. Что ни па, то тоска, что ни разворот — печаль, что ни прыжок — потеря. Как же безумно он скучает по льду. Даже сейчас, танцуя на чёртовом линолеуме, Юра в своем мозгу представляет каток, продумывает каждый шаг, словно сейчас катается именно на нём. Здесь должно быть кручение, а тут сальхов, с каким удовольствием он бы исполнил фирменный бильман, чтоб весь этот мир за ногу! Только так, исключительно на льду он мог быть собой, но теперь фигурное катание утеряно для него навсегда. Стоило ли оно того? Отказаться от своего призвания ради свободы?       Он ускоряется в темп музыке, такого пылкого и воодушевлённого исполнения даже его фанаты не видели. А Юрий кружится, изворачивается, прогибается раз за разом, как в последний, до финальной ноты, пока не замирает в центре, обхватив себя руками и распрямляя пальцы за спиной. Дышит с натяжкой, мысли в сумбуре, перед глазами туман, эти пляски никогда не заменяет ему его страсти, морозной крошки льда и коньков. Появляется дикая потребность немедленно лечь на пол, распластаться на нём звездой и тихонько подохнуть всем на радость. Мир и так его похоронил. Только вместо этого Плисецкий выпрямляется, нормализует дыхание и выключает мр3. Достаточно сомнений.       Он выходит из зала, проходя через кухню и в окне замечает фигуру Марго, вновь курящую под домом. Решает не тревожить её и поднимается наверх, но на втором этаже различает доносящиеся голоса, кажущиеся смутно знакомыми. Ведомый необычным предчувствием, Юра бережно ступает в ту сторону, отмечая приоткрытую дверь, и заглядывает внутрь. Что тут делает Бека? И…       — Это не дело, Алтын, — вещает Рита, сложив руки на груди, как и её мать. — Ты сам всё прекрасно понимаешь.       — Рита, я настоятельно тебе рекомендую прекратить это, — показалось или в любимом голосе действительно скользит угроза?       — Не надо мне угрожать, — она тоже замечает. — Я и сама могу с этим справиться.       — О тебе же забочусь…       Дальше Юрий не слушает, торопится исчезнуть из поля зрения до того, как его увидят. Что это было? Отабек и Рита? Смешно же, быть того не может. Заботится он о ней. Плисецкий фыркает, но подозрения уже закрались в сердце. Может потому казах его и отвергает, что сам с этой отмороженной девахой? Что их связывает? Вот теперь становится по-настоящему тошно, даже хуже, чем от похмелья. Он старается не делать скоропалительных выводов, но получается из рук вон плохо. Скорее на автомате Юра пробирается в кабинет Марго, по привычке толкая потайную дверь за шкафом, но та не подаётся. Нужен ключ, где же он. На памяти, женщина держит его на одной из полок.       Не давая себе возможности вновь увязнуть в подозрениях, Юра начинает поиски, но под руку попадаются одни лишь книги по юриспруденции. Интересно, зачем они Марго? Или это Риты? Хотя, везти столько материала, чтобы дома почитать? Решив не заморачиваться на данную тему, он продолжает искать и натыкается на прозрачный флакон, наполненный белым порошком. Любопытство берёт верх и Плисецкий уже собирается отвинтить крышечку, когда раздаётся предупреждающий глас:       — Не советую этого делать.       — Что это?       — Рицин — очень опасный яд из клещевины, — Марго проходит в помещение. — Что ты тут делаешь, малыш?       — Пришёл закончить перевод, — парень кладёт склянку на место и протирает ладони о штаны, словно это может чем-то помочь.       — В другой раз. У меня к тебе просьба.       — Какая? — Юра внутренне подбирается, ведь отказать нельзя.       — Мне надо, чтобы ты съездил кое-куда.       — Далеко?       — В Германию.       Плисецкий хочет поинтересоваться: «Это тебя Бека попросил отослать меня?», но вовремя успевает прикусить язык. Марго тем временем садится за стол, достаёт из кармана тот самый ключ и открывает внутренний ящик. Через мгновение перед его носом оказывается толстенная папка в тяжёлом переплёте, поверх которой ложится бледная женская рука.       — Зачем?       — Нужно передать очень важные документы и заодно убедить его вернуться. Этот человек крайне необходим сейчас, без него сорвётся крупная сделка и многие могут пострадать, — она улавливает ошеломлённый взгляд. — Вижу, ты всё понял, — и подтверждает самые страшные догадки. — Бека тоже попадёт под удар.       — Почему именно я? — Юра сглатывает.       — Уверена, ты сможешь с ним договориться, — почти безразлично.       — Откуда такая вера?       — Ты очень похож на одного близкого ему человека.       — И на кого же? — он не может перестать задавать вопросы.       — На его дочь, — Марго кривит губы и подталкивает папку к краю. — Вылетаешь ночью. Мы все рассчитываем на тебя, малыш.                     Примечания автора:       1. Прошу заметить, что в данной работе отмечен вавилонский язык из библейских сказаний, а не научный древнесемитский или же, по-другому, аккадский/ассиро-вавилонский язык. Тут не затрагивается вопрос религии и Библии, лишь взят отдельно этот фрагмент в качестве легенды.       2.* «Упал. Очнулся. Гипс!» — отсылка не к «Бриллиантовой руке», а к российскому сериалу «АНБ: Легион». Смысл один, а содержание фразы несколько отличается, сама была удивлена, честно.       3. То чувство, когда можешь родить не беременев: ноутбуку месяц, отключается прямо во время написания финальной фразы, экран чернеет, а ты не успела сохранить обновление главы, размером в три страницы.       4. Кто мне скажет почему продолжение истории называется «Вавилон» — я вас расцелую хД       5. А вы нашли фрагменты из снов Виктора в этих главах? Да? Тогда всем печенек)