Babylon

      Мистер Примэр обнаруживается, как и было указано, в закусочной «Грин лэйк» на Майн Стрит. Заведение оправдывает своё название: вывеска с изображением зелёного озера, окружённого лесом, в лучших традициях старинных немецких пабов раскачивается на двух тонких цепочках над входом, дверь дубовая двустворчатая с железным подвесным кругом вместо ручки, окна в витражном стиле из различных оттенков зелёного, а внутри всё отделано деревом, вплоть до того, что даже посуда изготовлена из ясеня. И, хотя от обстановки так и веет стариной, Юра прекрасно понимает, что ресторанчик-то не из дешёвых, а такая отделка — последний тренд сезона. Он вздыхает, вспоминая, что Тодд говорил о «недорого», но раз нужный ему человек завтракает тут, то о скидке можно только мечтать. Почему-то даже намёка в мыслях нет на то, чтобы использовать деньги Фюрстенберга.       Решившись, он проходит вглубь помещения прямиком к барной стойке, у которой сгорбившись одиноко завтракает какой-то старик, и с ходу сразу интересуется где может найти мистера Примэра. Бармен удивлённо вскидывает бровь и только молча кивает на человека подле него.       — Эм, — неловко вышло, — мистер Примэр?       Мужчина кряхтит, оттряхивается, словно нахохленный воробей, и немного разворачивается к собеседнику. На вид ему лет даже больше, чем тому же Борису, весь скукоженный, покрытый морщинами, седые волосы зализаны назад, открывая широкий старческий лоб, а глаза выглядят такими же выцветшими, как и у небезызвестной Марго, вот только в них читается некая хитреца, будто владелец знает куда больше, чем говорит и показывает окружающим. Плисецкий внутренне подбирается, но рискует продолжить.       — Добрый день, я слышал, вы комнату сдаёте в аренду?       — Сдаю, — слишком бодро для своего возраста щерится старик. — Для себя?       — Для себя, — кивок.       — А откуда слышал?       — Тодд, — он силится вспомнить фамилию, — Морено сказал.       — Ааа, — тянет Примэр, — Тодд — хороший мальчик, — и окидывает его таким испытывающим взглядом, что появляется желание поёжиться и одеться потеплее. — Надолго?       — Как получится, но планирую задержаться.       — Хорошо, сейчас, — и тот возвращается к своей трапезе полностью игнорируя парня.       Юрий с трудом себя сдерживает. Может, ну её нафиг, эту комнату? К отелям он уже привык, а вот терпеть наглых стариков совсем не охота. Однако Примэр довольно быстро заканчивает завтрак, вытирает руки салфеткой, совсем уж пижонским жестом откидывая её, даже не платит и говорит: «Пойдёмте». Выбора уже не остаётся и Плисецкий следует за ним. Не говоря друг другу ни слова, они пересекают главную улицу и выходят через боковые улочки к кофейне с задней стороны, проходят ещё дальше, приближаясь к окраине города, которую окружает лес. Стройный ряд зданий тянется вплоть до самого озера, а от последнего до него и вовсе рукой подать — всего спуститься немного и можно вдоволь отдохнуть на чудесном берегу. Старик останавливается как раз у самого крайнего строения — двухэтажного дома с внешней узкой лестницей и боковой площадкой.       — Вот, — он начинает подниматься по ступенькам, — внизу когда-то была студия рисования моей жены, но теперь она уже закрыта, а комната наверху пустует.       Юра кивает, вникая, и думает, что такое расположение не так уж и ужасно, а даже наоборот, крайне удобно для возможного побега, если его всё-таки найдут. Он идёт следом, дожидается на небольшой площадке, соединяющей лестницу с дверью, когда мужчина её отопрёт, и проходит внутрь.       — Здесь всё есть: и спальня, и кухня, и ванная, там даже имеется гостиная, если будет нужна, полная меблировка.       — А оплата? — интересуется парень.       — Сойдёмся, — тот машет дряблой рукой, — если что — можешь использовать и студию внизу, итак ею никто не пользуется.       Плисецкий решает промолчать, что и ему то помещение ни к чему, ибо кто знает, как жизнь сложится, только осматривается осторожно, отмечая каждый угол, и едва различимо удовлетворённо выдыхает. Сойдёт. Тем более с таким удобным размещением.       — Отлично, — сипит довольно старик, когда ему отвечают, что всё устраивает, и сразу же вручает два ключа: один от верхнего яруса, второй от нижнего, и так же кряхтя удаляется.       — Ну здравствуй, новый дом, — шепчет в пустоту Юра, не совсем уверенный в этом утверждении.       После он отправляется обратно в гостиницу, чтобы забрать рюкзак с вещами. Не то, чтобы их было много, самое необходимое всегда с собой на тот случай, если нужно срочно уходить, если нашли, но и оставлять кому-то свои вещи тоже не хочется. На ходу запихивает папку с документами и пакет внутрь, закидывает на плечи и возвращается в квартирку. Уже там, заперев все окна, провернув ключ в замке пару раз, он садится на покрытую плёнкой кровать и достаёт бумаги, чтобы ознакомиться.       А ведь он угадал с «парой немецких лямов». Такое простое действие от Фюрстенберга мгновенно согревает усталую душу. Хоть кто-то о нём позаботился, отчего и накатывает ностальгия и грусть. Этот человек был словно второй дедушка, такой же строгий, но вместе с тем внимательный. А одна мерзкая тварь убила его ради собственной выгоды. Юра скрипит зубами и проворачивает листы дальше, находя информацию, касающуюся его новой личности. «Найджел Уолкер». Страна рождения, город, дата, места учёбы — ничто не важно, сухие и безынтересные факты, которые и учить-то не надо, ведь не спросят. Одно лишь «но» заставляет задуматься. Юре сейчас девятнадцать, его телу — двадцать, а, согласно паспорту, ему и вовсе двадцать один. Он вздыхает вслух, откидывается назад, поморщившись от скрипа плёнки, смотрит в идеально белый потолок и кривит губы по-старинке.       Как долго ему ещё бегать? Сколько надо сменить образов, пройти опасностей, пережить трудностей, чтобы стать свободным? Эта жизнь кажется адом на земле. А с чего всё началось? С желания разорвать связь с соулмейтом. Он усмехается горько, накрывает глаза предплечьем, сжимает зубы, давя непрошенный ком, подступивший к горлу. Кто-нибудь, хоть кто-нибудь, пожалуйста… Только вот никто не придёт, не поможет, как тогда, не подставит смуглое плечо, не пойдёт рука об руку, сжимая его ладонь своею, облачённой в привычно кожаную перчатку, не скажет тихо: «Юр, всё будет хорошо». Он вздрагивает, рывком поднимается в сидячее положение и глубоко медленно дышит, стараясь успокоиться. К чёрту всё, просто нахрен эти воспоминания. Затем встаёт на ноги, потягивается, вновь оглядываясь, и принимается за уборку. Жить в таком пыльном помещении просто нереально.       Юра живёт в Кёртис Вэйли вот уже второй месяц, а никто за ним так и не приходит. По началу он сторонится окружающих, почти не выбирается наружу, потому что выработанные за полтора года инстинкты никуда не деваются, засев глубоко, они наказывают сидеть и выжидать, чтобы в любой момент можно было сорваться с места и понестись прочь, заметая следы. Вот только на вторую неделю пребывания в городке становится так сильно скучно, что он заглядывает в находящийся неподалёку «Каритас» и его сразу же угощают воистину самым восхитительным кофе за всю жизнь. Тодд сдерживает обещание и улыбается счастливо, когда Плисецкий признаёт его мастерство. Вот только…       У Тодда глаза… Серые, но под определённым углом переливаются голубым, что наводит на мысли об одном конкретном индивиде. Блядские такие глаза, в общем-то. Но человеком Морено оказывается хорошим в противовес тому другому. И Юрию даже удивительно, как легко они сошлись за частыми совместными перекурами и беседами, да и коллега баристы по работе тоже пришлась по нраву. Миранда — двадцатитрёхлетняя студентка исторического факультета, подрабатывающая тут и учащаяся заочно, выглядит, как вымирающий вид женского рода. Именно так он и называет её в беседе с блондином, отчего тот смеётся и поддерживает, ибо воистину таких, как Мира осталось очень мало. Она милая, она скромная, вежливая и чуткая, никогда не хамит, не грубит, не ругает, карие глаза только следят внимательно, если нашкодить, то с неодобрением, а в остальном — чудо, а не девушка. И Юра замечает, как немного краснеет даже внешне непоколебимый оптимист Тодд, когда официантка невзначай касается его рукой или заправляет выбившийся из причёски каштановый локон. Плисецкий едва сдерживается, с усмешкой прокашливается в ладонь и делает вид, что ничего не происходит.       — Так заметно? — вздыхает смущённый бариста, когда Миранда отходит.       — Ты бы ещё на себя табличку повесил, — фыркают в ответ.       Эти двое для него становятся чем-то сродни Милы и Гоши в своё время. С ними он теперь проводит большую часть свободного времени, потому что они почти одногодки и имеют общие темы для разговоров. Несмотря на новый образ жизни, Юрию есть, чем заняться. Просто тот пакет, что оставил ему Фюрстенберг — самый дорогой подарок на свете. В нём хранится отрывок свитка, большая часть которого находится у Марго. Как Юра и подозревал, есть возможность снять проклятие, а этот клочок старинного пергамента содержит половину инструкции об обратном ритуале. К сожалению, где последний отрывок неизвестно, и он тратит уйму времени на изучение уже имеющейся информации, рыскает в интернете, связывается с профессорами оккультных наук из различных университетов, но так ничего и не может найти. Вечная жизнь не для него — это Плисецкий понял уже давно, потому что просто не хватит сил столько скитаться по миру в одиночестве, а здесь и сейчас, в этом маленьком городке, где впервые за долгое время можно ощутить себя по-настоящему живым и реальным, он даже чуточку счастлив, но совсем чуть-чуть.       Изредка его дни разбавляются посещением мистера Примэра, который приходит совсем уж неожиданно, спрашивает, как Юра устроился, не надо ли ему чего, интересуется новостями и одобрительно похлопывает по плечу, когда узнаёт о новоиспечённых друзьях. Примэр, оказывается, бывший мэр города, а по профессии и вовсе врач, чем вызывает у парня если не доверие, то хотя бы уважение. Пусть медики и не смогли когда-то спасти его дедушку, но они заслуживают почтения. Правда его всё же несколько настораживает уж больно странный взгляд старика, который смотрит на него не как на съёмщика, знакомого или внука, а как на кого-то куда более важного. Так на Юру глядели лишь во времена его триумфального подъёма в фигурном катании.       Несмотря на это чувство, он задаёт вопрос, на который подбил всё тот же Тодд, когда узнал, что Юра — танцор, и интересуется, можно ли использовать помещение внизу под зал для уроков танцев. Старик удивляется, но своё согласие даёт, более того, дополнительной оплаты брать не собирается. И вот уже через день они, вместе с Морено и Мирандой, отклеивают старые обои в студии, дожидаются пикапа с заказанными стёклами и принимаются за ремонт. В три пары рук дело идёт быстро, слаженно, с нотками веселья и непрекращающимися подколами парней в сторону друг друга. Благодаря Тодду, который родом из целого поколения строителей, получается даже лучше, а Миранда, услышав ярый протест Юры насчёт интернет объявления, занимается листовками, которые в скором времени заполняют каждую улицу селения.       Сам Плисецкий ни за что на такое не подписался бы, но энтузиазм этих двоих настолько его заражает, что начинает верить в удачу. В день, когда последние зеркала расположены и зафиксированы в зале, а девушка ушла уже на смену, Тодд зовёт его на берег посидеть и отдохнуть после тяжёлого дня. Они затягиваются сигаретами, расположившись на траве, смотрят на спокойные воды несколько мутного озера, а затем блондин рукой указывает вперёд, туда, где за деревьями вдали виднеется высокий кованный забор и объясняет:       — Там находится закрытый район, полный богатеньких пижонов, но, спасибо им, у нас за счёт этого полно молодых посетителей при деньгах.       — Что, прям такой элитный? — усмехается Юра.       — Даже очень, — кивок. — Там и миллионеры, и звёзды, и конгрессмены, а чаще — всё в одном.       — Вот как, — он задумчиво стряхивает пепел в высокую траву и совсем не ждёт следующего вопроса.       — Слушай, ты ж совсем никуда из дома, кроме как в «Каритас» не выбираешься…       — И?       — В другом конце города есть каток, — слишком прозрачный намёк.       — Хочешь пригласить туда Миранду? — не сдерживается Юрий.       — Ну, — парень тушуется, — ну да, но… Я кататься совсем не умею. А ты?       Плисецкий пожимает неопределённо плечами, не желая отвечать, а сам мысленно уже там на льду, наслаждается каждым мгновением.       — Я подумал, раз ты профессиональный танцор, — Юра едва сдерживает порыв съязвить, — то может и на коньках неплохо стоишь.       — Возможно, — выходит уклончиво и расплывчато, как и должно.       — Научишь?       Он поднимает голову, немного разворачивается торсом к собеседнику, вновь осматривает, словно видит впервые, скользит взглядом по белоснежной рубашке выше, по лёгкой полуулыбке, и встречается с глазами, полными надежды. Вздох.       — Поехали, — откидывает недокуренную сигарету Юра и выпрямляется.       Тодд едва ли не светится от радости, тащит его под руку на каток, сам платит, вытаскивает друга ближе к арене и начинает переобуваться. Плисецкий от него не отстаёт, так же приседает, на чистых рефлексах идеально зашнуровывает коньки и слышит предупреждающий голос:       — Имей ввиду, я очень плох, — а потом добавляет задумчиво: — Ты видел когда-нибудь корову на льду?       — Нет, — усмехается Юрий и встаёт, — но я видел свинью.       Он ловит недоумённый взгляд блондина, но только машет рукой, мол, не вникай, а затем ступает на лёд и… Всё исчезает. Мир перестаёт существовать. Это позабытое чувство полёта, невесомости, экстаза. Неосознанно начинает движение, выполняет кружение, вскидывает руки, а затем своё фирменное — кораблик. Юра не катается, он плывёт по ледовой поверхности, по наитию начиная исполнять свой старый номер. Агапе. Безоговорочная, непоколебимая, жертвенная любовь. Даже чей-то восторженный вздох не может вырвать его из этого состояния. Почему именно оно? Почему агапе? Ответа он сейчас не смог бы дать даже с прикреплённым детектором лжи. Перед глазами искры, в голове — белый свет, а душа рвётся на тысячи осколков. Это другое чужое тело откликается на старое призвание, как на собственное, будто тоже всю жизнь рассекало коньками морозную крошку.       Юра замирает в финальной позе и только сейчас замечает, что каток полностью освободили, а люди толпятся по сторонам и заходятся аплодисментами. Блять! Так неразумно спалиться перед посторонними. А Тодд уже подъезжает на расходящихся ногах, едва удерживает равновесие и цепляется за него, как за спасательный круг, выдыхает шумно едва ли не в самое ухо.       — Это было шикарно!       — Согласен, — откуда-то с боку, — очень впечатляюще.       Юрий разворачивается, не забывая при этом поддерживать друга, и видит перед собой высокого статного мужчину в красной водолазке. Тому около сорока, хорош собой, крепкий и мускулистый, тёмные волосы уложены модно, лёгкая щетина покрывает подбородок, щёки и участок над чувственными губами, а глаза острые, дерзкие, серо-зелёные всматриваются так внимательно, почти что плотоядно. У парня от него перехватывает дыхание и становится сухо во рту. Красный действует, как на быка, и даже яркая белизна рубашки Тодда не в состоянии перекрыть этот кровавый оттенок.       — Спасибо, — шипит Юра и пытается оттянуть баристу в сторону, но тот не поддаётся.       — Он у нас мастер, — вешается на него Морено, упираясь ладонью о плечо. — Гениальный танцор и преподаватель!       — Интересно, — мужчина не сводит глаз с Плисецкого, вызывая в том волну мурашек одним лишь своим видом, а голос… Боже. — Значит танцы преподаёте?       — Типа того, — открещивается от расспросов шатен, изо всех сил держа себя в руках.       — У него и свой учебный зал есть, да, Нил? — тыкает его в бок пальцами Тодд и Юра фыркает.       К этому сокращению от «Найджела» он привык сразу, как услышал, хотя изначально считал, что никогда не сможет откликнуться на нечто подобное. Как многое может изменится за пару месяцев однако. Всё, чего ему хочется — уйти побыстрее от этого человека, который будит в нём — казалось искоренённое — желание. Именно желание. Страсть. Эрос. А Тодд тем временем, с трудом передвигаясь, приближается к незнакомцу и протягивает подготовленный Мирандой флайер.       — Вы приходите, — улыбается. — Если Нил может научить кататься такого, как я, то танцам обучит совершенно любого.       Черноволосый расплывается в ответной улыбке, слегка вздёргивает бровь в выразительном жесте и хрипло выдыхает:       — Обязательно.       Юра думает, что закон подлости всегда работает против него, и этой ночью занимается тем, чем довольно долгое время даже и не интересовался. Он дрочит на нечто абстрактное, алое и безумно привлекательное, а затем проваливается в сюрреалистичный сон, где переплетаются в один ком три цвета: белый, красный и… Чёрный.       С этого случая проходит ещё несколько дней. Юра продолжает тренировки совершенно без задней мысли. Когда-то давно, словно в прошлой жизни, он попытался самостоятельно исполнить танго, чтобы обрести нужную чувственность в исполнении и уверенность. Тогда его нашёл Виктор и помог воплотить идею. Вышло грязно, вышло жарко, безумно и невыносимо. Сейчас же Плисецкий вновь сам отрабатывает движения под тот же аккомпанемент, но в этот раз выбирает ремикс. «Libertango» из фильма про агента 007 стоит на повторе, пока он, облачённый в плотно прилегающий чёрный тренировочный костюм, скользит по гладкому паркету, отражаясь неясным пятном в зеркалах. Партии выполняются обе: и за ведущего, и за ведомого, но отчего-то каждый раз ему кажется, будто присутствует кто-то позади него, чей-то незримый образ. Тень движется следом, вторит любому движению, держит свои призрачные руки на его талии, подталкивает, влечёт, ведёт за собой. В такие моменты Юрий хочет остановиться, но не может, просто не получается до самого финального аккорда.       Это нечто его совершенно не пугает, хотя почему оно приходит — не понятно. Просто это выглядит таким естественным, тем более, учитывая, что оно не проявляется больше ни в чём другом кроме как в танце. Юра просто решает, что эта тень — душа, вырванная из его же тела в своё время. Вроде Фюрстенберг упоминал, что Марго тянет за собой все души убиенных, может и с ним происходит то же самое? А раз танцы — стихия, присущая погибшему парню, то нет ничего удивительного в проявлении неясного фантома в такие моменты. Нет, совершенно не пугает, наоборот даже, не так одиноко, а в остальном всё по прежнему. Или почти всё.       Утром Плисецкий просыпается впервые не по будильнику от собственного крика. Дикая боль в голени вырывает его из сна. Он вскакивает на постели, рывком откидывает одеяло и закатывает штанину — ничего. Кожа чистая, без намёка на ранение, но пытка, словно кто-то полит её керосином и поджёг, не прекращается. Юра валится обратно на кровать, сворачивается в позу эмбриона и тихонько скулит, зажимая зубами ребро ладони. Больно просто нереально, да так, что ощущается во всём теле. Он всхлипывает, дрожа, и пытается подавить рвущиеся на рефлексе слёзы. Гадство какое-то, будто кто-то специально заставляет его… Бека!       Рывок и он уже на ногах, забив на жжение и ломоту, хватает пальцами телефон, набирает половину номера и… Нажимает кнопку блокировки. Вот уж нет, больше на это его не подловят. Даже если эта боль настоящая, ибо фантомную передать невозможно, — картинки — да, чувства — нет, — всё равно не поддастся. «Бека», — вновь отчаянно проносится в голове и Юрий оседает на пол, подтягивает саднящие ноги коленями к груди, утыкается в них лбом и дышит глубоко и часто. Настоящий пожар сейчас разворачивается глубоко внутри, в самой душе, и выжигает подчистую всё на своём пути.       Пересилив себя, парень встаёт, собирается на рефлексах и спускается в зал. Сегодня тренировка отличается от предыдущих, хотя бы тем, что тень не приходит. Вместо неё в дверь проникает тот, кого увидеть Юра не ожидает совершенно.       — Нил? День добрый, — улыбается незнакомец, складывает сильные руки на груди и едва щурится.       — У вас фетиш на водолазки? — не может сдержаться Плисецкий и останавливает музыку.       — У меня фетиш на красивые вещи, — снова этот взгляд, — вы хотите об этом поговорить?       — Вы что-то хотели мистер… — он ждёт.       — Шон Мэлборн, — и не дожидаясь реакции: — Владелец «Melbourne Incorporated» — самого крупного поставщика программного обеспечения и ИТ-сервисов во всех пятидесяти штатах, — затем добавляя: — Миллионер.       — Мистер Мэлборн, вы что-то хотели? — делая вид, что его это совсем не интересует.       — Решил заскочить к вам, раз уж у меня есть приглашение, — мужчина встряхивает листовкой.       — Это не приглашение, — ощетинившись.       — Я проходил мимо, — та же улыбка.       — Миллионерам нечем заняться? — не скрывает язвительность в голосе Юрий.       — Мне скучно, — честно.       — Так развлеките себя сами, — парень уже подходит к двери, намереваясь покинуть помещение.       — Но я хочу вас, — сказано так тихо и интимно, что пальцы покалывает от предвкушения. — В компаньоны.       Юра вскидывает голову, встречает чужой пристальный взгляд и усмехается в открытую.       — Простите, но я преподаю лишь детям.       Он выходит на улицу, дожидаясь, когда Шон ступит следом, запирает дверь и лёгким шагом направляется в сторону «Каритас», совсем не ожидая, что тот пойдёт за ним. Напряжение, исходящее от этого человека, непроизвольно передаётся Плисецкому, даже воздух кажется каким-то слишком уж горячим, забивается в глотку и оседает пламенем в животе. Юра сглатывает, как всегда машет Миранде рукой и усаживается теперь уже за «свой» столик в дальнем углу. Судя по всему в предложении Мэлборн не нуждается, потому что опускается напротив и совсем уж нагло сверлит его глазами.       Помощь приходит «откуда не ждали». Тодд сам приносит Юре кофе, плюхается на стул рядом, подмигивает Шону и протягивает меню, а затем произносит:       — Это ведь вас мы тогда встретили на катке?       — Меня, — кивает миллионер и представляется, но в этот раз без пафоса, а Плисецкий мысленно фыркает, отпивая напиток. Ну конечно, чего ему набивать себе цену перед Морено.       — И что вы там делали? — не успокаивается бариста.       — Дочку привозил отдохнуть.       На этих словах Юра давится, захлебнувшись, откашливается и только после этого рискует посмотреть на мужчину через столик. Тот тянет настолько коварную улыбку, не сводя с него при этом взгляда, что сразу становится понятно — в момент, когда парень отклонил его просьбу, сославшись на детей, его поймали в ловушку. Чёрт! А Тодд тем временем, совершенно не понимая подоплёки, продолжает спокойно беседу. Плисецкий даже не вслушивается в их разговор, пребывая полностью в поисках выхода из сложившийся ситуации и не замечая приближение Миранды.       — Нил, — как же бесит его эта кличка, — тебя мистер Примэр искал.       Обращение вырывает Юрия из размышлений и он только кивает в ответ. Наблюдает, как девушка ставит на столик напиток, заказанный Шоном, и хмурится. Официантка уже отошла от них к другим посетителям, а Морено печально вздыхает ей вслед. Видимо он что-то упускает, раз последующий диалог заставляет его удивиться проницательности миллионера.       — Тодд, ты невнимателен, — они с Мэлборном перешли на «ты»? — когда человек, — указывает на Миранду, — смотрит на то, что ему нравится, у него расширяются зрачки, как у вашей подруги сейчас.       Бариста моментально краснеет и отворачивается, силясь скрыть смущение, а Юра кидает краткий взгляд на Шона. Тот немного перегибается через стол, пересекается взглядом, склоняется к нему с усмешкой и шепчет так, чтобы услышал только он:       — Да, они расширены.       — Вы слишком высокого о себе мнения, мистер Мэлборн, — шипение.       — В постели тоже будешь обращаться ко мне так официально? — ни намёка на скромность.       — Боюсь, — усмехается Юра, — вы этого никогда не узнаете.       В глазах напротив проскальзывает лукавый огонёк, а Тодд наконец отвлекается на них, видимо понимая, что произошло нечто крайне интересное. Плисецкий фыркает, отставляет чашку и поднимается с места.       — Пойду найду мистера Примэра.       Он кратко прощается с присутствующими и уходит, оставляя двух мужчин позади. Старик предсказуемо находится в «Грин лэйк», сидит как обычно за барной стойкой перед нетронутой чашкой с чаем и задумчиво смотрит прямо перед собой, словно сквозь помещение. Юра направляется прямо к нему и осторожно касается плеча, так как на оклик тот не реагирует.       — Мистер Примэр? Всё в порядке?       Мужчина вздрагивает, будто очнувшись ото сна, глядит как-то странно на парня и сам тут же встаёт, зазывая с собой. Делать нечего, Юрий пожимает плечами и идёт с ним. Спрашивать куда они направляются не хочется, вряд ли его заманивают в какую-то хитроумную ловушку, но он всё равно немного напряжён. Вместе проходят пару улиц, останавливаясь у небольшого непримечательного домика, старик открывает дверь, пропуская внутрь.       — Это ваш? — интересуется Плисецкий.       — Мой, — коротко и ясно. — Ты кажешься удивлённым.       — Просто не думал, что вы живёте в обычном доме.       — А где же ты думал? — как-то совсем невесело смеётся Примэр.       — Ну, — Юра поджимает губы, — в норе, у реки, как-то так.       Он не надеется, что его иронию поймут, ведь в действительности, старик выглядит так, будто бомжует днями и ночами напролёт, хоть вещи его довольно качественные и дорогие, но старенькие. Мужчина хрипит, в этот раз рассмеявшись вполне искренне.       — Чаю?       Юрий поджимает губы, странно всё это, с чего бы, хочет отказаться и уже открывает рот, чтобы высказаться по поводу столь резкого и необычного приглашения, как его перебивают.       — У меня к тебе просьба.       — Слушаю, — скованно.       — Я уже стар, мой мальчик, — слишком по-тёплому звучит голос, — и очень болен, мне осталось жить всего ничего.       Парень молчит, дожидаясь терпеливо продолжения, что-то подсказывает ему — тут есть некий подтекст, скрытое и наверняка довольно неприятное прошение, и не ошибается, потому что дальнейшие слова вызывают стойкое чувство дежавю.       — Я хочу сам закончить свою жизнь.       «Смерть» и «старик» набатом ударяют по разуму и душе, как когда-то уход дедушки, как гибель Фюрстенберга. Плисецкий до боли закусывает щеку изнутри, делает глубокий вдох и берёт себя в руки.       — И что нужно от меня?       — Я знаю, что ты не простой преподаватель танцев, — Примэр проводит его в гостиную и опускается на диван. — Сам понимаешь, городок небольшой, все друг друга знают, за новичками следят, вот и тебя в тот день видели с представителем правоохранительных органов. Ты ведь тоже из них, — Юра хочет возразить, но его останавливают взмахом руки. — Если самоубийство зафиксирует кто-то из органов, то никто не станет расследовать дело и моё тело не будут вскрывать для выяснения причин смерти.       Юра опускает голову, слегка прикрывает глаза и сжимает руки в кулаки, ощущая дрожь в пальцах и неприятное покалывание в животе. Невидимая рука плотно сжимает горло, мешая нормально дышать и рассуждать. Почему всё это происходит именно с ним?       — Я не хочу, чтобы меня после смерти потрошили, как животное. Стоит представить себя на столе патологоанатома — сразу становится нехорошо, поэтому…       Старик явно ждёт от него хоть какой-то реакции, ответа, наблюдает выжидающе и даже просяще. Судорожный выдох.       — Сделаю вам чай.       Плисецкий выходит на кухню на негнущихся ногах, различая донёсшееся приглушённое «Спасибо», ставит чайник, рыскает по шкафчикам в поисках заварки, наконец разливает кипяток по чашкам и возвращается. Губы у Примэра уже неестественного синеватого оттенка, а дышит он сложнее, и Юра сразу всё понимает. Расставляет чашки на небольшой кофейном столике, помогает взять одну старику в руки, к своей даже не прикасается. Тот слегка улыбается, удерживает с трудом хрупкую ручку, а ему в голову не приходит ничего лучше, кроме как…       — Хотите покажу фокус?       Мужчина моргает и Юра достаёт из кармана затесавшуюся монетку, демонстрируя её со всех сторон. Не зря же он столько времени провёл в одиночестве в запертых комнатах, надо было чем-то отвлекаться, чтобы не сойти с ума. Пальцы ловко перебирают металлический кругляш, перемещая его из одной стороны в другую от указательного к мизинцу и обратно.       — Смотрите внимательно, вот она здесь, и вот её нет, — монетка исчезает в рукаве, а затем, как по волшебству, вновь появляется. — Так легко и спокойно, есть и нет, всё хорошо, никакого напряжения. Тихо и умиротворённо… Есть и нет…       Под конец голос срывается и он всхлипывает, отнимая чашку из расслабленных рук. Человек напротив мёртв и ничего уже нельзя изменить, он сам выбрал этот путь, решил принять смерть вместо мучительного ожидания. Воздух проникает в лёгкие подобно морозным иглам, выжигает изнутри и дерёт горло. Как же больно. Этот злой рок преследует его по пятам и захватывает в свой стремительный водоворот всех, кто находится рядом.       Всё, что происходит дальше, как в тумане. Звонок, вызов на дом, установка даты и времени смерти, копы под окнами, допрос. Юра уже не помнит и даже не понимает что и как говорит. Кажется, ему не верят, но на спину между лопаток опускается чья-то сильная ладонь и кто-то чужой говорит вместо него с полицией. Распознать спасителя получается не сразу, лицо его подёрнуто тонкой дымкой, но в память врезается чёткий образ плотно облегающей тело водолазки. В себя он приходит уже сидя на берегу озера в потёмках с зажатой между коленей бутылкой виски, а рядом умещается чьё-то тело. Слышен щелчок зажигалки, а затем ему протягивают прикуренную сигарету. Не отказывается, принимает, делает глубокую затяжку и медленно выпускает сизый чад носом.       — Не знал, что он был болен, — Тодд мнёт в пальцах пачку Мальборо. — Знакомые всё подтвердили, говорят — рак.       Плисецкий молча курит, глядя на ровную гладь озера, в которой не отражается ни единой звезды, что крайне необычно для этого места. Сбоку вздыхают.       — Прости, это нелегко, просто Миранда за тебя волнуется и… Ты как?       — Нормально, — в кои-то веки подаёт голос Юра, — держусь. На грани сердечного приступа.       — Я тебя понимаю, сам не раз видел смерть.       Лёгкий ветер проносится по траве, забирается под тонкую футболку, ведь он так и не переоделся, заставляет поёжится от прохлады. Слишком тихо, даже ставшие привычными пения цикад не раздаются. Могильная, гробовая тишина.       — Мне как-то один человек сказал, что у меня глаза солдата. Тогда я не понимал о чём он, но теперь знаю, — после недолгой паузы Плисецкий поворачивает голову к другу. — У тебя тоже глаза солдата, настоящего.       — Моя жизнь всегда была расписана по СПД, — почти неразличимый грустный смешок. — Знаешь, что это?       — Стандартный порядок действий, — и затем, не вопрос, а скорее утверждение: — Воевал?       — Воевал.       В одном слове сквозит нечто такое, что Юрию хочется сжаться. Какая же страшная штука, эта жизнь, и жестокая до невообразимости. Люди рискуют ею на благо страны, семьи, друзей, знакомых, склоняют свои головы на плаху ради некой высшей цели, общего благополучия, а тут он. Ребёнок, не выдержавший связи с собственным соулмейтом, который просто бежит от своей судьбы, подставляя других.       — Жалость к себе губит.       Это сказано не для Тодда, а только для себя. Блондин не реагирует на фразу, видимо понимает кому она предназначается, только вытягивает у него бутылку и отпивает с горла. У Юры сейчас столько мыслей, столько смешанных чувств, что несложно потеряться и окончательно себя утратить, но почему-то в этот момент всплывает лишь один отрывок из прошлого: дорога, старенький потрёпанный пикап, сухая костлявая ладонь на его собственной и то выражение, которое он так и не смог принять, от которого попросту открестился, но именно теперь оно выглядит уместным, поэтому…       — Ты мне как брат.       Морено совсем не удивляется заявлению, отставляет бутылку, щурит светлые глаза и открыто ему улыбается. «Ты мне тоже», — так и остаётся невысказанным, парень просто кладёт руку ему на плечо, хлопает осторожно, словно сбивает этим простым движением всю боль, стряхивает страхи и усталость, поддерживает. А Юра в этот миг наконец осознаёт, что именно означает белый свет в его снах. Чистое, яркое чувство, именуемое дружбой. Белый. Тодд.       А может, эта тень, преследующая его повсюду, и есть сама Смерть.                            Примечания автора:       1. Акция: «Покорми автора — напиши отзыв».       2. С чего все взяли, что у Юры что-то будет с баристой? Это тако-о-ое клише.       3. Интересный факт: фамилия Примэра взята от румынского слова «primar» (примар), что в переводе означает должность «мэр», а сам старик является бывшим мэром города.       4. А вы догадались кого и что олицетворяют оставшиеся два цвета? Буду рада любым предположениям)