Babylon

Darkness closing in on you An eye for an eye A life for a truth The devil gonna put a curse on you

      Он сидит на краю постели, вытянув ногу немного вперёд, а перед ним на коленях чей-то расплывчатый образ, но Плисецкий уверен, что знает этого человека. Незнакомец, чьё лицо подёрнуто дымкой, плавно, нежно и практически любовно втирает в изуродованную огромным ожогом ногу мазь, осторожно скользит по ней прохладными пальцами, стараясь причинить минимум боли, и уж слишком как-то близко находится. Он совсем не ожидает ощутить ещё одну пару рук, сомкнувшуюся в замок на его животе. Некто позади притягивается ближе, прижимается к спине и дышит жарко в затылок, неторопливо касаясь губами неприкрытой шеи, хотя сам Юрий вполне уверен, что у него волосы достаточной длины, чтобы скрыть кожу от подобных прикосновений. Действие длится буквально считанные минуты, а затем он просыпается.       В этот день Юру будто подменили на его старую версию: он рычит на окружающих, огрызается без дела, большую часть времени молчит, а если раскрывает рот, то непременно, чтобы ляпнуть очередную гадость. Соседи, привыкшие видеть бесстрастного и практически безэмоционального преподавателя, удивлённо озираются, силясь понять в чём же дело. Огребает даже ни в чём не повинная Миранда, которая с момента ареста Тодда сама не своя. На Юрину грубость она только кивает невпопад и уходит за кофе, словно не услышала колкости. А Плисецкий старается не копаться в причинах проснувшейся в нём ярости. К чему это? Он и так прекрасно знает, что дело в этом сне. Точнее, дело в видении, переданном от соулмейта, уж это чувство не забыть и не спутать. Следующим «на орехи» получает Шон, который даже и представить себе не мог, что его замечательный Найджел способен послать матом, вместо любовной встречи, ну или хотя бы привычно вежливого обращения. Все отлично понимают, что у их безукоризненного учителя танцев что-то приключилось, причём что-то выходящее за рамки обычного плохого настроения, но молчат, ссылаясь опять же на арест Морено.       А у Юрия нервы на пределе — оголённые провода, тронь его лишний раз или без повода и получишь мощный разряд. Напряжения добавляет его новый подопечный, до изумления похожий на некогда известного фигуриста, ледяного тигра России, золотоносного медалиста, абсолютного чемпиона и чёрт его знает какими ещё лестными словами наградили некогда живого Плисецкого. Даже зовут этого малыша точно так же, видимо в честь его тёзки, — Юрий, вот только с фамилией такой промах, что в тот момент, когда она была произнесена, в голове загудел нестройный залп из пушек, а по сердцу пустилась вскачь целая орда бешеных буйволов, как минимум. Юрочка Никифоров-Кацуки, будь проклят он, его отец, ах да, оба его отца. Ребёнок кажется ирреальным, иллюзорным, миражом, и внешность — полная копия великого Плисецкого в пятнадцать лет. Юра точно помнит, что в его годы выглядел несколько иначе, а тут… Всё равно что в кривое зеркало смотреться, вглядываться в большие бирюзовые глаза, ровные черты, золотистые волосы, каскадом обрамляющие лицо, и видеть то, что хочешь позабыть, что ненавидишь всем своим естеством.       Мальчик же оказывается полной противоположностью своих ровесников — тихий, молчаливый, спокойный и робкий, совсем не похожий на свой «оригинал», а вместе с тем ещё до крайности послушный и прилипчивый: ходит всюду за своим наставником, на пятки наступает, боясь отойти даже на минуту. Плисецкого это раздражает, потому что он в детстве был тем ещё задирой и непоседой, а так относился только к своему дедушке, и это сравнение — новый рубец на измученной душе. Единственное, что его устраивает в отпрыске Никифорова и Кацуки, так это способности в танцах, видимо они каким-то образом передаются через высшие силы схожим людям. Юрию не остаётся ничего, кроме как продолжить обучение маленького Юрочки, помогая развить навыки и приобрести новые. И нет, его сердце совсем не оттаивает, когда тот впервые оказывается вместе с группой на внеклассном занятии, проходящем на катке, и восхищённо смотрит на лёд, а затем неуверенно ступает на него коньками, чтобы спустя двадцать минут, захлёбываясь от восторга, мчаться навстречу педагогу, твёрдо скользя вдоль арены. На самом-то деле, Плисецкому плевать. В действительности, его раздражает новичок. Правда, абсолютно и полностью всё равно. О чём он и высказывается вечером Шону, который отчего-то хитро улыбается и качает головой, словно понимает то, что недоступно самому Юре, хотя он и скрыл львиную долю правды и собственных мотивов.       Мэлборн тем временем как-то умудряется перейти от стадии «Мы просто спим вместе» к «Мы встречаемся», причём без ведома своего новоиспечённого партнёра. Заявляется к нему, как к себе домой, готовит ужин, делает массаж, ухаживает, заваливает комплиментами и всячески старается задобрить хмурого в последнее время Юрия. Второму не то, чтобы не нравилось подобное обращение, но кажется несколько странным быстрое развитие событий, а может так и положено, ведь прежде состоять с кем-то в отношениях не доводилось. Юра только интересуется не надо ли миллионеру заниматься бизнесом вместо того, чтобы протирать штаны в его скромной обители, на что тот отмахивается и находит тысячи причин и поводов прийти да остаться. В один из вечеров Шон бьёт все свои рекорды и преподносит Юре подарок в виде продолговатой коробочки с золотистой эмблемой. Плисецкий с долей недоверия дар принимает, открывает и тут же переводит взгляд на самого дарителя:       — Это что? — тычет пальцев в покоящуюся на атласе подвеску.       — Как что? — Шон притворно удивляется. — Цепочка.       — Я вижу, — шипят в ответ. — Какого хрена ты даришь мне эту удавку?       — Не удавку, милый, — мужчина поднимается с места и подцепляет пальцами тонкую серебряную плетённую нить, — а выражение моих чувств к тебе.       Мэлборн заходит ему за спину и склоняется к сидящему парню, перекидывая ожерелье вперёд, а затем подтягивает ближе, чтобы металл коснулся обнажённой шеи. В центре цепочки — овальный продолговатый зелёный камень с чётко высеченными гранями, переливающийся всеми оттенками изумрудного: от светло-оливкового до тёмно-орехового. Юрий тут же смыкает ладонь поверх ожерелья, как если бы захотел его сорвать, но больше ничего не предпринимает, только хмурится.       — Каких таких чувств?       — Ты и сам знаешь, — откликаются позади, а затем его плеча касаются поцелуем.       — Но почему… Это? — явное непонимание.       — Просто, когда я увидел камень, то сразу вспомнил о тебе, — губы скользят выше, касаются уха через пряди волос, — о твоих неповторимых глазах…       Плисецкий определённо взорвался бы, услышав подобное, но его в этот момент разворачивают и вовлекают в сладкий глубокий поцелуй, а чужие руки скользят по бокам, тянут вверх, заставляя подняться следом и прильнуть к крепкому торсу. Сквозь морок жарких ласк, он слышит хриплое: «Скажи спасибо и прими его», но упрямо молчит, подчиняясь лишь действиям собственного тела и инстинктам. Привыкший к сексу и наслаждению, Юрий просто не может устоять, ведь жаждется ещё и больше, и ластится открыто навстречу жадным прикосновениям, поддаваясь личным слабостям и прихотям. Это он себе может позволить без страхов и опасений. Вообще, лишь это он себе и разрешает.       В остальном, хотелось бы сказать, что всё хорошо, что постепенно жизнь налаживается, несмотря на сюрпризы, преподнесённые этой осенью, что потеря лучшего друга никак на него не влияет, но… Юра вновь и вновь набирает один и тот же номер на мобильнике, вслушивается в долгие гудки и остаётся ни с чем. Рустам на связь так и не выходит, что только добавляет нервозности. Не мог же Курманов пропасть? Не мог ведь, верно? Но почему тогда не берёт трубку, не скажет, что всё в порядке, уже неважно зачем ему звонят, хоть бы ответил. Напряжение нарастает, заставляя и без того взвинченного Плисецкого дёргаться при самом незначительном постороннем шуме. Это не на шутку выматывает, да так, что никакие медитации не помогают. Он изо всех сил старается поддерживать душевный покой, не терять самоконтроля, но всё категорически планомерно катится к херам.       Погода, точно ощущая его внутреннее беспокойство, постепенно портится и отныне осень чувствуется во всей красе вместе с ветрами и холодными дождями, темнеет раньше и солнце выглядывает реже, тем не менее подобные перемены не мешают Юрию с Шоном и Мэри отправиться вечером на каток. Юре необходима разгрузка, именно моральная, и он попросту не знаком с лучшим способом избавиться от данного груза, нежели посредством фигурного катания, которое не раз приводило его в чувства, отрезвляло и дарило хоть и недолгое, но умиротворение. Плисецкий буквально вплывает на лёд, ускоряясь и набирая обороты, прыгает сальхов без малейшей ошибки, будто и не прекращал тренироваться ни на день, закручивает спираль, плавно выпрямляясь, снова разгон и прыжок. Он взмывает в воздух, вскидывает руки и дышит свободно и равномерно, это происходит на уровне подсознания, задуматься не успевает.       Юра выходит из прыжка, инстинктивно на ходу сочиняет дорожку шагов, двигаясь в такт музыке, звучащей в голове. Группируется, готовясь к тулупу, отталкивается коньками от гладкой поверхности, складывает в полёте руки на груди и… Лежит на на боку в кромешной темноте, пальцы вплетаются в чьи-то волосы, подтягивают за голову ближе к себе, а бёдра рефлекторно толкаются навстречу чужому горячему рту, член проходит глубже, упирается головкой горло, и он издаёт глухой долгий стон. В это же время ещё одна пара ладоней неторопливо оглаживает по бокам, а губы исследуют спину, спускаются ниже, попутно прихватывая жаркую кожу. Волна возбуждения захватывает тело целиком, мускулы напрягаются, чужой язык касается особо чувствительной точки и… Падает. Плисецкий мёртвым грузом валится на арену, совсем не грациозно, не успев вывернуться в воздухе и приземлиться мягче, подворачивает ногу и шипит, как дикий кот. Колени сбиты в кровь даже сквозь ткань, локти так же ободраны, а он боли не испытывает совсем.       Мэлборн мгновенно оказывается рядом, подхватывает под руку, хочет помочь подняться, но Юра грубо отпихивает его в сторону, ругаясь сквозь зубы на чём свет стоит, и встаёт самостоятельно.       — Нил, ты в порядке? Дай посмотрю, — вот упрямый.       — Нормально, отвали, — огрызается.       — Да дай мне…       — Отъебись! — взрывается парень, отталкивая от себя.       Больше Юрий не слушает, что ему говорят, на каждое слово посылает и с трудом добирается до бортиков. Шон следует за ним, что-то спрашивает, но получает в ответ сплошь поток брани. Плисецкому сейчас настолько хреново, что не волнует уже ни что о нём подумают, ни последствия этого всплеска бурных эмоций. Он скидывает коньки, не потрудившись вернуть их, и уходит, напоследок бросая короткое: «Мне надо побыть одному». Спешит домой на всех парах и, когда за ним закрывается дверь, сразу бросается в ванную, открывает душ, включая воду на полную мощность, и, как был, опускается на пол кабинки, подставляясь под ледяные струи. Его колотит не хуже, чем при лихорадке, воздуха катастрофически не хватает и вода не спасает от безумного жара.       Перед глазами то и дело мелькают картинки причудливым калейдоскопом, сменяя друг друга и заставляя закусить губы, чтобы удержаться от выкрика. Вот кто-то под ним, раздвигает послушно ноги, приглашает… Юрий прикладывается затылком о шаткую стену и жмурится, что есть мочи. Член проникает в податливую плоть, тела соприкасаются, вжимаются и начинают движение в унисон. Он же в свою очередь скребёт пальцами по кафелю и мычит. Чей-то ловкий язык обводит шрам под рёбрами… Такая знакомая отметина… Сколько ночей он провёл, уткнувшись в неё лбом, в обнимку с носителем уродливого рубца. А люди в видении целуются страстно, все трое, переплетаются конечностями, изгибаются в экстазе.       Юру разрывает на части. При Викторе такого не случалось ни разу, да, были фантомные сцены, но короткие, появлялись на несколько минут максимум и исчезали, а тут… Призраки наполняют сознание — не отвертеться, не развидеть, не остановить жестокую пытку. Значит ли это, что человек по ту сторону связи тоже ощущает их с Шоном? А оно всё длится, безостановочно терзая соулмейта того, кто сейчас вовсю наслаждается в постели с другими. Плисецкий теряется во времени, тратя последние силы и волю на то, чтобы не сойти с ума. Ничто не может отрезвить, пока наконец видение не пропадает и можно выдохнуть нормально, но и это удаётся не сразу. Ощущение, будто его пропустили через мясорубку, а потом посыпали солью и оставили умирать.       С трудом Юра становится на ноги, непослушными пальцами стягивает с себя мокрую одежду, дрожа то ли от холода, то ли от нестерпимой боли внутри, осматривает ссадины, поливает их перекисью и натягивает первую попавшуюся футболку. Тонкую струйку крови, вытекающую из носа, он замечает только потому, что капля попадает на белоснежную ткань ворота, и то не сразу. Вытирает её подолом и добирается до кровати, спотыкаясь на ровном месте. Уже на постели он подтягивает к себе ноутбук, набирает сообщение об отмене занятий на ближайшую неделю в связи с ремонтом и нажимает на массовую рассылку. Сейчас не до танцев и, уж тем более, не до преподавания. Техника отложена, а сам Юрий, раскинувшись звездой, лежит на спине и смотрит в потолок бездумным взглядом. Его не занимает вопрос «Что это за связь такая длительная?», нет, вместо него в голове вертятся всего три слова: «Бека с другим».       Заснуть получается под самое утро и лишь на пару часов. Он воскресает с постели, иначе и не назвать неуклюжую попытку слезть с матраса. Следующие действия можно смело отнести к подвигам: принятие душа, переодевание, выход на улицу. Солнце, видимо, решило поиздеваться и ярко светит, вынуждая надеть очки. В любом случае они нужны ему, чтобы скрыть тёмные круги под глазами. Плисецкий лениво плетётся до «Каритас», заваливается в тепло помещения и заказывает крепкий чёрный кофе без сахара. Необходимо всё взвесить, переварить, вот только нет и малейшего представления о том, что делать дальше. Видение явно передано от солумейта, но как? Каким образом? Почему сейчас? Раньше с ними этого не происходило. Одно радует — сегодня не смена Миранды, так что никто не будет допытываться до его состояния.       Вопросов слишком много и нет намёка на их решение, в голове царит хаос и раздор, что уже говорить о душевном состоянии. Юра допивает напиток и так же неспеша отправляется обратно. На подходе к залу он замечает одинокую маленькую фигуру, ютящуюся у самого входа, и непроизвольно хмурится. Что за… Ведь на сегодня урок отменён. При ближайшем рассмотрении непрошенным гостем оказывается Юрочка Никифоров-Кацуки. Парень вздыхает и подходит к подопечному.       — Юрий, — окликает ребёнка строгим голосом, — ты почему здесь?       — Так занятия же, мистер Уолкер.       Плисецкий вскидывает вопросительно бровь, но решает удержаться от излишних комментариев, вместо этого уточняя:       — А тебя кто привёз?       — Домоправительница, — честно признаётся мальчик.       — И оставила одного? — кивок в ответ. — Что ж, попробуем связаться с родителями, — скрепя сердце Юра протягивает руку, — давай телефон, позвоним, на этой неделе уроков не будет.       — Почему? — передавая новенький смартфон.       — Ремонт, — совсем не желая объясняться, он принимает трубку с уже высветившимся на экране исходящим вызовом и подносит к уху, но никто на звонок не отвечает. Делать нечего. — Ладно, подождём пока ответят… — заминка. — Хочешь пока потренироваться?       Юрочка расплывается в счастливой улыбке и нетерпеливо вертится у двери, пока старший её открывает. Запустив ребёнка внутрь и тяжело вздохнув, Плисецкий заходит следом. Он уверен, что прошлым вечером включил ненавистное ему семейство в рассылку, так почему мальчика привезли? Загадка, а может дело в том, что мироздание воистину его ненавидит и всячески старается подгадить. Пока ученик разминается и выполняет базовые упражнения, Юра ещё несколько раз набирает злосчастный номер, но трубку так и не берут. Вскоре тот выдыхается и Юрий назначает перерыв. Младший Никифоров долго копается в сумке, дыша при этом сбивчато и громко, но, видимо, искомое так и не находит.       — Что-то потерял? — парень сидит на единственном столе в дальнем углу и нетерпеливо болтает стопой, разминая после вчерашнего.       — Воды нет, — надувая губы.       — Вот, — Юра тянется к забытой с прошлого занятия им бутылке, так и не открытой, — возьми мою.       — Спасибо, — с совершенно искренней благодарностью мальчик принимает воду и махом выпивает половину, вызывая неодобрительное покачивание головой.       — Кто тебя собирал? — это действительно волнует, учитывая отсутствие столь важных вещей.       — Домоправительница, — поднаторевшее.       — Кармен забыла поставить воду? — преподаватель действительно удивляется, потому как женщина, работающая на Никифоровых, показалась ему крайне ответственной и заботливой.       — Не Кармен, другая, — Юрочка откладывает бутылку в сторону, опять поблагодарив.       — У вас поменялась экономка?       — Нет, отец просто дал Кармен отпуск, эта временная.       Плисецкий кидает беглый взгляд на часы, понимая, что избежать полноценного рабочего дня, хоть и только с одним чадом, не получится, а самостоятельно ехать в обитель зла, чтобы вернуть того домой, не готов, и выбирает меньшее из зол.       — Голоден? — дожидаясь утвердительного оклика. — Пойдём поедим.       Он ведёт подопечного в «Каритас», заказывает тому пирожное и чай, а себе, как обычно кофе. Едва завидев сладость, ребёнок разве что светиться не начинает от радости и с довольным выражением лица тут же принимается за угощение, а Юрия наоборот всего распирает от охоты выйти покурить, да делать этого при детях нельзя. Он наблюдает, как его маленькая копия с огромной скоростью поглощает шоколадный бисквит, внутренне фыркая.       — Не спеши, подавишься.       — Ох, — не успевая проглотить, — простите. Отец не позволяет мне сладкое.       Повторное такое обращение вызывает определённые подозрения и Юра решает разузнать побольше о том, что творится между теми двумя:       — Отец? Почему не «папа»?       — Ну так, — мальчик залпом выпивает чай и как-то странно хватает воздух ртом, — не род… — тут уже он не находится, что сказать и замолкает.       — Ты любишь своих родителей?       Плисецкий отворачивается, наблюдая за происходящим в отражение витрины, отмечает, как ёрзает мальчишка на стуле, потупив взгляд, и часто облизывается.       — Конечно.       — Это хорошо. Цени их, — и добавляет неожиданно для самого себя, — несмотря ни на что.       Никифоров откладывает ложку и глядит на торт, насупившись. Странное поведение для того, кто только что с обожанием накинулся на сладкое. Ощутив укол совести, Юрий чешет кончик носа и оборачивается.       — Чего застыл? Разонравилось?       — Нет… Пить… Хочется.       Плисецкий подзывает официантку и заказывает уже сок, который мальчик выпивает за считанные секунды, а затем морщится совсем странно. Это не на шутку напрягает. Он тянется через стол, подхватывает ребёнка за подбородок и заставляет поднять глаза. Осознание мгновенно, но нужно для начала убедиться.       — Юрий, что болит? — твёрдо.       — Живот и жжёт…       — Ещё?       — Тошнит.       — Чёрт.       Уже не имеет значения, что сказано ругательство при ученике, Юра оставляет деньги на столике, подхватывает мальчика на руки и выходит. Благо, больница находится в квартале от кофейни и быстрее туда добраться пешком. Он быстрыми размашистыми шагами идёт в нужную сторону, прижимая при этом тонкое тельце к себе. Симптомы не спутать ни с чем другим, особенно покрасневшие глаза и сильную жажду. Отравление рицином. Плисецкий сдаёт сына Кацуки докторам, объясняя о своих подозрениях и мотивируя тем, что неподалёку от зала растёт клещевина, а затем опускается на скамью в ожидании результатов. Он ведь срезал все кусты проклятого растения, как мог пропустить что-то? Вскоре становится ясно, что догадка верна. Оставить маленького Юрочку одного не позволяет совесть, как-никак это у его дома произрастает нечто столь опасное. Юрий остаётся пока не прибудет кто-то из родителей и молится, чтобы этим кем-то не оказался Виктор. Он уже упоминал, что судьба над ним измывается?       Юра стоит в приёмной, разговаривая с доктором, когда к ним приближается высокий светловолосый мужчина и без вопросов с размаху заезжает ему кулаком по лицу. Удар такой силы и настолько неожиданный, что Плисецкий, измученный долгой трудной ночью, падает на пол, а очки, что не стал снимать даже в помещении, слетают в противоположную сторону. Кто-то с криком кидается на перехват разъярённого Никифорова-старшего, загораживает от него осевшего на кафеле преподавателя, а затем помогает стать на ноги. Юрий прижимает ладонь к носу, кратко махнув головой своему помощнику, в котором не сразу признаёт проклятого Кацуки, и поднимает злой взгляд на бывшего соулмейта. Тут начинается сущий бедлам: Виктор бушует, Юри ему что-то громко говорит, а самого Плисецкого медленно, но верно, пробивает на смех. Он позволяет врачу осмотреть нос, радуясь, что перелома не наблюдается, и уходит из больницы в лучших английских традициях.       Это дикое и отчаянное желание смеяться дерёт его изнутри всю дорогу до дома, не отпускает ни на миллисекунду. Тело потряхивает, зудят подушечки пальцев, давит где-то в области груди, а потом ершистый ком проталкивается выше, застревая в горле и норовя выскочить наружу. Он тормозит, не доходя до нужного здания, взглядом цепляясь за роковые кусты, в которых лазил недавно, стремясь вырубить всю клещевину. И его накрывает. Юрий бежит на окраину леса, рыщет в кущах, проходит глубже в поисках мелких бледных цветков, рычит от досады и… Абсолютной беспомощности. Всё это, его жизнь, напоминающая падение с обрыва в раскалённую лаву, неудавшиеся отношения, предательства одно за другим, неизмеримая боль и безнадёжность, оно кружится, затягивая в воронку, режет по живому, отбирает самое нужное и важное, оставляя в полном одиночестве.       Юра мечется по лесу, не разбирая дороги, сминая на своём пути всё, что может, пока не выпадает из очередных колючих зарослей на ту самую поляну, где пересёкся с тигром, да так и оседает на колени. Сгибается над замёрзшей землёй, впивается ладонями в волосы, тянет. Истерика бьётся бесконтрольно зверем, вырывается неожиданно и захлёстывает волной. Плисецкий не кричит, а натурально воет. Почему он? Почему Виктор? Дедушка? За что Отабек? Борис, Рита, Рустам, Примэр, Тодд, Юрочка Никифоров… Почему все, кто его окружает, страдают, гибнут, предают? Он заходится рыданиями, закрывает лицо и всхлипывает. То, что копилось столько времени в глубинах подсознания, выливается за край, раскрывая освежёванную душу под осенний ветер. Настоящее сумасшествие — его судьба, и адская мука ей синоним. Он устал, окончательно и бесповоротно, будь что будет.       Зажигалка, забытая некогда Ритой в его рюкзаке, до сих пор рабочая, расплывается перед застланным слезами взором. Небольшой огонёк гнётся под потоком воздуха, но не потухает. Юра встаёт. Разжимает пальцы и роняет её в ворох сухих листьев. Те вспыхивают, скукоживаются, сгорают, распространяя едкий запах дыма. Пустота в мыслях, пустота сердце, только чей-то пристальный взгляд в спину ощущается реальным. Новый приступ взрывной агрессии заполоняет каждую его частицу. Плисецкий поворачивается, кидается назад, заглядывает за каждое дерево — никого, но чувство слежки не покидает.       — Выходи! Выходи, сука! — кричит на чисто русском. — Я знаю, что ты тут!       Да, знает, с самого начала, с первого ощущения ожога на ноге, с появления той тени, но просто не мог, отказывался признать до сих пор. Связь, проявившаяся так яро, настолько осязаема потому, что соулмейт, который его принял в качестве своей родственной души, находился всё это время рядом, критично близко.       — Где ты?!       Тишина, только завывания ветра и потрескивание пламени, оставшееся позади. Впопыхах он выбирается из леса, осматривается, наплевав на свой полоумный облик, но своего преследователя не находит. «Я найду тебя», — клянётся сам себе: «Найду и отомщу», а затем уходит, подальше от того, что сейчас должно произойти. Плевать. Из-за внезапных холодов все посетители «Каритас» сидят внутри, не догадываясь о том, что их ждёт, но столики снаружи ещё не убраны. Юрий отодвигает один из стульев, закидывает ногу на ногу, достаёт сигареты и понимает, что прикурить-то нечем. К нему выходит сменщица Миранды.       — Нил? Ты сегодня зачастил, иди внутрь.       — Я тут посижу.       Наверное, у него тот ещё вид, раз девушка, отшатнувшись, быстро ретируется обратно. Плисецкий постукивает сигаретой по ноге, усмехается, откидывается на спинку и запрокидывает голову к небу. Фильтр перекочёвывает в губы, сжимается зубами, чтобы не упал, и он смеётся, глухо так, надрывно. Сбоку кто-то что-то кричит, затем поодаль собирается толпа, громко обсуждая внезапный пожар в лесу, люди стремятся уйти поскорее, возятся, как муравьи, мимо проносится машина пожарных, а ему до абсурдности смешно, глаза закрываются против воли. «Гори оно всё синим пламенем».       Напротив раздаётся звук отодвигаемого стула, а затем характерный щелчок зажигалки. Юрий подаётся вперёд, лишь едва приоткрывая веки, прикуривает, не глядя на незваного компаньона, и затягивается глубоко.       — Спасибо, — до жути противный глас.       — На здоровье, — ощетинившись, с намёком, чтобы отвалили.       — Правда, спасибо, Юрио.       Плисецкий выдыхает смог через ноздри и только теперь изволит обратить внимание на собеседника. Юри Кацуки не сильно изменился, опять располнел, но счастливым не выглядит отнюдь. Его старый соперник на льду и в любви. «И как», — хочется спросить: «доволен ты своей победой?», но ответ слишком очевиден. Парень просто щурит глаза, глядя сквозь человека перед собой, и курит, не произнося ни слова, пусть японец сам распинается и объясняется.       — Ты спас Юру, для нас, — Юрий хмыкает, — для нас, — настаивает оппонент, — это очень важно. Мы любим сына.       Кацуки выжидает, в надежде на какую-то реакцию, которая так и не наступает. Вздыхает и рискует продолжить.       — Ты заметил, что он очень на тебя похож, — пауза и снова ничего. — Когда мы с Виктором его увидели, то поняли, что должны взять его к себе, — и неуверенность в том, стоит ли говорить всё. — Особенно Виктор.       Плисецкий не намеревается помогать или о чём-то интересоваться, это отличная стратегия: молчать, сменив сигарету на следующую, наполнять лёгкие густым дымом, краем глаза отмечая, как тёмное облако поднимается над лесом, и делать вид, что тебе нет ни до чего дела. Хотя насчёт последнего можно и не притворяться.       — Знаешь, я не буду спрашивать, как тебе это удалось. У меня на родине верят во сверхъестественное и мистическое. Одно хочу сказать тебе точно… Я рад, что ты жив.       Их взгляды пересекаются: уставший карий и безразличный зелёный, но первый смотрит так тепло и чисто, что устоять под его натиском невозможно. Юра моргает первым.       — Ты скажешь ему?       — Ты этого хочешь? — то, как Юрий вздрагивает, даёт понять его мнение на этот счёт. — Не скажу.       — Хорошо, — сказать элементарное «благодарю» ниже достоинства.       — Надеюсь, у тебя всё нормально, — мужчина поднимается, кланяется согласно своим обычаям. — До встречи, Юра.       — Нил, — на автомате поправляет, не заметив, что назвали его не противной кличкой.       — До встречи, Нил, — вторит Кацуки с улыбкой и удаляется.       Юра сидит у кофейни до самого заката, вертит забытую японцем зажигалку, выкуривает целую пачку сигарет и только после идёт к себе в квартиру. Пожар уже потушен и ему несколько жаль, что не спалился к херам весь город. Он поднимается к себе, скидывает входящий вызов с навороченного смартфона, так же подаренного Шоном, забивая на многочисленные сообщения и пропущенные звонки, и заваливается спать, как был, в одежде, пропахшей сигаретами и листвой.       — Ты отменил занятия.       Укоризненный голос и взгляд — первое, что видит Плисецкий спросонья. Надо бы узнать откуда у Шона ключи, хотя сделать дубликат не так уж и сложно. Юра что-то неразборчиво выдыхает и переворачивается на другой бок, спиной к миллионеру. Тот присаживается на край кровати и мягко касается его предплечья рукой.       — Ты заболел? — снова бормотание в ответ. — Отвезти тебя в больницу? — а затем с хитрецой: — Или вылечить самостоятельно?       Мэлборн склоняется к лежащему, прижимается целиком, обнимает, а губы уже скользят по шее вверх, касаются скулы и двигаются дальше, чтобы вовлечь в поцелуй, пока чужие бёдра вжимаются в ягодицы. Юрий не сразу вникает в происходящее, подставляется ласке, но в памяти всплывает тот вечер на полу в душе и мгновенно отрезвляет. Он отстраняет Шона и садится на постели, потягиваясь.       — Чего пришёл?       — Хотел узнать, как ты, — недовольно.       — Узнал, иди работай, — отмахивается Юра и сползает с ложа.       — Нил, ты точно в порядке?       — Да вообще, на все сто, а то и двести, — только отцепись.       Плисецкий всё же встаёт, на ходу начиная раздеваться и скидывая вещи прямиком на пол, игнорируя пристальный взгляд мужчины. Заходит в ванную, только там стаскивая последний предмет — чёрную перчатку, и забирается в душевую. Вода обволакивает тело, смывая усталость и сонливость, он ведёт руками вверх, поддевая цепочку на шее и вздыхает. Самая натуральная удавка, символ принадлежности, но уже лень снимать, плевать, пусть будет. Закончив с процедурами и не удосужившись обмотаться хотя бы полотенцем, Юра выбирается в комнату, заглядывает в первую очередь в ящик со сменной одеждой в поисках новой митенки и не находит. Он хмурится, прижимает испещрённую узором ладонь к животу и оборачивается, чтобы увидеть, как Мэлборн внимательно разглядывает одну из них, держа в пальцах.       — Отдай.       — Почему ты её носишь?       — Отдай, Шон, — тянется за необходимой вещью.       — Не хочешь ничего мне рассказать?       — Не хочешь не лезть не в своё дело? — ему удаётся вырвать митенку и натянуть на ладонь.       — У тебя так много секретов.       — Нет у меня никаких секретов, — и вспомнив нечто важное. — К слову, есть просьба.       — Внимательно слушаю, — отчего-то усмехается миллионер.       — По поводу Тодда… Там можно что-то сделать?       — Я узнаю.       — Хорошо, — и перебирается на кухню.       — Сходим сегодня куда-то? — не сдаётся тот, идя за ним.       — Хочу сегодня побыть один.       На самом деле Юрий просто не знает куда себя деть. Вроде можно заняться приготовлением завтрака, чтобы намекнуть гостю, что пора уходить, но есть не хочется. Вообще ничего не хочется. И парень даже не удивляется тому, как ему на всё насрать. Видать сегодня мироздание соизволило сжалиться и Шон без лишних разговоров уходит, обещая заглянуть попозже. Делать решительно нечего, потому Юра одевается, водружает очки на нос и так же покидает квартиру. Бесцельное шатание по городу ни к чему не приводит, потому он заходит в первое попавшееся заведение, оказавшееся любимым местом Примэра — «Грин Лэйк». Садится у барной стойки и заказывает вопреки всем своим привычкам чай, а бармен не может удержаться от комментариев.       — О, Найджел, давненько тебя не видел. Слышал, ты ребёнка спас?       — Вроде как, — кивает Плисецкий, не горя желанием продолжать тему.       — Геро-о-ой, — тянет уже немолодой мужчина и подаёт заказ. — Кто бы мог подумать, что в этих местах растут такие опасные вещи.       — Действительно.       Этот голос он не спутает никогда ни с одним другим, а на соседний стул присаживается чёрная тень, знакомая до последней чёрточки, до малейшего изгиба. Сердце заходится бешеным стуком, в голове туман, руки не слушаются, дрожа, и, чтобы унять непрошенную слабость, он цепляется пальцами за чашку, как за спасительную соломинку. Не надо оглядываться, чтобы удостовериться, всё ясно и без доказательств. Бармен подаёт новоприбывшему эспрессо, отходит к другим посетителям, и только после этого человек сбоку начинает разговор.       — Тебя сложно найти.       — Странно, что ты искал.       — Искал, — слишком твёрдо звучит. — С того самого дня.       — Зачем? — на грани слышимости.       — Ты всё неправильно понял.       — Ой ли, — шипит Юра и наконец поворачивает голову. — Сложно было понять произошедшее иначе.       — Ты сбежал, не дав мне объясниться, — собеседник хмурит брови.       — А что там объяснять? — переходя на шёпот. — Как вы сговорились против? Как собирались убить и меня, и Риту? Как похитили нас и преследовали? Прямо не знаю, что я понял «не так».       — Юр…       — Нил.       — Нил, — вздох, — я отступил тогда, потому что ты был на взводе и не стал меня слушать.       — Какое благородство, — фырканье.       — Ты и сейчас не хочешь.       — Не хочу, — простое подтверждение.       — Но тебе придётся.       Плисецкий усмехается, с трудом подавив очередной приступ смеха, слезает со стула, оставляет деньги, немного склоняется над невозмутимым собеседником и хрипло выдыхает перед тем, как отстраниться и выйти из помещения:       — А ты заставь, Бека.       Следующие два дня превращаются для него в одну сплошную игру «Салочки»: Бека — водящий, а Юрий играет роль добычи. Он всячески пытается улизнуть от всюду за ним следующего казаха, тот же не сдаётся ни при каких обстоятельствах, но и в активное наступление так и не переходит: следит издалека, не пытается вновь заговорить, чего-то выжидает. Куда Юра не идёт, как ни старается запутать след, маскируется, всё равно за ним по пятам отправляется давно уже ставшая привычной чёрная тень. И он считает истинной удачей-то, что Мэлборн в эти дни не появляется, иначе как бы он объяснил это Алтыну? Ведь, что бы не происходило, второй остаётся его родственной душой и, наверняка, проникся в своё время всей прелестью их с Шоном взаимоотношений, но добавлять к имеющемуся ещё и их совместное проживание или встречи для Юрия сродни откровенному издевательству. Словно что-то не позволяет ему причинить боль соулмейту.       Сложившаяся ситуация откровенно коробит Юру и он всеми правдами и неправдами стремится оказаться как можно дальше, даже задумывается о новом побеге, но и эти планы нарушает очередное событие, что предугадать не вышло бы ни при каких обстоятельствах. А случается это в конце октября, спустя три дня его попыток избежать Отабека и буквально за день до Хэллоуина. В городке полным ходом идёт подготовка к празднику: жители выставляют на показ вырезанные тыквы, закупаются сладостями, как перед концом света, украшают окна и двери разнообразными жуткими декорациями, пытаясь перещеголять друг друга в оригинальности. Плисецкого же ни капли не заботят детские забавы, все мысли заняты лишь одним человеком, потому приход Мэлборна поздним вечером действительно становится неожиданностью. Мужчина выглядит как-то иначе, более отстранённым и сосредоточенным, нежели обычно, проходит в квартиру, не обращая внимания на недовольного Плисецкого и начинает мерить комнату шагами.       Юрий гостя не торопит, сейчас ему важнее увиденный в окне байк, припаркованный прямо напротив здания, и отсутствие его владельца. Тем не менее приходится переключиться на Мэлборна, уж слишком тот подозрителен, и Юра думает, что знает в чём тут дело.       — Что слышно насчёт Тодда?       — Вряд ли ему можно помочь, он признался в убийстве.       Парень поджимает губы и отходит от окна, есть проблемы поважнее.       — Никак?       — Никак, — и не давая времени ответить: — Мне вот что стало интересно… Знаешь, моя жена не была мне истинным соулмейтом.       Разговор приобретает неприятный поворот, Юра внутренне подбирается, ожидая продолжения. И правда, он видел метку Шона и та была чёрной, но думал, что она принадлежала матери Мэри.       — Моя жена не вынесла связи со своим предназначенным и покончила жизнь самоубийством.       — И при чём тут я? — подозрительно.       — У тебя тоже есть шрам на спине, такой бывает, если свести метку, но при этом ты упрямо прячешь ладонь от посторонних глаз и мне показалось это странным.       Мужчина отходит к стене, усаживаясь в кресло, закидывает ногу на ногу и окидывает его нечитаемым взглядом, а затем произносит, как доклад, монотонно, лекторским тоном:       — Найджел Уолкер — пустышка, хоть и грамотно созданная, в действительности — свидетель некого преступления, проходящий под программой защиты, Юрий Абилев, родом из Казахстана, — Плисецкий не мигает, — но и тут оказывается подделка.       Мэлборн проводит пальцами по губам, не отводя при этом взора и не замечая никаких реакций, откидывается назад и начинает отбивать ими по подлокотнику неизвестный мотив.       — Некто довольно влиятельный М.Фюрстенберг, увы, имя выяснить так и не удалось, создал ему новую биографию с нуля, однако, если копнуть глубже, то можно узнать, что Юрий Абилев был подающим надежды танцором — Дарыном Таланцевым, но, в связи с травмой, ему пришлось окончить карьеру в возрасте восемнадцати лет, после чего он на год пропал и уже появился в качестве Абилева.       — И? — не выдерживает Юра спустя длительное молчание.       — И мне показалось крайне занятным, что на фотографиях у Дарына Таланцева метка соулмейта на спине, но ведь её там нет, — Шон подаётся вперёд и как-то зловеще ухмыляется. — Кто ты на самом деле, «Найджел»?       Плисецкий щурится, сжимая ладони в кулаки. Весь этот монолог пробудил почти усмирившуюся злобу, но теперь… Внутри клокочет и искрится молниями буря, чуть тронь — разнесёт к херам, ведь есть грани, что нельзя переступать, и вот в этот момент…       — Или, точнее, что ты?       — Думаю, мы закончили, — он ещё держится.       — Невозможно иметь две метки, Нил, — специально выделяя имя. — Признай, что ты такое?       — Тебе пора, — отступает ко входу, не глядя.       — Будешь отрицать факты? — Шон вскакивает с места, направляясь к нему. — Как ты это сделал? Как ты выжил?       Последняя капля. Дверь распахнута до пределов. И яростно, нетерпеливо:       — Уходи.       Мэлборн хватает его за локоть, дёргает на себя, всматривается в глаза и тут же вздрагивает, отпуская с шокированным выражением на лице.       — Вон, — сквозь зубы.       — Ты, — выдыхает миллионер, но тут же затыкается. Глаза напротив — океан во время шторма, врывается в его душу, смывая всё на своём пути.       — Я не хочу более тебя видеть, всё кончено, Шон, убирайся.       Мужчина делает шаг в сторону, практически вываливается на площадку у входа и цепляется взором за мотоцикл в стороне, что-то там увидев. Плисецкий прослеживает его взгляд, но никого так и не замечает. Вместо этого он захлопывает дверь обратно и с силой ударяет по ней ногой. Чёртов Мэлборн! Проклятая метка! Долбанная Марго! Он оседает на пол, рычит от бессилия, тянет пальцами тёмные пряди волос. Из-за этого ритуала вся жизнь под откос. Ему нельзя сближаться с людьми, нельзя заводить отношения, нельзя элементарно быть собой! Быть Юрием Плисецким! Всхлипнув, парень плотно прикрывает веки, сжимает губы в узкую полоску и прижимается спиной к двери, ощущая по ту сторону удивительное тепло даже сквозь преграду, которое приносит отчего-то умиротворение. И Юра прекрасно осознаёт, что сейчас там в точно такой же позе сидит ещё один человек. Его человек. Бека… Но так и не произносит имя вслух.       Эта теплота не покидает его на протяжении всей ночи вплоть до самого рассвета. Молчаливое и понимающее присутствие, хоть и отделённое барьером. Они вроде и вместе, но при этом слишком далеки. Юрий задаётся вопросом: «А будет ли так всегда?». Как долго ещё Отабек будет рядом? Сможет ли он простить предательство лучшего друга и соулмейта? На сколько им обоим хватит терпения? Мысли шумным роем вертятся в голове, не оставляя ни на секунду, провоцируя всё новые и новые дилеммы. Но одновременно с этим приходит и до смешного простое понимание, что Плисецкий даже поражается тому, как до него не дошло раньше. Три цвета, окутывающие его в последнее время, три чувства, живущих в душе, три человека — всё связано. Когда-то давно он не мог этого понять, потому что не имел ни друзей, ни любимых, ни любовников, но не теперь. Сейчас всё ясно, как божий день.       Есть огромная разница между дружбой, той самой, настоящей, что связывает их с Морено, и взаимодействием, которое было между ним и Бекой. Тодда не хочется коснуться, не тянет его поцеловать, даже в качестве благодарности, нет необходимости связываться с ним ежечасно, видеть постоянно, как тогда с Алтыном. Он вспоминает моменты, омрачённые больной связью с Виктором, в которых льнул исключительно к своему «другу», но не столько за помощью и поддержкой, сколько за ним самим, за его любовью. Как же слеп он был… Этот белый свет, олицетворяющий Тодда в его сознании, и есть дружба, искреннее приятельство, без лишних навязчивых желаний. Ах да, желание. Красный, резкий, горячий, как и тот, кто с ним связан. Шон — страсть, похоть, вожделение, в нём нет любви или дружбы, только тяга тела к наслаждению. Именно поэтому он никак не мог принять мужчину в качестве кого-то большего, даже не задумывался об этом, не стремился улучшить их отношения, разложить по полочкам, что-то рассказать, пообщаться на чистоту. Юра сам его отвергал, сам довёл до того, что на него нарыли нехилое такое досье, и, что хуже всего, нет ни малейшего сожаления о расставании, никакой печали или боли. Только самые близкие и дорогие сердцу причиняют настоящую муку. Такие, как Отабек, его тень, его предназначенный, пусть искусственно. Когда самый незначительный проступок наносит рану, но даже будь он окровавлен и изрезан до полусмерти — это не изменит ровным счётом ничего. Потому что это любовь.       Плисецкий не сразу обнаруживает, что плачет. Слёзы текут сами по себе, крупными каплями скатываются по щекам, губам, стекают в ворот и падаю на грудь. Он этого даже не чувствует. Следы подсыхают, стягивают неприятно кожу, чешутся едва уловимо, но ему нет никакого до них дела. Тепло пропадает уж больно резко, становится одиноко до жути. Юра поднимается на непослушных от долгого пребывания в одной позе ногах, выглядывает в окно — никого, даже байка нет, и как не услышал мотора… Видимо, слишком задумался. Вывод, к которому он пришёл, неутешителен, и приговор уже вступает в силу. Юрий рыщет в закоулках шкафа, там, где припрятано самое важное, достаёт карточку, которой даже не пользовался, накидывает куртку и убирается из дома, пока его не успели перехватить. Сначала он снимает крупную сумму у банкомата на окраине города, берёт машину на прокат и отправляется в путь. Нет, это не бегство, пока ещё нет. По дороге останавливается в разных местах, пока не опустошает карточку в нули. Спустя несколько часов он прибывает в нужный город, сюда приходилось заглядывать по пути к Кёртис Вэйли, и находит нужного человека. Тот, приметив знакомое лицо, гаденько шкирится, потирает руки и любопытничает:       — С чем пожаловал?       — Нужен новый паспорт, — Плисецкий кидает сумку с деньгами на стол.       — Вот как, — мужчина заглядывает внутрь и улыбка становится ещё шире, у Юры появляется подозрение, что ещё немного и она порвёт тому противную рожу. — Многовато… Что ещё?       — Ствол.       — Ствол могу сейчас, а вот документики придётся подождать.       — Сколько? — задерживаться может быть опасно.       — Сутки, завтра заберёшь.       Фармазон передвигается к сейфу, выуживает оттуда явственно не новый глок и вручает парню. Юра перепроверяет составляющие, взводит курок, прицеливается, забирает отдельно магазин с патронами и удаляется восвояси. Ему стоило сразу забрать все вещи, но, будучи на эмоциях, он просто обо всём забыл. По возвращению Юрий боится, что не успеет, что Отабек его остановит, но того впервые не видно на горизонте. «Наверное, уехал куда-то», — подытоживает парень и собирается со скоростью света, кидая в сумку немногочисленные пожитки — только самое нужное и, конечно же, свиток с вавилонским проклятием. Зал танцев открывается с понедельника, но и это не волнует. Он просто уедет, так какая разница, что там подумают, когда преподаватель не обнаружится на месте. Плисецкий уже готовится на выход, но замирает, услышав стук в дверь. Открыть — не открыть? На улице уже темно, а света снаружи нет, так что разглядеть пришедшего невозможно. Глубоко вдохнув, он всё-таки отворяет и видит перед собой Миранду с довольно откровенном наряде медсестры, покрытой брызгами крови. Сказать ничего не успевает, так и смотрит ошалело на девушку.       — Нил, здравствуй, — она мягко, но грустно улыбается.       — Привет, — кивок, — а это…       — Костюм на вечеринку, — подтянув пониже подол платья. — Я хотела тебя попросить, — и не получив ответа: — Не сходишь со мной?       — С тобой? — он не сразу улавливает мысль.       — На вечеринку. Мы должны были идти вместе с Тоддом, но… — Миранда резко замолкает и окончательно сникает.       — Я не могу, у меня дела.       — Какие дела? Тебе помочь? — и это участие в её голосе и взгляде. Чёрт.       — Ладно, подожди.       Обуваясь, Плисецкий корит себя на чём свет стоит. Сложно иметь друзей, куда как сложнее, чем может показаться. И чувство вины перед Мирандой за то, что не защитил Тодда, не позволяет ей отказать. Какая в принципе разница? Ему в любом случае нужно убить сутки прежде, чем удастся уехать, а так, хотя бы напоследок, сможет поддержать её своим присутствием. Он натягивает вновь куртку, зачем-то берёт с собой пистолет, заправляя его за ремень за спиной, удостоверяется, что тот не видно и не выстрелит случайно, и выходит к ожидающей его подруге. Вдвоём они направляются к клубу, что расположен в другой части города, по пути им попадаются дети, что спешат уже домой с донельзя счастливыми лицами и годовыми запасами сладкого. Миранду зрелище умиляет, а ему отчего-то паршиво. Ведь нравится и этот город, и его жители, но снова приходится уезжать.       Перед клубом жёсткий фейс-контроль: все, кто в костюмах, проходят бесплатно, остальным же приходится отстегнуть сумму за вход. Плисецкий морщит нос, но деньги даёт, и проходит внутрь, фактически затащенный туда девушкой. Они сразу приближаются к бару, Миранда идёт чуть впереди, а он старается не отстать. Уже почти у самой стойки сталкивается с ещё одной девушкой, которая, видимо, как и он не разделяет всеобщего настроя на веселье: тёмно-синие джинсы, обычная футболка без принта, тоже куртка и, что странно, очки. Юрий на ходу извиняется, лишь едва оглянувшись на удаляющуюся фигуру, и мысленно фыркает. Надо же, очки в помещении, да ещё и ночью. Развить эту идею не даёт та же Миранда, всучивает ему шот с текилой, а затем подаёт лимон. Юра не отказывается, вот тут его стихия, спасибо Борису, который научил пить, ну и конечно же внучке старика.       За первой стопкой следует вторая, там и третья, пятая, а ему всё ни по чём, только жарче стало. Плисецкий наблюдает за развлекающейся толпой, пестрящей всеми известными миру монстрами и жуткими тварями, а сам про себя усмехается. Глупые люди. Все эти их маски… Демоны не снаружи, демоны внутри. Куда более жуткие, чем эта мишура. И запивает свои рассуждения очередной порцией алкоголя. Миранду увлекает какая-то знакомая с собой в компанию, а он и не против, пускай веселится, ей это полагается после всего. Но независимо от выпитого, от атмосферы, что царит в помещении, не отпускает некое чувство, такое цепкое, жалящее, это одиночество в толпе.       Время переваливает далеко за полночь, а безумие не утихает. Подруга выскакивает, словно чёрт из табакерки, пытается вовлечь его во всеобщие танцы, на что он только отмахивается, мол натанцевался уже. Текила всё же ударяет в голову, вызывая лёгкое помутнение, и не сразу доходит, что кто-то настойчиво тянет за руку, стараясь вывести из клуба, и он идёт, продирается сквозь толпу и выбирается на задворки здания, вдыхая свежий воздух полной грудью и оборачиваясь, чтобы посмотреть кто там захотел поговорить наедине. А ведь до этого считалось, что удивить его невозможно. Плисецкий опирается о стенку в переулке и оценивающе рассматривает двух близнецов напротив, тех самых, что частенько захаживают в «Каритас», и ждёт ответов.       — Нил, да? — и бровью не поводит на вопрос. — Ты же Нил?       — Ну, — лениво и без особо энтузиазма.       — Так вот, Нил, руки прочь от нашего соулмейта.       Юрий смеётся в голос. Нашего соулмейта, удумают же. Растирает виски, качает головой и продолжает едва ли не хохотать.       — Что смешного? — психует первый.       — Какого такого вашего соулмейта? — со смешком.       — Айнабека, — хмурится другой.       — Не знаю таких.       Юра отрывается от стены и намеревается уйти, но один из близнецов рывком перехватывает его за грудки, и склоняется к самому лицу.       — Айнабек Алтын — наш соулмейт. Оставь его в покое.       — Ах, Алтын, — для него происходящее сущий абсурд, — ну так он и не ваш. У каждого человека может быть лишь одна родственная душа.       — Он наш, — шипит держащий, — у нас и метки есть.       — Плевать, — отзывается Юра и ловким движением ударяет по руке, заставляя парня отшатнуться. Вместе с этим действием слетает и цепочка, зацепившись за манжет напавшего, с тихим стуком падая на тротуар.       — Ну вот, порвали, — вздыхает парень, но, по правде говоря, ему плевать.       — Если ты не понимаешь по-хорошему, то…       — Что? Помахаться решили? Так вперёд, но не здесь, — и рукой указывает в сторону, — там.       Близнецы, переглянувшись, хмыкают, не подозревая, что их ждёт. Плисецкий обходит обоих, попутно наступая ногой на изумрудный камень без тени раскаяния, ведёт их прочь от клуба, ближе к краю леса, где нет ни фонарей, ни лишних свидетелей. Он уже всё для себя определил, слишком плевать, завтра его тут не будет, начнётся новая погоня, а день выдался чересчур сложным, чтобы проявлять милосердие. Алкоголь притупляет любые нравственные возражения. Юрий стоит спиной к парням, заводит руку назад, отмечая, что место вполне себе удобное, и вытаскивает пистолет, тут же разворачиваясь и упирая ствол прямо в лоб одному из них.       — А теперь, с удовольствием с вами поговорю.       Тот, что под дулом, действительно шокирован и смотрит на него, как на психа, второй от брата в мимике не отстаёт. Юра же улыбается, широко, показывая зубы, совсем как невменяемый. Вот им и страх на ночь всех святых, не на того напали. Парни даже заикнуться не успевают, когда раздаётся посторонний голос:       — Что вы тут делаете?       — Айн… Айнабек, — заикается кто-то из близнецов.       — Я вам уже говорил, это не моё имя.       — И ты тут, — Плисецкий с трудом давит инстинкт, вопящий, что надо бы прицел сменить и направить оружие на незваного гостя.       — Юр, — совсем как прежде зовёт его Алтын. — Опусти пистолет.       — Отсоси, — огрызнувшись и взводя курок.       — Они тут не при чём.       — Очень даже при чём, сами захотели разобраться, — тут его удивляют.       — Разобраться с чем? — уже обращаясь к близнецам.       — Мы просто сказали, что ты наш.       — Я не ваш, — Отабек — само спокойствие.       — Ничего подобного, — дёргается тот, что позади брата. — Мы твои соулмейты.       — Вы не можете быть моими солумейтами, — он не даёт им возразить. — Юра — мой предназначенный.       — А метка!       — У нас и метка есть.       Бека медленно, чтобы не спровоцировать Плисецкого, приближается, взвешивая каждый шаг, и плавно при этом стягивает с себя перчатку, а затем так же осторожно касается свободной руки парня и снимает митенку и с него, чтобы в следующее мгновение соединить их ладони. Узоры на коже моментально вспыхивают голубым, освещая их обоих.       — Видите? Он — мой, а я — его.       — Но наша метка…       — Я люблю его, — отрезает казах, не сводя глаз с Юрия. — Идите.       Близнецы отступают, очевидно без особого желания или веры, но уходят, а Юра так и остаётся стоять с поднятой рукой, зажимая глок. Ему бы сейчас развернуться и всадить всю обойму в предателя, отомстить, но сказанное с безусловной честностью «Я люблю его» эхом раздаётся в разуме, не давая этого совершить.       — Юр, — с толикой нежности зовут его. — Дай сюда, — и из пальцев вынимают пистолет. — Ты научился стрелять?       — В упор не ошибёшься, — отрешённо.       — Уже рассвет, — зачем-то уточняет Бека. — Поехали.       — Куда? — ненужное уточнение, потому как он уже следует за Алтыном, не разжимая при этом рук.       — Увидишь.       Знакомый байк, шлем, скорость, как мираж, отголосок прошлого. Юра прижимается к чужой спине, защищаемый от ветра. Усталость даёт о себе знать, ибо вымотался он не на шутку. Внутри так тоскливо и вместе с тем безразлично, что привези его сейчас Отабек к Марго или убей — он не пикнет контра. Казах тормозит мотоцикл в другом городе, тут Юра ещё не бывал, и оставляет на платной стоянке, обхватывает парня за плечи и ведёт в сторону ближайшего кафе. Плисецкий не сопротивляется, позволяет бывшему другу выбрать самостоятельно из меню, только разглядывает выжженный на столе узор. Странно, но рядом с ним просто хорошо. Бека кажется таким же надёжным и непоколебимым, каким был всегда, человеком, спасшим его в который уже раз.       Юра неторопливо пьёт кофе, стараясь не смотреть в глаза соулмейту, и тому удаётся достучаться до него лишь со второй попытки.       — Что? — наконец услышав.       — Я говорю, поешь.       — Кусок в горло не лезет, — так непривычно говорить на родном языке.       Бека вздыхает, возится, а затем у его рта оказывается вилка с едой. Юрий вскидывает вопросительно бровь, решаясь поднять глаза, и понимает, что задыхается. Так на него никто и никогда не смотрел, только Отабек. Взгляды были разные: завистливые, восхищённые, увлечённые, полные разврата, страха, подозрений или даже жалости, но этот… Такой единственный и он принадлежит одному только Беке, его Бею. Губы раскрываются против воли и Алтын не упускает момент, отправляя вилку ему в рот.       — Здесь вкусно готовят.       Плисецкий смущённо кивает, принимаясь за трапезу, а естество трепещет и заливается соловьём. Позабытое уже чувство, но такое приятное. Они то ли завтракают, то ли обедают, потому что никто за часами не следит. В перерывах казах говорит, что этот город особенный. На заинтересованность Юры отвечает, что тут неподалёку море.       — А я не знал, — хмурится.       — Я покажу, — обещание.       После кафе парни отправляются на побережье. Юрию так многое хочется спросить и это настолько очевидно, что не выдерживает сам Отабек, давая зелёный свет одним простым: «Спрашивай», и берёт за руку.       — Почему они назвали тебя Айнабек?       — Это имя моего брата.       Что ж, вот и найдено объяснение, но этого недостаточно, любопытство толкает дальше:       — И что, действительно оба соулмейты?       — Как оказалось, да, — ему видимо всё равно.       — А Марго? — это главное, что требуется узнать.       — Она мертва.       Внутренне Плисецкий открыто злорадствует, эта стерва получила по заслугам, однако огромное количество мотивов и деяний остаются для него тайной.       — Как ты нашёл меня?       — Через Курманова.       — А он хотя бы жив? — не может удержаться от язвительности.       Отабек, насупившись, возмущается, рассказывает, как сложно было узнать об его расположении, что Рустам не хотел признаваться, как подпалил ему ногу, но специально умалчивает обо всём, что касается Марго, и Юра замечает, усмехается горько, пока они гуляют по пляжу, а затем переходит в наступление.       — По твоим поступкам не скажешь, что ты пытался её остановить или вроде того.       — У Марго тоже были свои причины.       — Она убила внука, собиралась убить дочь, какие тут могут быть причины?       На это заявление Бека не находится, что сказать, и переводит разговор, как бы невзначай намекая:       — Я следил за тобой, был всегда рядом, хотел удостовериться, что ты в порядке и всё хорошо.       — Что ж тогда появился? — и вновь тишина на двоих, а потом еле слышно: — Докажи.       Пляж уже позади, близится закат, и Юрий размыкает их ладони, забивая на компанию девушек, что вовсю снимали их со стороны. Ну конечно, такие метки на всеобщее обозрение привлекли стервятников. Он достаёт смартфон, находит нужную мелодию и включает. Ту самую, под которую тренировал танго вместе со своей тенью. Это вызов. Примет ли его Отабек?       Алтын под­хо­дит со спи­ны, скло­ня­ет­ся к пле­чу, и вмес­те они при­седа­ют на од­но колено, от­во­дя сво­бод­ную но­гу в сто­рону. Юра про­водит по бед­ру пар­тнё­ра ла­донью, а затем пе­рех­ва­тыва­ет его ру­ку сво­ей. Сов­мес­тные ша­ги, раз­во­рот, и они уже сто­ят ли­цом к лицу. Пар­ни ста­новят­ся в по­зицию, пер­вый ве­дёт, а Плисецкий бук­валь­но сколь­зит от­ве­дён­ной но­гой по вы­мощен­ной до­рож­ке, буд­то плы­вёт. Плав­но так, за­вора­жива­юще. Их движения вы­ходят лёг­ки­ми, са­мо со­бой ра­зуме­ющи­мися, слов­но всё да­ёт­ся им так же прос­то и ес­тествен­но, как са­мо ды­хание. А за­тем пе­реход, ша­тена раз­во­рачи­ва­ют, он кру­тит­ся вокруг сво­ей оси и па­да­ет в объ­ятия дру­гого, про­гиба­ет­ся на­зад, поч­ти по­висая в сом­кну­том коль­це из рук, но его под­ни­ма­ют. Опять ли­цом друг к дру­гу, ла­дони соп­ри­каса­ют­ся и от них ис­хо­дит свет. Юра так же быс­тро отс­тра­ня­ет­ся, ухо­дя на­зад спи­ной и за­мани­вая за со­бой дви­жени­ями. За­мира­ет, под­ни­ма­ет ру­ки вверх, по­ка Бека нап­равля­ет­ся к не­му быс­трым шагом, и ос­та­нав­ли­ва­ет, при­жимая обе ла­дони к чу­жой гру­ди, что­бы за­тем со­вер­шить разво­рот и при­нять чу­жую под­дер­жку. Его дёр­га­ют, при­тяги­вая к се­бе, и он закиды­ва­ет одну но­гу на­зад на бед­ро Алтына, скло­ня­ет го­лову в сто­рону, при­жима­ет­ся ще­кой, за­водя ру­ку то­му за шею, удер­жи­ва­ет­ся.       Дви­жения ста­новят­ся быс­трее, нас­толь­ко вы­верен­ные, буд­то эти тан­цу­ют вдво­ём всю свою жизнь. Бека под­хва­тыва­ет его на ру­ки, кру­жит, дер­жа как са­мое до­рогое в ми­ре сокро­вище. А Юрий бук­валь­но ле­тит, прог­нувшись на чу­жом пле­че, и улы­ба­ет­ся так лег­ко и… Сво­бод­но. Пос­ле раз­во­рота он плав­но ос­та­нав­ли­ва­ет­ся, скло­ня­ет­ся на­зад, прог­нувшись в поз­во­ноч­ни­ке. Отабек при­дер­жи­ва­ет од­ной ла­донью его под спи­ну и на­гиба­ет­ся, прикасаясь к гу­бам сво­ими в неж­ном и мяг­ком по­целуе. Весь мир меркнет, сужается, воплощаясь в сладком касании. Каж­дое их при­кос­но­вение друг к дру­гу — ма­лень­кий пожар, их неп­ре­рыв­ный кон­такт гла­за в гла­за — чья-то смерть от бо­ли и вос­хи­щения. Парни сколь­зят, из­во­рачи­ва­ют­ся, пе­реме­ща­ют­ся по уз­ко­му ко­ридо­ру из ко­лон, а по­том замира­ют, при­жав­шись бо­ками и лба­ми, те­перь они смот­рят на гу­бы друг дру­га. Танго подошло к концу.       Юра дышит громко, хрипло, загнанно, всё чувствуется настолько правильным и естественным, что невозможно сопротивляться. Новый поцелуй сметает остатки здравого смысла и сомнений. Они упоительно целуются, до боли зажимая один другого в объятиях. Больше, чем любовь, возвышенней, нежели агапе, жарче любого эроса. В их личном мире нет места ничему и никому другому, там раздаются приглушённые гласа:       — Я люблю тебя.       — Поехали домой.       Назад едут даже быстрее, чем прежде. Бека выжимает максимум из байка. О какой безопасности может идти речь, когда двое влюблённых дорвались до своей родственной души? Добираются без происшествий, вваливаются в квартирку на втором этаже, падают на кровать, стаскивая мешающую одежду. Раздаётся звук порванной ткани, но никто не этом не зацикливается, всё скидывается в одну груду у постели. Тела переплетаются, сливаются воедино. Отабек до безумия ласков и горяч, в нём сосредоточие самого желанного, самого лучшего и подходящего. Он подминает Юру под себя, кусая кожу на предплечье, оставляет засос на засосе, и, казалось бы, тут не до нежности, но каждое его прикосновение осторожно, хоть и обжигает до самых костей. Плисецкий млеет, стонет, всхлипывает, обхватывает Беку за пояс ногами, впивается губами в шею, подтягивает ближе, стремясь отдать взамен как можно больше. Томительное ожидание вдоволь окупается первым проникновением, и тут Юра понимает, что вот оно, то самое, чего он так и не получил в свой первый раз. Единение не просто тел, а душ.       Руки заведены за голову, одной он цепляется за изголовье, вторую крепко держит Алтын, оставляя их метки сомкнутыми. Юра изгибается, двигается вверх, насаживается нетерпеливо, заставляя партнёра сорваться. Новый безумный ритм охватывает их целиком, увлекая в темноту. Воздуха катастрофически не хватает, Юрий ищет губами чужие, впиваясь в них и находя нужную опору. Тот, кто говорит, что секс — чудесен, явно никогда не пробовал заняться любовью со своим соулмейтом, разделяющим чувства. Каждое движение помножено на два, то, что ощущает один — принимает и второй, что дают друг другу возвращается двукратно, и когда наступает оргазм, исчезают телесные оболочки, есть только голубой свет, разорвавший мрак и заполонивший всё вокруг.       Юра просыпается посреди ночи, тянется рукой к тумбочке, недовольно мычит, не найдя телефона, свешивается с постели и в ворохе тканей находит смартфон. Часы показывают четыре утра. Вздыхает, кажется, после второго раза он сразу отключился, оно и понятно. И тут находит осознание — Бей с ним, в его кровати. Улыбка сама просится на лицо, Плисецкий разворачивается, но вторая половина постели пуста, едва хранящая остатки тепла. Он поднимается, разминая мышцы, пробирается к ванной, но и там никого, как и на кухне. Нехорошее предчувствие въедливым червяком прогрызается в сердце. Быть может Отабек вышел на перекур? Но, чёрт побери, он же не курит.       В углу всё так же покоится сумка, которую он собирал прошлым вечером. Юрий кидается к ней, становится на колени, вздёргивает змейку и выворачивает содержимое. Перерывает вещи несколько раз, но так и не находит. Вавилонского свитка нет. Его нет. Словно чья-то жёсткая рука сдавливает горло, что ни вдохнуть, ни выдохнуть. Он скребёт пальцами по шее, силясь снять невидимую петлю, и не может. По рассудку бьёт наотмашь то, что предпочёл игнорировать, просто не стал сопоставлять, за что и поплатился теперь. Как ребёнок смог найти рицин в лесу, если он сам всё вырубил? Яд подействовал слишком быстро, такого эффекта не добьёшься простым вдыханием. Перед глазами стоит бутылка с водой, забытая в зале и поданная на другой день маленькому Никифорову. Не мальчик был целью, а он сам. И новый удар — девушка в клубе в очках, аура, исходящая от неё… Блядь! Юра сгибается, упирается лбом в пол и заходится дрожью. Идиот. Полный кретин! Обвели вокруг пальца, как ребёнка, забрали единственное, что могло его спасти и даровать свободу. Предали. Так жестоко, показали, какого оно может быть, и отняли, оставляя ни с чем. Больно, чёрт возьми, несоизмеримо больно.       В пустыне внутри него наступает ночь, такая же промозглая и тёмная, как настоящая. И Юра тонет в своих же зыбучих песках, с головой уходит под золотистые залежи. Его окутывает мгла, непроглядная, холодная. Чёрная, как любовь. Бека.              Примечания автора:       1. «Накорми автора — напиши отзыв» всё ещё в силе. А вообще, касательно концовки, куда ж мы без ангста-то, верно?       2. Это последняя глава второй части, следующая часть будет заключительной и, скорее всего, будет состоять из одной главы, что так же окажется финальной, так что не поскупитесь на поддержку, иначе я снова уйду в творческий застой на месяц, тут нужны систематические люли.       3. Кто-то до этой главы заметил связь между людьми и цветами? Или я слишком прозрачно намекала? Даже прозрачнее, чем про встречу «Ледяного тигра России» и тигра настоящего.       4. Наконец у Вавилона появилась обложка — http://radikal.ru/lfp/s019.radikal.ru/i632/1710/56/e21311f3e061.png/htm       Кому была интересна новая внешность Юрия сможет теперь всласть ею насладиться. На обложке так же присутствуют: Тодд, Отабек, Шон, Марго, Юра из прошлого, как фигурист, и Юра сломленный, наедине со своей копией Никифоровым. Внешность Плисецкого и Марго были взяты из манги «Голубой овечий глаз».