Babylon

      Дом Фюрстенберга ничем не отличается от десятков таких же, расположенных вдоль улицы, — узкое двухэтажное строение в чреде аналогичных, словно сельдь в банке. Юра стоит на пороге и собирается уже постучать, хоть и совершенно не знает с чего начать разговор. Он отлично помнит слова Марго, сказанные на прощание:       — Надеюсь, ты хорошо знаешь английский. Не уверена, что он ещё хоть что-то понимает по-русски.       Вздох. А вон Бека вообще отморозился. Только привёз ему сумку с вещами и всё, даже не обнял напоследок. Плисецкий кривится, вспоминая, как казах попросту сжал его плечо со старым «Давай» в завершение. Он встряхивает головой, стараясь согнать неуместные размышления, сейчас не время, и жмёт на звонок. Спустя минуту дверь открывается, а на пороге стоит пожилой мужчина, около семидесяти лет, с квадратным лицом и выцветшими от возраста пепельно-голубыми глазами.       — Мистер Фюрстенберг? Меня зовут…       Старик просто отходит в сторону, даже не дослушав до конца, и впускает его внутрь. Видимо, он предупреждён о приезде гостя, — считает Юрий и проходит в дом. Хозяин жилища так же молча закрывает дверь и направляется в другую комнату, а парень следует за ним. В воздухе витает запах старины и ладана. Юра присаживается на жестом указанную скамью с мягкой обшивкой перед журнальным столиком напротив такого же древнего, как и всё в гостиной, дивана, на который опускается мужчина.       — Ты от неё, — не спрашивает, утверждает.       — Да. Марго предупредила вас о моём приезде…       — Нет, — снова не даёт возможности и слова вставить. — У тебя глаза такие же.       До Юры не сразу доходит, о чём идёт речь. Хмурится, стараясь догнать ускользающую мысль. Раз не предупредили, тогда почему этот человек впустил в свой дом незнакомца? Из-за глаз? Бред, да и только.       — Как вы догадались?       — Глаза убийцы.       Плисецкий вскакивает с места, ошалев от такого заявления, столкнув попутно скамью. Его возмущению нет предела. Что это за заявления такие? Он уже готовится высказаться на тему наглых безосновательных обвинений, во взгляде пылает огонь, только что-то ломается внутри со следующими словами.       — Сядь, — голос звучит так, будто сейчас его четвертуют.       Сглотнув, подрагивающими руками он поднимает табурет, роняя на пол сумку, и усаживается на место, хотя внутри всё бушует от негодования, но Фюрстенберг продолжает.       — Раздражение — всего лишь признак внутреннего расстройства, бесконтрольного гнева.       Плисецкий сжимает зубы, ненавидяще глядя на старика и пытаясь успокоить клокочущую во всём теле ярость. Вот тебе и первое знакомство, блядь. Удачненько всё так сложилось, вышло прямо замечательно.       — Я не убийца, — шипит сквозь зубы.       — У тебя точно такие же глаза, как и у этой старой стервы, — мужчина кажется абсолютно спокойным, а его взгляд буравит едва ли не саму душу. — Что это за несчастный мальчик, чьё место ты занял?       Он даже не знает, что больше шокирует: заявление из уст пожилого о том, что сорокатрёхлетняя Марго — старая, да ещё и стерва, или тот факт, что он знает. Он знает! Но как? Каким образом? Неужели этот человек тоже является колдуном худу?       — Я не убийца, — уже твёрже повторяет, но всё равно ощущает себя не в своей тарелке.       — О, убийца, и ещё какой, — с ним невозможно спорить. — Что этой суке от меня понадобилось?       Юра ещё взбешён, но наклоняется, открывая сумку и доставая из неё папку, что получил накануне из рук женщины, а затем небрежно откидывает её на столик. Фюрстенберг не спешит, медленно и осторожно, будто перед ним не документ, а гремучая змея, двумя пальцами подтягивает ближе и так же аккуратно раскрывает. Он окидывает беглым взглядом первый лист, а затем вновь переводит взор на парня напротив.       — Ты знаешь, что тут?       — Понятия не имею, — цедит слова Плисецкий.       — Верю, — щурится мужчина и закрывает папку обратно. — Я отказываюсь.       — Вы не понимаете…       — Отказываюсь.       Терпение Юрия лопает, как мыльный пузырь. Он рывком поднимается на ноги и надвигается вперёд, опуская обе ладони на злополучную папку и нависает над абсолютно беспечным хозяином дома.       — Я не уеду, пока эта сранная бумага не будет подписана и подтверждена. От неё зависят жизни. Они зависят от вас. Нравится это или нет, но вы распишетесь на проклятом акте, иначе я просто не отстану.       — Я не стану потакать эгоистичным желаниям этой мрази и её безрассудного мальчишки.       — Единственный, кто тут ведёт себя, как эгоист — вы, — выплёвывает Плисецкий. — Чем бы ни был этот документ — он важен для очень многих.       — И для тебя, несомненно, — усмешка на старческих губах.       — И для меня, — всё, что касается Беки, имеет значение и для него.       Фюрстенберг смотрит внимательно, словно пытаясь прочитать что-то в выражении его лица, и Юра видит, как шевелятся его губы, но не слышит ни единого слова. Веки наливаются тяжестью, в голове звенящая пустота, он сам что-то пытается ответить, спросить, но не выходит. Раздаётся резкий громкий звук, похожий на удар гонга, и туман рассеивается, ровно и не было ничего. А затем мужчина, совсем уж неожиданно, хлопает себя по коленям и тем же стальным голосом выдаёт фразу, услышать которую так быстро Юрий и не надеялся.       — Я подумаю.       Он встаёт с дивана и идёт по направлению к боковой двери, попутно отмечая:       — Спать будешь в задней комнате.       — Сколько времени надо, чтобы ты принял решение, старик*? — плевать на все условности и манеры, с этим человеком иначе точно нельзя.       — Посмотрим на твоё поведение, ребёнок**, — ухмыляется тот и ведёт его в другую часть дома.       Когда Юра возвращается за своими вещами, папки на столе уже нет, и он корит себя за то, что в самолёте так и не просмотрел её содержимое, вместо этого предаваясь думам об отношениях, которые связывают Риту и Отабека. Эти отношения волновали его тогда — волнуют и сейчас. Самая навязчивая мысль: «Что, если Рита — соулмейт его брата?». Как поступить в таком случае он не знает, потому что попросту не уверен, остаются ли хоть какие-то ощущения и связи после удаления метки. Да, носитель умирает, его душа отправляется дальше, но ведь в случае с Бекой, разве его брат не остался в замкнутом круге? Вдруг это как-то способствует дальнейшему взаимодействию с истинной парой? Тем более, Алтын явно интересуется жизнью девушки, да ещё и заботится о ней, пусть и с неким налётом угрозы. Становится страшно от одной только возможности восстановления их пары, ведь в таком случае Юрию заново предстоит пройти весь тот кошмар.       За размышлениями он и не замечает, как снова оказывается в отведённой ему комнате, больше напоминающей своими габаритами тюремную камеру. Юра скидывает вещи на пол у одноместной постели и достаёт телефон. Нужно отзвониться Отабеку, рассказать как он, спросить про дела, может даже мимоходом поинтересоваться чем-то более личным, а ещё, возможно, удастся высказаться на тему слишком холодного расставания. Только вот оказывается, что телефон сеть не ловит. Ещё в аэропорту Плисецкий проверял и всё было в порядке, но сейчас сигнал отсутствует совсем.       Нахмурившись, Юра перезагружает гаджет, но результат остаётся прежним. Чертыхнувшись, парень засовывает бесполезное устройство обратно в джинсы и отправляется исследовать временное место своего пребывания. Уже второй раз за один и тот же месяц он оказывается в посторонней обители с довольно странными жильцами. Хоть этот дом не такой мрачный и пугающий, как особняк Марго, но в нём тоже присутствует нечто таинственное, будто он хранит какие-то запредельные или даже потусторонние секреты. Помещение действительно такое небольшое, каким кажется снаружи, хоть и имеет два этажа: на первом — коридор, гостиная, кухня и маленькая комнатушка позади, в которой он и расположился, на втором — три наглухо запертые двери, а одна из ручек и вовсе покрыта слоем пыли. Юра предполагает, что тут должна находиться спальня хозяина и, быть может, кабинет, для чего же предназначена третья идей нет.       Осмотр не занимает много времени и оставшуюся часть дня ему приходится провести на первом этаже на том самом диване. Чтобы не поддаться соблазну и не начать вновь подозревать Беку в измене и лжи, Плисецкий хватается за первую попавшуюся ему на пути книгу, если быть точным — единственную, что он вообще нашёл. К счастью, она на английском языке, но вот название сразу же выбивает его из колеи. «Религиозная симвология и церемониал древних обрядов» гласит выбитая красным на чёрной обложке надпись, а чуть ниже указывается автор. Юра читает, не верит своим глазам и уже зачитывает вслух, словно стараясь удостовериться в верности написанного.       — Борис Фюрстенберг.       — Интересуешься ритуалами, ребёнок? — что за дурная привычка появляться, словно чёрт из табакерки?       — Это твоя книга, старик? — игнорирует вопрос Юра.       — Моя, — неожиданно признаётся тот. — Я профессор оккультных наук в местном университете.       — О, — только и может выдавить из себя парень и снова переводит взгляд на книгу, а затем всё-таки собирается с мыслями. — И про худу тоже знаешь?       Мужчина щурит светлые глаза, поджимает морщинистые губы — этот жест Плисецкому подозрительно знаком — и утвердительно кивает. Он подходит к тумбочке, расположенной у входа в комнату, и достаёт из неё коричневый кожаный футляр, выуживая сигару. Затем медленно прикуривает, глубоко вдыхает дым и только после решает продолжить разговор.       — Магия худу — одна из первых, которые мне пришлось изучать. А что про неё знаешь ты?       Плисецкий не уверен, как много можно рассказать этому человеку, потому рискует начать с малого, одни только основные сухие факты, вроде происхождения данного термина и переселения души из одного тела в другое, про африканский ад и вечный замкнутый круг, опустив многое, он заканчивает говорить о проклятии для колдуна, свершившего данный переход. Мужчина всё это время внимательно его слушает, не прерывает, только как-то хитро и немного ехидно усмехается, докуривая свою сигару.       — И это всё? — интересуется он в конце.       — Всё, — соглашается Юра, но отчего-то убеждён, что старик знает об его вранье.       — Так вот, твоя информация — не полная.       — Неужели? — немного сарказма в его голосе не ускользает от наблюдательного Бориса.       — Чтобы ритуал свершился, необходима безоговорочная вера жертвы в худу, потому что только в таком случае души можно будет заменить.       — Что значит «заменить»? — Юрий не совсем понимает, как правильно разъяснить этот нюанс, но тут определённо что-то есть.       — То и значит, — мужчина, кряхтя, передвигается по помещению, складывает футляр обратно, будто специально оттягивая время. — Колдун не просто перемещает свою душу в другое тело, но и душу жертвы в своё.       — То есть…       Слова застревают в горле. Теперь он прекрасно осознаёт озвученную информацию. То, чего не было в свитке Марго, тот самый недостающий участок, который не позволял ему окончательно разобраться во всём. Нет, этого не может быть.       — Тебе знаком вавилонский язык? — вырывается с непривычной хрипотцой.       — Отчасти, — Фюрстенберг напрягается.       А Юра встаёт, оглядывается, находя взглядом маркер на той самой тумбочке, берёт его в руку и быстро чертит на собственной ладони буквально въевшийся в его разум символ, тот самый, который он никак не мог правильно перевести.       — Что он означает? — протягивает руку и старик впивается в неё своими худыми острыми пальцами до боли.       — Откуда ты его… — поднимает глаза на парня. — Хотя и так понятно. Это знак смерти, но так же он трактуется, как жизнь. Зависит от контекста.       — Что если, — Плисецкий сглатывает, — он как-то связан с худу?       — Так тебе известно больше, чем признаёшься, — снова коварная ухмылка. — Всё правильно, малец. Переселение может быть осуществлено лишь при условии, что оба его участника живы.       Юру обдаёт холодом. Он вспоминает, как касался того парня в момент ритуала и ещё поражался тому, насколько его тело тёплое, хотя был уверен, что это всего лишь труп. А потом они скинули живого девятнадцатилетнего паренька в питерские воды. Убили, чтобы он, чёрт побери, жил. Плисецкий рывком отдёргивает руку и прижимает к груди совсем детским жестом.       — Так ты не знал, — констатирует Борис. — Значит и ритуал проводил не ты, — и уже задумчиво добавляет. — Она?       — Она, — шёпотом подтверждает Юрий.       Чужая ладонь на его макушке застаёт врасплох. Мужчина легко ерошит тёмные пряди и вздыхает.       — Ты не виноват. Ты не убийца.       Юра кивает, хотя сам в этом совершенно не уверен.       — Давай ужинать, — возвращает его в реальный мир старческий голос.       Он послушно следует за профессором, всё ещё пытаясь в полной мере осознать, что по его вине убили ни в чём неповинного человека. Хоть он и сирота, но может у него есть близкие друзья, девушка или парень, соулмейт в конце концов! А его просто взяли и… Жуткий особняк, красная комната, человек в проводах. Блядь! Юра с размаху ударяет кулаком в ближайшую стену и совсем не чувствует боли. Его держали в доме Марго, готовя, как простой скот на убой, маринуя в этой ужасающей атмосфере, заставляя поверить в мистику и худу, чтобы потом привести на верную погибель!       — Не стоит так убиваться, — спокойно комментирует его поступок Борис. — Что сделано, то сделано. Ты ничего уже не исправишь. А ей уже не привыкать.       — Так ты в курсе того, чем занимается Марго? — в памяти всплывает одна из первых фраз, услышанных от старика. — Получается, она тоже?       — Ни в чём нельзя быть уверенным наверняка, — тот раскладывает столовые приборы, не глядя на собеседника.       Только вот Юру такой ответ не устраивает. Плавным слитным движением он оказывается у стола напротив Фюрстенберга и шипит похлеще, чем в самые задиристые свои годы, заставляя подобной манипуляцией мужчину оторваться от сервировки и посмотреть наконец на него. Глаза в глаза, чтобы добраться до самых глубинных истин.       — Что ты о ней знаешь? Марго такая же, как и я?       На мгновение ему кажется, что чужой взгляд затуманивается, сереет, но это лишь мимолётное впечатление.       — А ты способный, — довольно тянет немец.       — Что? — такая резкая смена разговора и настроений поражает.       — Теперь я понимаю почему она отправила ко мне именно тебя.       — О чём ты? — ярость, как рукой снята, остаётся лишь недоумение.       — Я заметил это сразу, — Борис принимается за прерванное занятие. — Ты не так легко поддаёшься гипнозу, более того — умеешь ему сопротивляться. Это у тебя природный дар?       — Какой дар? Что ты несёшь, старик? — он взмахивает руками, едва не сбивая со стола тарелки.       — Даже не заметил, как попытался меня загипнотизировать, — фыркает себе под нос мужчина. — Скажи мне, часто люди соглашаются делать то, что ты им говоришь? Особенно, если сам на эмоциях?       Юра хмурит брови и честно пытается вспомнить. А ведь правда, такое случалось и не раз. Взять хотя бы тот случай с Виктором, когда он явно не хотел близости со своим соулмейтом, но слишком быстро согласился. Или многочисленные споры с Милой, даже когда он сам был не прав — девушка поддавалась. И подобных ситуаций было не мало, только вот сам Плисецкий считал виной тому обстоятельства или характер своих оппонентов. Получается, что это он всегда заставлял других принимать нужное решение?       — Бред, — рычит парень вслух.       — Совсем нет. Я научу тебя контролировать эту особенность, — и добавляет, заискивающе глядя из-под белесых ресниц, — если захочешь.       Юра понимает, что хочет, потому что вместе с воспоминаниями о своих «удачных переговорах» в голове появляются и образы, которые изначально не мог правильно охарактеризовать и прочувствовать. Взять тот же кровавый отблеск серёжек Марго перед их с Отабеком вылетом на похороны, когда внезапно на него накатила усталость и нега. Или необъяснимая весёлость и умиротворение в кафе по возвращению, в обществе всё той же женщины.       — А Марго, — он присаживается на стул. — Она умеет?       — Кто, по-твоему, кого научил?       Фюрстенберг умолкает и подаёт разогретый ужин, садясь с противоположной стороны. Юрий так же не спешит прерывать воцарившуюся тишину и принимается за еду, хотя аппетита нет и в помине. Этой ночью ему снится, как он под толщей воды захлёбывается мутной влагой, стараясь вырваться из этого круговорота, барахтается в попытке всплыть, но его тянет на дно. Просыпается Плисецкий в холодном поту, вскакивает на постели и судорожно хватает воздух ртом. «Это не сон. Это был не сон», — бьётся фраза в голове, заставляя принять правду до последней, как не иронично, капли.       Утром Борис пропадает наверху в одной из комнат, как выясняется — библиотеке, а Юра тем временем листает вчерашнюю книгу, даже не вчитываясь. Сперва все его мысли занимает этот парень, чьё тело он занял, но постепенно они переходят на Отабека. Чувство непонятной тревоги и тоски наполняет его с головы до пят, очень хочется хотя бы услышать предназначенного, просто поговорить, плевать на разборки. Ему жизненно необходимо знать, что тот в порядке, но сеть, как назло, по-прежнему не ловит. Тут Юра начинает подозревать неладное, идёт к входной двери, тянет ручку — закрыто, а ключа нигде не видно. Он хмыкает и переходит в кухню, осматриваясь в поисках чёрного входа — того тоже нет. Вот как. Он заперт в ловушке в доме с ненормальным стариком без возможности связаться с кем-то по телефону. За-ме-ча-тель-но. Просто охуенно.       Что, если Фюрстенберг так и не согласится поехать в Казахстан? Юра скрипит зубами и идёт на второй этаж. У него очень мало времени, у Беки мало времени. Он настолько привык к ежедневному присутствию Алтына в своей жизни, что без него, без возможности связаться с ним и элементарно поговорить, становится реально паршиво на душе. И тревожно. Ведь, если старый хрыч прав, то есть вероятность, что и Бек находится под воздействием Марго. Вот только для чего это ей Плисецкий пока не может разобраться, но здесь определённо что-то нечисто.       Мужчину он находит в той же библиотеке, открывает дверь без стука и вваливается внутрь, глядя, как тот, сидя за рабочим столом, перебирает бумаги, и с ходу заявляет:       — У тебя тут телефон вообще есть?       — Есть, — профессор так и не поднимает головы. — Хочешь кому-то позвонить?       — Хочу, — огрызается Юра. — Где он?       — Ей? — снова эта идиотская манера игнорировать чужие вопросы.       — Нет, — на мгновение замолкает, решая можно ли признаться. — Соулмейту.       Наконец старик отрывается от документов и обращает на него внимание. Ещё одна бесящая привычка, так отчаянно кого-то напоминающая, выражающаяся в мимике: поджатые губы, немного подтянутые вверх к кончику носа и презрительный взгляд сощуренных глаз.       — У тебя есть соулмейт? — и ехидно добавляет. — Или у твоего тела?       — Очень смешно, — фыркает Плисецкий. — Так где.       Фюрстенберг кивает в сторону, указывая на находящийся в углу на специальной стойке стационарный телефон едва ли не допотопного вида с проводом, трубкой и дисковым номеронабирателем. Юрий глядит на аппарат ошарашенно и только потом едва выдавливает из себя слова.       — Ты издеваешься? Сколько ему лет?       Мужчина молчит и Юра чертыхается, медленно, но верно приближаясь к этому «чуду» техники доисторических времён, когда слышит всё те же нахальные интонации:       — Только он не работает.       — У тебя тут заглушка, верно? — доходит до парня, а в ответ тишина. — Зачем тебе это?       — Нынче вся эта связь так ненадёжна.       — Паранойя разыгралась, — интерпретирует заявление по-своему Юрий, а затем вздыхает. — Так когда мы возвращаемся?       — Я ещё ничего не решил, — утыкается обратно в бумаги Борис.       — Решай быстрее! — взрывается Плисецкий, сжимая кулаки. — Ты даже не представляешь насколько это важно!       — Единственное, что сейчас важно, — начинает громовым голосом старик, но тут же смягчается, прочищает горло и продолжает, — тебя не касается.       — Отлично! — он плюхается на ближайший стул и закидывает ногу на ногу. — Я тут посижу, подожду.       Фюрстенберг игнорирует этот выпад и возобновляет чтение, изредка дописывая что-то на листках, судя по всему, являющихся работами студентов. Юра откровенно скучает, но не сдаётся, упрямо буравя человека за столом злобным взглядом и нервно подёргивая ногой. Он не уступит так просто и будет надоедать этому старью до последнего, если придётся — даже ночью. Спустя полчаса первым не выдерживает, на удивление, именно хозяин дома.       — Вместо того, чтобы так бесполезно проводить время, лучше бы почитал кое-что.       — Что, — без намёка на заинтересованность шипит Плисецкий.       — Это, — мужчина достаёт с ближайшей полки явно распечатанную и подшитую в домашних условиях книгу без обложки, подталкивая её к краю.       — Самоучебник по гипнозу? — Юра пробегает взглядом по титульному листу, с его места прекрасно видно написанное. — Зачем он мне?       — Я же обещал тебя научить.       — Вот именно, что научить, а не давать читать всякую белиберду.       Старик вздыхает слишком наиграно, откладывает своё занятие, упирается локтями в твёрдую поверхность и складывает руки в замок, прижимаясь к ним подбородком.       — Сюда садись, — указывает на место перед столом.       Юрий впервые спешит выполнить его указание и подтягивает стул ближе, умещаясь строго против собеседника и пребывая в состоянии странного предвкушения.       — Гипноз, — начинает лекторским тоном Борис, — это установление контакта с воображением вместо сознания, при этом разум примет то, что создаст воображение. Он может создать новые ложные воспоминания или стереть старые, в остальном субъект нормален во всём, кроме предмета гипноза. Главное, что ты должен запомнить — никакое внушение мира не может заставить тебя сделать то, что противоречит твоим принципам и воле.       — Да-да, — машет рукой парень. — Давай к делу.       — Ребёнок, — хмыкает мужчина. — Это очень важный вопрос, не торопись. Гипнотизёром может стать каждый. Достигнуть способности гипнотизировать — значит уметь привлекать, навязывать и внушать другим свои мысли и желания. Эта способность может быть приобретенной в результате полученных знаний или врождённой, как, например, у тебя. Но этого мало, нужно развивать дар. Ты должен быть абсолютно уверен в своих силах — вот главное правило. Внутренняя уверенность должна пронизывать сознание и подсознание, потому что она и есть сущность гипнотизера. Ты понимаешь о чём я?       Юра коротко кивает. Ему действительно всё понятно: уверенность, сила, стержень и убеждение в том, что у него получится — что тут сложного? Для него не впервые так себя вести или ощущать, ведь на лёд без веры в собственные умения никак нельзя, иначе соперники задавят. Фюрстенберг замечает твёрдость в его взгляде и довольно ухмыляется.       — Какую бы природную силу воли не имел человек, загипнотизировать можно любого, включая тех, кто изучил все основы гипноза. Всегда есть риск подчиниться влиянию другого человека. Однако, данный факт не распространяется на тех, кто расположен к этому природой, — он немного кривит губы. — Между прочим, это неизученный аспект гипноза. О нём знают лишь те, кто глядит в самые истоки возникновения, заложенные более трёх тысяч лет назад.       — Всё это хорошо, — парень цокает языком, — но как оно происходит?       — Основой любому гипнозу является контакт с внушаемым, — Борис окидывает его задумчивым взором. — Можешь привести пример?       Юра задумывается, но вместо логических рассуждений в мозгу всплывают почти подзабытые образы: крепкая хватка женских рук, мерно покачивающиеся серьги, пристальный взгляд, дорывающийся едва ли не до самого сердца.       — Глаза в глаза, — выдыхает тихо.       — Зрительный контакт, — переводит старик.       — Прикосновения, — и тут же добавляя, — к руке…       — Физический контакт.       — Голос, — совсем уже хрипло.       — Верно, — кивок. — Говорить надо твёрдо, чётко и ясно. Хм. Ты, когда срываешься и пытаешься что-то внушить, переходишь на шипение, но выходит довольно различимо и даже завораживающе. Несомненный плюс голосовым связкам этого мальца, — снова язвит, зараза. — Что же касается тактильных ощущений, — он наконец разъединяет руки, — то наиболее действенным является прикосновение к пульсу, — и указывает на место на запястье. — Если обхватить чужую руку таким образом, ты сможешь предугадывать реакцию человека, сможешь распознать лжёт он или нет по частоте пульса, и даже получится расположить к себе.       Борис поднимается с места, пока Плисецкий прикладывает большой и указательный, как было продемонстрировано, к своему запястью, проверяя правдивость слов и улавливая, как быстро бьётся в этот миг его сердце. Мужчина тем временем начинает мерить библиотеку шагами, сложив руки на груди и постукивая пальцами по плечу — опять знакомо.       — Так же можно использовать посторонние предметы для внушения, желательно такие, чтобы создавалась аналогия с безвольностью, нечто повисшее, раскачивающееся, — Юра вспоминает длинные серьги, колышущиеся при движении головы Марго. — Сейчас каждый самоучка считает своим долгом использовать этот приём, потому что он наиболее действенный с легковнушаемыми субъектами. Они трясут их руки и резко опускают, дёргают из стороны в сторону, разминают, зацикливают внимание на однообразном движении. Жалкие дилетанты, изображают из себя клоунов, — в голосе мужчины откровенное презрение. — Для таких, как ты, наиболее важным является именно зрительный контакт.       Юрий хмурится. Сам он не понимает, как можно внушить что-либо человеку таким образом, но молчит, ожидая дальнейших разъяснений. Собеседник некоторое время выдерживает паузу, замерев, и разглядывает висящий на стене пейзаж.       — Особенно для таких как ты, — тяжелый вздох. — Глаза переселённой души контрастируют с остальными чертами, смотрятся чужеродными на новом теле, поэтому вас легко различить. И всё же я отвлёкся, — он встряхивает седой головой, возобновляя движение взад-вперёд. — Как ты и сказал, «глаза в глаза», но ты не должен быть напряжён или взволнован, тут очень важно контролировать себя, свои эмоции и их возможное проявление не только посредством жестов или мимики, но и следить за тем, чтобы твои «зеркала души» не раскрыли истинных чувств.       Плисецкий буквально впитывает каждое слово, почему-то вся выложенная информация кажется ему очень близкой, воспринимается легко и доступно, словно так и должно было быть всегда. Он даже не рискует прервать монолог старика, ловя любое замечание и напутствие.       — Если ты хочешь заставить человека что-то сделать, то ему нужно дать установку: сначала ты говоришь, чего хочешь, затем — для чего. Это для более точной фокусировки на задании, требуемом ожидании, чтобы подсознательно он знал какого исхода требуется достичь. При таком гипнозе важно говорить от своего лица, использовать местоимение «Я» и «Я хочу», следует попросить субъект расслабиться и довериться, при этом надо ловить каждую реакцию внушаемого, спрашивать об ощущениях. И ни при каких, слышишь? — довольно громко и жёстко. — Ни при каких условиях не смей раздражаться. Потеря покоя и решительности в процессе грозит срывом гипноза.       Он переводит грозный взгляд на Юру и тот быстро кивает, сглатывая. «Спокойствие и только спокойствие», — проносится в голове, но удаётся подавить смешок. Борис возвращается за стол, присаживаясь на прежнее место.       — И любой установке нужно подтверждение, условный сигнал, вызывающий транс. Он может быть зрительного, слухового или физического свойства. Чаще используют именно прикосновения: к руке, плечу, бедру — лёгкое похлопывание или сжатие.       — А какие признаки у этого состояния? — вот что волнует его больше всего, как распознать внушение, чтобы потом можно было проверить Отабека.       — У субъекта под гипнозом ровный пульс и расширены зрачки, при этом он не находится под воздействием психотропных или наркотических веществ. Такой человек, пребывая в состоянии транса, легко внушаем и незакомплексован, может сделать то, чего жаждет больше всего без намёка на стеснение, если его попросить.       Плисецкий закусывает губы и ёрзает на стуле. Значит вот оно как. Всё оказывается гораздо проще, чем можно было подумать. Но это — просто теория, как же практика?       — Как мне научиться? — подобную уверенность в решении он проявил в последний раз, когда собрался сменить тело.       — Для начала, научись терпению, умению держать себя в состоянии покоя при любой ситуации. Это будет основой твоего внушения, потому что без контроля над собственными чувствами ты не сможешь управлять другими, — Борис тут же усмехается. — Особенно при таком-то характере.       Пожалуй, будь Юрий чуть менее честолюбив, он бы задумался над тем для чего вообще ему нужен гипноз, но жажда новых знаний, способных влиять на чужое подсознание, жажда свободы и неосознанное стремление к власти над собственной судьбой вызывают совершенно другую реакцию. Он поднимается на ноги и направляется к двери. Значит надо научиться держать себя в руках при любых обстоятельствах, что ж. На выходе парень притормаживает и бросает через плечо:       — А потом ты научишь меня, как использовать зрительный сигнал?       — Научу, — невозможно понять врёт он или нет. — У тебя особенные глаза.       — Глаза воина, — тихо выдыхает Юра.       — Что?       — Нет, ничего.       Он покидает библиотеку и направляется вниз. Заходит к себе в комнату, валится на кровать спиной и широко раскидывает руки, глядя в потолок. Контроль, уверенность, контакт — крутится в его мозгу, словно мантра. А что? Это может сработать. И раз уж в него изначально заложена эта способность самой природой, то почему бы не попробовать использовать её себе во благо? Например, вырвать Беку из-под влияния Марго. Тогда они точно смогут уехать далеко и наконец станут счастливыми, как завещал перед смертью его дедушка. И да… Перед этим не забыть отвадить мерзкую Риту от своего соулмейта.       Последующие дни Юра проводит за чем-то отдалённо напоминающим медитации. Старается концентрироваться, не срываться, учится быть спокойнее и отстранённее, чтобы контролировать свои порывы. Но тут появляется новая проблема. Если раньше он выпускал пар на льду, а затем при совместном проживании с казахом занимался самоудовлетворением до его возвращения домой, то теперь все желания рвутся на свободу с удвоенной силой. Тут самоконтроль летит к чертям. Особенно, если учесть, что пытаясь очистить сознание от лишних эмоций, их место сразу же занимает Отабек. Все мысли вертятся вокруг него с сумасшедшей скоростью, память, издеваясь, подкидывает образы: Бека на кухне у плиты что-то готовит и наклоняется, демонстрируя соблазнительный зад, обтянутый тонкими домашними брюками; вот он переодевается прямо в комнате на виду у страдающего похмельем Юры; Бек за рулём машины, уверенно сжимающий сильными ладонями руль; и худшее из воспоминаний — сухие тёплые губы Алтына на его. Оказывается сдерживать себя не самое лёгкое занятие из всех возможных, это Юрий понимает довольно быстро.       Ему нужно отвлечение, новая исходная точка, как некогда фигурное катание. В один из дней Плисецкий попросту передвигает мебель в гостиной, освобождая пространство для своих тренировок. Места не так уж и много, но для разминки и растяжки вполне достаточно, так же как и для элементарных движений. Борис застаёт его как раз в тот момент, когда он сидит на поперечном шпагате, потягиваясь поочерёдно к вытянутым носкам. Проходит внутрь и даже присвистывает.       — А у тебя, губа не дура, ребёнок. Хорошее тело, эластичное.       — Я и сам не промах, старик, — огрызается Юра, мигом растеряв утренний покой.       — И сколько же тебе лет? — мужчина тянется к уже знакомому шкафу с сигарами. — Именно тебе.       — Восемнадцать, — шумно выдыхает парень и наклоняется всем телом вперёд. — Первого числа исполнилось. А ему девятнадцать.       — Такой молодой, — Фюрстенберг проходит к отодвинутой к дальней стене скамье и прикуривает сигару, попутно усаживаясь. — Что толкнуло тебя на это?       Юрий замирает в позиции, отсчитывает необходимое время, и меняет положение на продольный шпагат, прогибаясь.       — Связь, — коротко и ясно, как ему кажется.       — От родственной души бежал? — тот внимательно следит за каждым действием. — Почему?       — Он оборвал связь со своей стороны.       — Долго терпел?       — Четыре года.       Мужчина умолкает, но не сводит с него взгляда. Дым наполняет комнату, оставляя тёрпкий и горьковатый аромат на мебели и вещах с едва заметным нюансом лимона. Недокуренная сигара отправляется прямиком в единственный вазон в доме. Борис, кряхтя, поднимается с места.       — Как зовут-то тебя, ребёнок? — очень своевременно.       — Юра, — кратко бросает в ответ.       — Настоящего тебя, — уточнение.       — Юра, — он начинает уже злиться.       — Русский значит, — неразборчиво хмыкает себе под нос старик, но парень слов не разбирает. — Идём обед готовить, поможешь, — и уходит.       Плисецкий цыкает, решает всё же закончить упражнение и только после отправляется следом. На кухне уже вовсю кипит работа: по столу рассыпана мука, духовка разогревается, а в отдельной ёмкости мужчина замешивает тесто. Юра вскидывает вопросительно бровь и становится сбоку, следя за процессом.       — И что мы будем печь? — это «мы» странным отголоском отдаётся в его душе.       — Пирожки, — Борис выглядит донельзя важным и довольным собой.       — Я помогу, — кивает Юра, моет быстро руки и принимается за начинку.       — Откуда умеешь?       — Дедушка научил.       — Хороший у тебя дедушка, учит полезным вещам.       Повисает странное молчание, в котором различимы лишь звуки готовки.       — Он умер три месяца назад.       — А родители?       — Не знал никогда, — Юра пожимает плечами, словно это само собой разумеющееся.       — Значит у тебя остался только соулмейт?       Парень хранит молчание, продолжая своё дело и стараясь не смотреть в сторону старика, а тот только вздыхает, впервые не притворяясь, и меняет тему разговора.       — Их часто пекла моя жена, родом из Латвии, — говорит даже не отвлекаясь. — Она была очень щепетильна и сдержанна, но при этом напориста, везде требовала порядка, особенно в доме и семье, — и снова соскакивает на другое. — Вроде всё…       Юра тянется, отщипывает кусочек теста и кладёт в рот, пробуя, тем самым вызывая откровенное недоумение со стороны Бориса.       — Не ешь сырое тесто, — ворчит тот, а потом добавляет уже глухо себе под нос. — Русские… — но его слышат.       — У самого имя русское, — парирует Плисецкий, добавляя соли.       — Вот негодник, — мужчина усмехается совершенно не зло, а даже весело, и осторожно треплет уже вымытой рукой Юру по спине. — Давай лепи, я разберусь с остальным.       Это ощущение уже почти забыто. В последний раз он готовил пирожки со своим дедушкой, помогая ему, но это было так давно, ещё до болезни. Поэтому сейчас, находясь рядом с этим человеком, помогая ему, изредка шуточно переругиваясь, Юра ощущает себя как прежде. Ему хорошо и легко, даже весело откликаться на язвительные замечания мужчины по поводу корявых рук. Он чувствует это — все преграды пали. Однако, надо было просто раскрыть все карты, чтобы начать воспринимать Фюрстенберга, не как вредного брюзгу, а вполне адекватного и даже заботливого старика. Юрий знает, что он не заменит никогда ушедшего на покой дедушку, но ощущения настолько схожи, что плохое затирается, хотя вместе с этим появляется и грусть по былым временам. Они оба лишены семьи, оба закрыты внутренне от мира и это их сближает.       С этого дня Борис разительно меняет своё отношение. Он больше не отсылает учиться всему самостоятельно, а стоит рядом и направляет, помогает, наставляет. Тренирует его, раскрывая азы концентрации, даёт советы, как фокусироваться на субъекте, объясняет основы зрительного внушения и контакта. А Юра искренне прикладывает все силы для выполнения заданного. Неделя пролетает незаметно в полной идиллии за дневными упражнениями, совместной готовкой и разговорами о магии и ритуалах по вечерам за чашкой чая. Но несмотря на всё это, беспокойство так и не отступает, более того — усиливается. Плисецкий больше не поднимает вопрос о звонках, потому что понимает, Фюрстенберг отчего-то категорически не желает каким-либо образом связываться с Марго, и это напрягает ещё сильнее. Ведь такими темпами он ничего не добьётся, а присутствие профессора в Казахстане является его основной задачей.       Юра срывается после крайне реалистичного сна, в котором на него направлено дуло пистолета и чей-то голос грозится его убить. Проснувшись, он не сразу приходит в себя. Тут же появляется мысль, что это может быть и не сон. Юрию не понаслышке знаком феномен связи родственных душ. Что, если это сигнал от Беки? Вдруг он в беде? Может сновидение — отражение реальности? Утвердившись в необходимости срочно связаться с казахом, он отправляется на поиски заглушки. На улице ещё темно, а старика в доме не оказывается, что только играет на руку. Юра начинает поиски с гостиной, переворачивает всё вверх дном, обшаривает каждый угол дома, пока не добирается до библиотеки, решая оставить спальню хозяина жилища на конец.       В импровизированном кабинете слишком много книг, но он не останавливается, ведь тут вполне может оказаться потайная дверь, как в особняке. Плисецкий переворачивает всё, что можно, а потом принимается копошиться в ящиках стола, благо они не заперты. Он случайно сталкивает документы на пол и даже не думает их убирать, но внимание привлекает отлетевший в сторону жёлтый кусок бумаги, по форме напоминающий фотографию. Любопытство превалирует, заставляя поднять старый снимок и перевернуть его.       — Что за чёрт… — поражённо произносит Юрий, не веря своим глазам.       Единственного мужчину на фото он узнаёт сразу, пусть тот и выглядит гораздо моложе, а вот двое других… Первая — девушка, ещё подросток, каштановые, немного вьющиеся волосы, широкая, но натянутая улыбка, тёмно-зелёные глаза. Она стоит рядом с Борисом по правую сторону и он бережно придерживает её за плечо. Эти черты лица нереально спутать, это же, мать её, Марго, но вот вторая… Со строгим, даже чопорным видом уместившаяся позади обоих женщина преклонных лет: светлый волос, убранный наверх, губы, искривленные небезызвестной ухмылкой, и выцветшие глаза, которые невозможно не узнать.       — Блядь, — срывается с уст против воли. И уже осознано: — Бля-я-ядь…       Каким же надо быть идиотом, чтобы сразу не понять! Эти манеры, привычки, поведение, способ общения — всё говорит о родственной связи между Марго и Борисом. Даже схожие черты лица проявляются, особенно это видно на фотографии, где мужчина ещё довольно молод. Но эта другая…       — Ты всё-таки нашёл её, — доносится со стороны.       — Она украла твою дочь! Она… Она… — Юра задыхается. — Вот почему ты так ненавидишь Марго!       Фюрстенберг шумно выдыхает через нос и проходит внутрь, направляясь сразу к самому дальнему отделению шкафа. Он достаёт бутылку виски и пару стаканов, садится у стола там, где по обыкновению сидит Юра, совершенно не обращая внимания на творящийся вокруг бардак, и разливает алкоголь по бокалам, пока парень присаживается в его кресло. Мужчина подвигает виски к нему и сам махом выпивает свою порцию, даже не морщась. Плисецкий повторяет его жест и едва не давится, но терпит, стараясь усмирить рвущийся наружу кашель, пока профессор разливает по новой, только после этого начиная свою речь.       — Всю свою жизнь моя мать была скромной и тихой женщиной. Она воспитывалась в жесточайшей строгости и повиновении, но при этом всегда старалась поступать по совести. Никогда не кричала, не обижала, заботилась обо мне и моей сестре, поддерживала уют в доме и любила отца, — он проворачивает бокал в руках и вновь разом выпивает, следом доливая ещё. — Другое дело — бабушка, женщина холодная, властная, жестокая порой. Все в семье её страшились, но ублажали, так как бабушка держала в руках фонд Фюрстенбергов и денежные накопления. Насколько я помню, ей всегда было плевать на мужскую половину нашего рода, другое дело — девушки. Она долгое время подбивала мать на рождение дочери вслед за сыном и та сдалась, но всё пошло не по плану…       Юра старается не упустить ни единой детали, отпивает медленно и маленькими глотками, уже ощущая, как алкоголь делает своё чёрное дело: в теле появляется лёгкость, становится жарко, а сказанное не так пугает, как должно.       — Сестра моя младшая погибла в автомобильной аварии в возрасте шестнадцати лет и с этого момента мать слишком резко и сильно переменилась, в то время, как бабушка буквально сошла с ума, — Плисецкий кидает на говорящего понимающий взгляд. — Я не особо обратил на это внимание, а зря… Мы с моей родственной душой тогда только сошлись, потому, когда мать решила принять участие в нашей жизни, жена кинулась ей угождать. Спустя пару месяцев я узнал, что бабушка скончалась в заведении для душевнобольных, а следом заболел и мой отец, точно такой же болезнью, как когда-то дедушка, — он горько улыбается. — Но я был молод, глуп, и не сопоставил фактов, не заметил, как изменились глаза матери. Когда жена забеременела, она настояла на том, чтобы девочку назвали в честь погибшей бабушки…       — Марго, — догадывается Юрий.       — Семейное имя, — усмешка. — Всех женщин в роду так звали. Мар-га-ри-та, — по слогам сипит старик, а затем сплёвывает прямиком поверх бумаг. — Стерва проклятая.       Плисецкий поджимает губы, ощущая непривычную горечь во рту, и спешит запить её виски, делая только хуже. Но торопить рассказ не хочет, видно, что это больная тема, а подробности слишком значительны для составления общей картины.       — Едва родилась дочь, жена слегла с болезнью. Врачи разводили руками, мол ничем не можем помочь, — Борис уже цедит слова сквозь зубы, сжимая бокал. — Тут мать и «включилась» в воспитание ребёнка. Я смотрел, как она лепит из девочки своё подобие, словно та кукла, говорит куда идти и как поступать… Смотрел, но ничего не делал! — он ударяет кулаком по столу и прикрывает глаза. — В этом и была проблема всех наших мужчин — безвольность, заложенная этой дрянью с детства, кто не хотел подчиняться — умирал, — на его губах проявляется усмешка. — Знаешь, какой любимый способ убийства у неё?       Юра напрягается, пытается подключить воображение, но память сама услужливо подкидывает ответ посредством последнего их столкновения в библиотеке.       — Яды? — предполагает парень.       — Яды, — кивок. — Она очень много знала о всевозможных ядах и их применении, причём о таких, которые выявить в организме после смерти невозможно. Хитрая сука, — шипение. — Я говорю тебе это не для развлечения, а чтобы ты понял с кем имеешь дело.       Неожиданно Фюрстенберг вскакивает со своего места, едва не роняя бокал, и наклоняется к самому основанию стола, постукивая по дереву, а затем выдвигает участок ножки. Юрий уже ничему не удивляется, эта страсть ко всему потайному видимо семейная. Мужчина достаёт несколько фотографий и раскладывает на столе в одному ему известной последовательности. Плисецкий склоняется, рассматривая запечатлённых на карточках женщин. Все они явно из разных временных промежутков, но при этом, как на подбор, светловолосые, с одинаковыми выражениями на лицах и абсолютно идентичным взглядом, который легко угадывается даже на чёрно-белом фоне.       — Смотри, это те, кого я смог проследить, включая российскую династию, но дальше след теряется. Одному дьяволу известно, сколько тел она сменила и душ погубила. При этом, — он проводит пальцем от первой к последней, шестой, где изображена его семья, — они связаны родственными узами. Я уже давно задумывался об этом, пока не понял, какая тут может быть выгода. Ты помнишь основу худу?       — Магия крови, — Юра пожимает плечами, допивая виски.       — Да, изначально все посчитали, что дело в резус-факторе, но! — губы расплываются в неестественной улыбке. — Если тела связывают ещё и семейные узы, то колдун не просто расходует энергию, а накапливает её. Таким образом, переселяясь в родственников, эта сука сохраняет не только свой статус, но и силу, постепенно увеличивая потенциал.       Борис падает обратно на стул, перехватывая бокал рукой. О чём-то сосредоточенно думает, а затем качает головой.       — Одного не пойму, зачем ей ты… — и добавляет как-то отстранёно. — Хорошо хоть у меня ещё есть время найти способ уничтожить её. Очень сложно подобраться к главе мафиозного клана, — снова кривится. — Но пока не родится в семье новая будущая жертва, можно успеть продумать план.       — Под новой жертвой ты имеешь ввиду…? — парень ждёт, что его фразу продолжат.       — Ребёнка, девочку, которую она будет воспитывать под себя, чтобы потом совершить обряд, — не разочаровывает мужчина. — Насколько я знаю, у неё есть сын?       — Да, твой внук, эм, брат… — Юрий путается. — Дядя… или всё же… Внук? — а затем решает забить на такие нюансы. — Не суть. Старик… — переводит дух. — У Марго есть дочь.       — Быть того не может, — судя по всему не верит. — Я проверял через свои каналы.       — Блять, старик, я серьёзно тебе говорю. У неё есть дочь! Ритой зовут, ей скоро исполнится двадцать один и она больше напоминает ходячий труп, чем человека.       Фюрстенберг хмурится, видимо переваривая информацию, затем откладывает виски и на удивление спокойно встаёт.       — Не думал, что кому-нибудь скажу это, но я доверяю тебе, ребёнок. Останешься тут, я скоро вернусь.       Он уходит, так ничего и не объяснив, а Юра вновь один в пустом доме и с бутылкой крепкого алкоголя. Что ж. Почему бы и да? Но напиться ему не удаётся — профессор возвращается слишком быстро, попутно отнимая наполовину полную бутылку и зовёт с собой на кухню.       — Что бы ни было, — впервые заговаривает с момента прихода, — что бы Марго не задумала, мы должны быть готовы. Поэтому я хочу научить тебя приёму, который узнал во время исследований в одной африканской деревушке.       — Что за приём? — честно говоря, Плисецкому уже плевать, голова вся ватная, а тело будто в невесомости. Для непривыкшего к алкоголю человека доза была ударная.       — Я научу тебя входить в транс. Это поможет контролировать худу.       Мужчина достаёт с верхних полок странной формы посудину, напоминающую помесь котла и миски, кладёт её на плиту и включает конфорку, попутно комментируя свои действия:       — Для колдунов худу огромное значение имели наркотические вещества, в купе с человеческим страхом и кровью они придают силы проводящему ритуал, поэтому… — он вливает в чан бутылку красного вина и продолжает. — По этому за основу берётся алкоголь.       — Мы прямо глинтвейн варим, — пьяно усмехается Юра и прижимается к столешнице боком, чтобы его не качало.       — А откуда, по-твоему, на самом деле берёт свои истоки этот напиток? — следом Борис вытаскивает объёмный вакуумный пакет, разрезая его ножом. Внутри обнаруживается множество гриперов, наполненных травами.       — Да ты подготовился, я смотрю, — парню хочется то ли сползти на пол и отрубиться, то ли отправиться на поиски приключений, но он одной силой воли заставляет себя оставаться на месте.       — Я очень давно изучаю эту науку.       Больше Фюрстенберг не отвлекается, говорит строго, перечисляя поэтапно все необходимые компоненты и изредка привлекая внимание отвлекающегося Юрия к происходящему. Когда жидкость закипает, он отключает плиту и разливает напиток в два высоких бокала, подталкивая по столу один к своему теперь уже ученику.       — Пить надо горячим и залпом.       — Я же обожгу себе всё, — недовольство на грани каприза.       — Не обожжёшь.       Старик упрямо пихает бокал в чужие руки и одновременно подхватывает Плисецкого под локоть, утягивая обратно в кабинет. Тут он сразу же находит припрятанный за многочисленными книгами старый кассетный магнитофон, провоцируя у Юры новую насмешку, но внимания не обращает.       — Алкоголь, музыка, правильный настрой, ты слышишь меня, дитё? — грозно.       — Да понял я, понял, — машет рукой тот и опускается прямо на пол у стены, прижимаясь к ней спиной в поисках желанной прохлады. — Только чем это отличается от обычной ночи современных подростков?       — Нюансами, — на полном серьёзе отзывается Борис. — А теперь вникай, — он нажимает на пуск и помещение наполняется тягучим плавным восточным мотивом.       — Я отказываюсь входить в транс под эту попсу, — Юра поджимает губы.       — Могу включить традиционные танцы месопотамских племён.       Плисецкий морщит кончик носа, словно подтверждая своё внутреннее отвращение к подобным вещам, он смутно различает текст песни, вещающей что-то о крови.       — Ты же танцор, верно?       — Типа того, — он всё ещё даже не пригубил напиток.       — Тогда тебе будет проще, я читал об этом, но сам никогда не пробовал, — при этих словах даже пьяный разум напрягается, ощущая подоплёку. — Да, тебе придётся танцевать.       — Вот уж нет, — начинает, но его тут же прерывают.       — Да. У нас нет времени, считай, что проходишь курс молодого бойца.       Юрий тяжело вздыхает и с неменьшим трудом поднимается на ноги.       — И какие движения?       Пока Борис демонстрирует основы, парень с трудом сдерживает хохот. Хорошая штука, этот алкоголь, весёлая. Его сейчас ничего не тяготит, ничего не волнует, да пошло оно всё! И почему он только раньше так не делал?       — А теперь пей и повторяй, — возвращает его в реальность профессор.       Плисецкого охватывает странное чувство дежавю при подобном подчинении, будто на льду, когда он выполнял каждое поручение Якова. Почти то же самое, только с алкоголем, наркотой, танцами и трансом. Он уверен, что его движения выходят не лучше, все эти выкиды, подпрыгивания, прогибы и преклонения. Перед глазами мутнеет, становится тяжелее дышать и он ловит воздух ртом, теперь уже двигаясь по наитию. Сквозь плотную завесу до него доносятся звуки, отдалённо напоминающие человеческий голос, направляющие на правильный путь.       — Думай о прошлом, — шелестит ветер.       — Вернись назад в воспоминания, — каркает ворон.       — Уцепись за наиболее яркий фрагмент, — бурлит океан.       Темнота. Не видно ни зги, хоть глаз выколи. Но он постепенно привыкает, начинает различать очертания каменистого ландшафта, делает неуверенный шаг вперёд и срывается в пропасть. Перед ним буквально пролетает вся жизнь, каждое пережитое мгновение, связь и боль, предательство и успех сменяют друг друга с бешеной скоростью, дедушка… Кажется это вслух. Пространство сразу замирает. Юра поднимает голову и видит перед собой просторную комнату, в которой он уже бывал, висящий на стене портрет и медали вокруг, а на диване визави лежит спящий человек. Лицо у него бледное и осунувшееся, чёлка прикрывает мешки под глазами, губы искусаны и потресканы, пальцы подрагивают во сне…       Увиденное заставляет Юру вздрогнуть, дёрнуться из видения, вынырнуть обратно, где он обнаруживает себя стоящим на коленях и со слезами на глазах. Плисецкий никак не может прийти в себя, загнанно дышит и трясётся. Старик осторожно опускается рядом и кладёт руку ему на голову, почти по-отечески поглаживая.       — Что ты видел?       — С-свою жизнь и… со-соулмейта, — язык не слушается хозяина.       — С ним что-то случилось?       Юрий отрицательно машет головой и сжимает себя руками за плечи, плотно их обхватывая. Борис не торопит, даёт возможность успокоиться, не переставая обнадёживающе проводить ладонью то по волосам, то по спине.       — Я видел истинного…       — Значит всё прошло, как надо, — удовлетворённо кивает мужчина.       — Это всегда… Так? — он поднимает взгляд на собеседника.       — Я не знаю, — вздох. — В трактатах описывается только способ и исход. Посредством транса можно заглянуть в глубины души, как своей, так и чужой. Ты видишь всю свою жизнь или того, в чьё сознание проникаешь, но, как видишь, это не простой способ. Давай, вставай.       Фюрстенберг поднимается и помогает Юрию сделать то же самое, но того ноги совсем не держат. Долбанный транс! Он только что заново пережил весь кошмар, только в утроенной силе, да ещё и Никифорова увидел с какого-то перепугу, но это явно что-то значительное.       — А почему я увидел своего истинного, ну, первого соулмейта? — спрашивает он, пока старик практически тащит его к кровати.       — Потому что при переселении души и её отрывании от родственной, некое подобие связи всё равно сохраняется, но только с одной стороны.       — Значит, существует вероятность, что его преследуют видения со мной? — алкогольный дурман исчезает окончательно.       — Получается так.       Борис укладывает дрожащего парня на кровать, укрывает его одеялом и мягко напоследок гладит по щеке. Юра усыпает в мгновение ока и уже не слышит пожелания приятных снов, сказанных заботливым тоном. Полдень приветствует его дичайшей головной болью, которая только усиливается от постороннего крика.       — Ребёнок! — доносится из гостиной. — Юра! Иди сюда.       Плисецкий медленно, нехотя направляется на голос, еле волоча ноги со сна и широко зевая. В комнате он застаёт Фюрстенберга, впопыхах застёгивающего чемодан.       — Собирайся давай.       — Что случилось? — он ещё не может проснуться и события нового дня ставят затуманенное, страдающее от похмелья сознание в тупик.       — Мы уезжаем. Я понял зачем ты нужен Марго.       Фраза действует моментально. Наплевав на своё состояние, Юра мчится обратно в комнату, в спешке закидывая немногочисленные пожитки в сумку и успевая лишь умыться. Они покидают дом сразу же, как парень заканчивает сборы. По дороге в аэропорт Борис быстро и несколько скомкано объясняет ему, что удалось узнать от своего тайного источника, к которому вчера пришлось обратиться, чтобы выяснить подробности о Марго. Она, оказывается, тяжело больна. Смертельно, уточняет старик, говоря, что жить той от силы остался год-полтора.       — Я всё не мог понять зачем ты ей нужен. Сначала решил, что только для того, чтобы заманить меня к ней, но, учитывая данное обстоятельство, всё становится на свои места.       Юра может только гадать сколько стоит эта информация. Фюрстенберг переходит на шёпот и приходится напрячь слух, чтобы можно было услышать дальнейшие разъяснения.       — Эта стерва тянет за собой очень много душ, поэтому, при переселении велик риск, что она застрянет с ними в том мире. Для ритуала нужен другой человек, который совершит переход за неё, понимаешь?       — Марго хочет, чтобы я помог ей сменить тело?       — Именно, как она сделала с тобой. Но в этом случае ты можешь умереть.       Становится совсем некомфортно. Теперь поведение женщины, её манёвры, напускное нежелание давать заметки по худу, якобы непредусмотренное задание познакомиться с тем, кто может научить его гипнозу — всё продумано и представлено, как случайность, будто это Юра сам захотел. Он углубляется в свои размышления, пытаясь понять мотивы, что сподвигнули её на обходной путь, ведь можно было спросить за спасённую жизнь взаимную услугу. Значит есть что-то ещё, пока недоступное. На подъезде к аэропорту мужчина ставит его перед фактом:       — В Казахстан лечу я один, ты отправляешься во Францию к моему другу.       — Вот уж нихера! — возмущается Плисецкий.       — Если ты не понял, то повторю, — рычит мужчина. — Она собирается убить тебя.       — Плевать, я не оставлю Беку там одного!       — Делай, что хочешь, — злится старик, выбирается из машины и направляется ко входу.       Юрий идёт следом. Что бы там ни было, он не бросит Отабека, ни за что. В самолёте оба молчат: парня мутит, а другой слишком увлечен своими думами. Уже у трапа Борис как бы невзначай оброняет:       — Будь настороже. Я хочу, чтобы и ты, и моя внучка выбрались живыми, понял?       Плисецкий кивает, замечая машину Марго, и указывает на неё мужчине. Вместе приближаются, но когда до авто остаётся пару метров, Фюрстенберг почти неразличимо выдыхает, аккуратно сжимая парня за плечо.       — И что бы ни случилось, будьте счастливы.       Их приветствует Демежан, открывает двери, потом сам садится за руль. При нём продолжать диалог нельзя. Юру же никак не отпускает пожелание старика, так похожее на последнее напутствие его дедушки. От подобной аналогии становится ещё гаже, ведь в прошлый раз такой совет закончился смертью близкого человека. Вместе с накатившей горечью приходит и непривычное возбуждение, предвкушение от встречи с Алтыном. Он сдержит своё общение и станет счастливым вместе с предназначенным.       У особняка прибывающих встречает сама Марго и Отабек. Юра сходу коротко салютует женщине рукой и сразу впечатывается всем телом в казаха, крепко обнимая. С ним всё в порядке, слава богам. Больше всего во время пребывания в Германии он боялся, что с Бекой что-то случится. И, чёрт возьми, как же теперь хорошо, как приятно ощущать его в своих руках. Казах кратко приобнимает его одной рукой за плечи, несильно прижимая в ответ, а затем заставляет отодвинуться и только теперь Юрий замечает, что они остались одни на крыльце.       — Переночуем тут? — Отабек вроде спрашивает, но звучит, как обязательство.       Плисецкий оставляет это без ответа, перехватывает соулмейта за руку и тянет за собой в дом. По пути в уже знакомую спальню, он думает о том, что следует сначала поговорить с Беем, всё объяснить, расставить по местам и снова попытаться убедить его уехать, но стоит двери за ними закрыться, как эти намерения отходят на второй план. Вместо слов — поцелуй. Юра обвивает Алтына за шею обеими руками, притягивает к себе и жадно целует желанные губы. А, похрену, потом с остальным разберётся, но сейчас… Сейчас он вжимает горячее тело в стену и сам вдавливается в него следом, губы скользят по чужим, прихватывая поочерёдно каждую, лаская языком. Жар обволакивает целиком и срывает тормоза. Хочется ещё и больше сию же секунду. Он подаётся этому инстинкту и проникает одной рукой казаху под футболку, упиваясь вседозволенностью. Отабек не мешает, лишь придерживает его за бока, пытаясь утихомирить пыл краткими осторожными поцелуями, но это не помогает.       — Бека… Бек… — шепчет Юрий в самый рот. — Я так скучал… Так волновался, но не мог позвонить.       — Я тоже, Юр, тоже.       Но дело разнится с поступками: вместо жаркой страсти в ответ — мягкие, плавные и ненавязчивые касания, целомудренный чмок взамен будоражащего поцелуя, попытка отодвинуть от бёдер в противовес хватке на них же. Юра всё видит, понимает, стонет обеспокоенно и раздражённо, поднимает на друга глаза. «Ну что такое?» — спрашивает одним взглядом, читая в чёрном омуте: «Не спеши». А он не может больше ждать, ведь можно потерять в любой момент, времени на самом деле слишком мало, его всегда будет не хватать, так что к херам медлительность.       Плисецкий подтверждает свои намерения делом: уклоняется от плотного захвата ладоней, тянется к ширинке Беки, расстёгивает, обхватывает пах через ткань белья и совершенно не ожидает подвоха. Казах перехватывает его за руки, разворачивает и толкает к комоду, сгибая, вдавливая животом в острый угол, сам склоняется, прижимаясь губами к мочке уха и, будто издеваясь, медленно обводит языком. Одной ладонью он придерживает Юрины руки за спиной, а второй стягивает его джинсы, проникая в боксеры и пальцами сжимая член. Этот манёвр выбивает почву из-под ног и Юра хрипло томно стонет, пытаясь вдавиться бёдрами назад, но поза и заломанные конечности мешают. Чужая рука скользит по затвердевшей плоти, вызывая сдавленный вздох, поддевает головку подушечками, ведёт вниз, сжимая крепче и парень охает.       Горячее дыхание в шею раззадоривает, опаляет кожу, вызывая мурашки по всему телу и он непроизвольно толкается в ласкающие пальцы. Поддаётся сам навстречу, уже не ощущая неудобства, лишь одну похоть. Ладонь то ускоряется, то движется неторопливо, меняя темп и провоцируя на новые судорожные вздохи. Юре не дают и шанса сделать что-то самостоятельно, только терпеть сладкую пытку и принимать каждую ласку. Он шипит что-то неразборчиво сквозь зубы, пытается хотя бы повернуть голову, чтобы уловить губы Отабека и вовлечь того в поцелуй. Но казах нарочно избегает данного прикосновения, вырисовывает узоры языком на шее и плече, не прекращая движения рукой.       Юрий хнычет, елозит по деревянной поверхности животом, врезаясь в острый угол сильнее, даже не замечая. Он с головой окунается в собственные ощущения, дарованные близостью родственной души. Ещё немного и тело напрягается, поджимается изнутри, а дыхание перехватывает. Ладонь Алтына покрывает сперма и он аккуратно отводит её в сторону, другой придерживая Юру под живот, тянет на себя, вдавливая в грудь спиной и кратко целует в висок.       — Уже поздно, Юр, давай в душ.       Плисецкий сейчас согласен на всё. Идёт в ванную, купается, расслабленно возвращается обратно и валится в уже расправленную кровать. Беки в комнате нет, но он не переживает. Разве рискнёт тот бросить его после такого? Дудки. Тут ещё и продолжение требуется. Но казах не возвращается ни спустя десять минут, ни через полчаса. Юре уже надоедает ожидание, а глаза слипаются от усталости после долгого перелёта и пережитых эмоций, когда Отабек заходит в спальню. Он быстро раздевается и умещается рядом на постели, протягивая руку в приглашающем жесте, а большего и не надо. К нему мгновенно подтягиваются, укладывая голову на плечо, потираясь о него щекой, и закидывают ногу поверх бёдер.       — Спи, — тихо произносит Бек, а Юра едва ли не мурлычет от счастья.       Для него в этот момент не имеют значения никакие ритуалы, магия и подлые колдуньи, всё теряется на фоне присутствия самого дорогого человека. Он проваливается в сон с улыбкой и ощущением безмерного удовлетворения жизнью, но посреди ночи что-то его будит, какое-то постороннее присутствие. Юрий открывает глаза, приподнимается на кровати на локтях и ничего не видит. Комната, как комната, всё на своих местах и никого кроме них с Отабеком. Вздохнув, опускается обратно. Алтын лежит к нему спиной и парень осторожно, чтобы не разбудить, подтягивается ближе, обнимая того сзади. Он скользит ладонью по чужому боку, касается нежно шрама под рёбрами, почти неуловимо прижимается губами к лопатке и приникает лбом к горячей коже. Так спокойно и естественно просто лежать рядом в одной постели. Теперь он усыпает уже крепко, убаюканный умиротворённым дыханием своего соулмейта.       Утро встречает его неприятным предчувствием, таким, что становится сразу ясно — быть беде. Плисецкий не ощущает Беку рядом, оглядывается — пусто. Он берёт в руку телефон, смотрит на часы и хмурится. Семь утра. Необъяснимое чутьё подсказывает, что надо подниматься, несмотря на такую рань. Максимально быстро приведя себя в чувства и одевшись, Юрий выходит из комнаты и начинает поиски. В целом особняке свет горит только на кухне и он направляется туда, заставая за огромным столом только Риту. Да, утро далеко не доброе.       — Привет, — бурчит Юра, но ему не отзываются. — Беку видела?       Рита вскидывает вопросительно бровь и презрительно фыркает, продолжая пить чай. Всё-таки, хоть уважение к Борису никуда не делось, но его внучка такая заносчивая су… Юра прогоняет остаток мысли и наливает чаю и себе. Говорить с девушкой совсем не хочется, да и она видимо не горит желанием. Плисецкий думает о том, куда мог подеваться соулмейт в это время, обычно на работу тот уходит только к девяти, поэтому, даже если учесть большее расстояние до неё, всё равно получается слишком рано. Оба ещё некоторое время молчат, а внутри у Юры разворачивается настоящее цунами из плохих предзнаменований. Интуиция ревёт о грядущих неприятностях. Он ищет оправдания и объяснения, едва успевает успокоиться, когда с улицы доносится топот и в помещение буквально вваливается насмерть перепуганный Севастьян, который, заметив парня, вовсе меняется в лице до полнейшего ужаса. Что ж, видимо инстинкты не подводят.       — Севас, что такое? — зовёт он максимально невозмутимо.       — Юр, ты только не волнуйся… — не лучшая фраза. — Там, эм, там…       — Севас, — уже предупреждающе.       — Здание, где работает Бей, взорвалось.       Цунами внутри замирает, сворачивается в тугой узел, в одну точку сжимается и рывком расправляется, наполняя тело болью.       — Я не знаю подробностей, мама уже выехала, там…       — Поехали, — рычит Юра, замечает растерянный взгляд паренька и срывается. — Блядь, поехали!       Он практически выпинывает Севастьяна за дверь и бежит к выходу из дома. Рита, как ни странно, идёт с ними. На крыльце стоит Демежан, который судя по всему хочет остановить их, но, увидев состояние Плисецкого, без слов подгоняет машину. Всю дорогу Юрий места себе не находит, цепляясь за спасительное: «Если бы он умер — я б почувствовал», только это не особо помогает. На месте происшествия уже находятся и пожарные, и полиция, и скорая, сбоку припарковано личное авто Марго, а сама женщина, скрестив руки на груди, стоит строго напротив здания, продолжающего полыхать несмотря на старания пожарных. Юра выскакивает на улицу и уже собирается подойти к ней, но что-то тянет его в сторону. Он сворачивает туда и видит Отабека, сидящего у машины скорой помощи, и бросается к нему.       — Бека! Бек! Ты в порядке?       Алтын кивает, а Юра замечает у того повязку на руке и несколько ссадин на лице, выдыхает облегчённо.       — Пиздец. Я так испугался… — он присаживается на корточки напротив и берёт руку с отметкой в свою ладонь. — Хорошо, что ты цел.       — Мне повезло, — хрипит казах. — Вышел на улицу ответить на звонок Марго, тут и рвануло.       — Кто мог это сделать, — Юра прикусывает язык. И так понятно кто. — Но у вас же нейтральная территория, разве нет?       — Нейтральная, — кивает Отабек и глядит куда-то поверх его головы.       Чутьё воет сиреной, Плисецкий поворачивает голову… На носилках под белой простынёй кого-то выносят. Кого-то или точнее то, что от него осталось. Юрий прочищает горло и старается, чтобы голос не дрожал.       — Кто был с тобой внутри?       — Пара сотрудников и Фюрстенберг.       Проклятье! Он переводит взор на не меняющую своей позы Марго, та, в свою очередь, так же пристально следит за носилками без тени эмоций на лице, а Юре хочется закричать: «Это же твой внук, бездушная ты скотина! Прояви хоть каплю чувств!». Внутренние терзания прерываются глубоким, проникновенным баритоном:       — Отабек Алтын? — тот кивает. — Рустам Курманов, министерство внутренних дел. У меня к вам несколько вопросов.       Дальше Юра не слушает, его даже не напрягает тот факт, что МВД заинтересовались взрывом и это может выйти всем боком. Он не может оторваться от маленьких абсолютно чёрных букв очень знакомого вензельного шрифта, выглядывающих из-под манжета полицейского. Только три первые от имени и три фамилии — они гласят: «Мар» и «Фюр». Не сложно догадаться. Маргарита Фюрстенберг. Да какого ляда тут творится?!              Примечания автора:       1.* и 1.1.** Диалог Фюрстенберга и Плисецкого происходит на английском языке, соответственно, «старик» и «ребёнок» в данном случае используется, как обращение «creaker» и «kid». «Сreaker» так же имеет значение не только «старик», но и «старый хрыч». Относительно перехода Юры с «вы» на «ты», итак всем известно, что в английском оно не различается, но хотелось бы всё же отметить подобную смену отношения в разговоре, так что представим, будто так оно и должно быть: 3       2. Описанная методика введения в гипноз является косвенной, тут даны только его основы и не стоит их брать в качестве обучающих моментов, хотя всё перечисленное является правдивым за исключением аспекта, относящегося к взаимосвязи соулмейтов, переселённых душ и «особых» глаз, чего требовала тематика рассказа.       3. Знаете то чувство, когда сам устаёшь от своей работы? Вот это именно оно. Я столько раз прокручивала историю в своей голове, что она мне уже не интересна. Пожалуй, закончу на одной вместо трёх запланированных частей.