(sieben minuten)

Дэхви даже не совсем помнит из-за чего началось всё снова: один толчок в грудь за другим и хитрая довольная, играющая кривой линией на чужом лице, лисья ухмылка, просочившаяся своим ядом в те самые посиневшие сломанные-переломанные вены на запястьях; фразы, вылетающие из чужого рта подобно дихлофосу, что вселяется и без того в растерзанные лёгкие почерневшем, словно ночное небо — только без капель звёзд, смогом. Ли кажется, что он стоит на грани, пытаясь балансировать на мокрой и скользкой до чёртиков поверхности; ровная подошва кед скользит, и Дэ понимает, что любое слово и банальный, правда, задержанный «через раз» вздох опустит его туда — в омут, который потерян для него и для которого утерян он сам. — Что в тебе особенного? Зачем ты припираешься сюда? Разве тебе не сказали? У Рена голос резкий, пропитанный бесцветной, но ключей раздражительностью, смешанной с затаившейся в чужой груди злостью, просочившейся, кажется, ядом и остатками поселившейся там мицелием обиды. И Дэхви уже ничего не понимает — или просто-напросто не хочет понимать; он и сам, и правда, не знает, лишь прожигая взглядом парня, у которого ни капли совести и сожаления; лишь остатки здравого смысла, что застилаются растущей, словно бамбук, въевшейся под кожу детской обидой. — Разве тебе не сказали, что никому не нужны «бывшие»: бывшие парни, девушки, бывшие друзья, бывшие пловцы? Рен хочет ударить, но, кажется, сдерживается из последних сил, пока Дэхви не кидает своё очередное, даже непонятное ему в какой-то степени, сказанное лишь для «просто ответить» — «ну и что?». «Ну и что», которое становится последней ступенью к преодолению грани жестокости и (не)осознания, играющего в радужке затуманенных яростью глаз. Толчок, ещё один. И Дэхви не чувствует больше ничего, кроме ложившейся на его кожу, словно прозрачным флёром, воду; захлестывает сознание и недавно наполненные воздухом и застрявшей в горле обидой лёгкие; закрадывается в уши, пропитанные чужой, оставшейся в голове, яростью и словами, режущими, кажется, вдоль. Дэ закрывает глаза, ощущая лишь собственную беспомощность и желание умереть вот так — там, где ему и предназначалось ещё тогда — на тех самых соревнованиях. Лучше уж так, чем мучить самого себя и мать, что уже оставила все свои когда-то имеющиеся слёзы на подушке; и, возможно, им обоим стоить подумать обо всём этом. Ощущение, будто тебя заглатывает черная дыра; и невесомость, смешанная с сопротивлением собственного тела, что почему-то успокаивается, переставая бороться. Потому что Дэхви опадает — словно желтые осенние листья. «Опадающие люди» — порой это, и правда, красиво. Он не сопротивляется, совершенно, хоть и ощущение, будто лёгкие взрываются; пальцы непроизвольно делают какие-то движения, словно пытаясь заставить руки сделать шаг на встречу спасению; но для Дэхви кругом лишь пустота и черные-черные волны, отключающие сознание, как и впитавшийся в его разум страх. Не хочется ничего, как плыть по течению. Не «умея» плавать, он пойдёт ко дну. — Рен? Самуэль слабо улыбается, накидывая на себя эту фальшивую маску спокойствия, что трескается также быстро, как и Дэхви, что, кажется, больше совершенно не чувствует собственной боли, пока перед глазами только черные-черные волны и понимание неизбежного. — Твою мать! — Он выплывет. Просто решил поиграться со мной. Но Дэхви не выплывет, потому что уже давно разучился плавать (не его т е л о — он с а м). Сэм хочет сказать что-то в ответную на этот спокойный тон, но видит перед глазами лишь тонущего, теряющегося в воде, словно в огромном океане, парня. А что было бы, если бы Сэм зашёл в бассейн на десять минут позже? Он не знает, что нужно делать и будет ли сотворенное правильным. У него только скинутая рядом с бассейном спортивная всё та же красная сумка и желание «не отпускать вот так». Он не чувствует привычное удовольствие от теплой воды, окутывающей его самого и пропитывающей одежду и надетые наспех перед самым выходом шорты. Потому что именно в эту секунду Ким перестаёт понимать хоть что-то — и то, как ныряет, на автомате задерживая дыхание; и вес тела, что словно вешает на собственную шею. Дэхви, и правда, чертовски лёгкий — и вряд ли из-за банального «правила воды», всегда играющего глупую детскую шутку; у него бесцветные губы и такое же в пору белое-белое, словно выкрашенное гуашью, лицо. — Вызывай «скорую», придурок! Рен только успевает вздрогнуть; и складывается впечатление, что всё это время он не дышал, лишь одергивая лёгкую даже для такой погоды футболку. Он дергается, ищет телефон в кармане шорт; быстро набирает пальцами номер, пока те предательски трясутся, не позволяя сделать всё с первого раза. Самуэль предпочитает об этом не думать — он только смотрит на лежащего на мокром кафеле бледного и, кажется, испаряющегося Дэхви, пытаясь привести его в чувства, хоть и понимает, что тщетности в этом столько же, сколько и табака в пачке реновских ментоловых сигарет (но об этом они поговорят потом; не сейчас). Самуэль не совсем помнит, как выглядели те самые люди в белых халатах; что они говорили и просили сделать Сэма, пока тот носился из стороны в сторону, будто навсегда забыв, для чего он здесь и кем является на самом деле; пропал; потерялся в прострации, не решаясь найти выход когда-нибудь вновь. Рен только стоял позади, перебирая в руках свою зеленую майку, не в силах сделать что-то ещё. И когда Сэм кричал «почему ты не полез его спасать?», он вновь кидал лишь раздраженное «я думал, что он выплывет»; и оба — включая самого Рена — понимали, что он лжёт, словно пытаясь найти весомое оправдание всему этому. И сейчас, стоя на выходе и смотря на то, как машина «скорой помощи» уезжает, наконец-то закрывая двери, за которыми и скрылся тот самый утерянный в воде, словно в безграничном космосе, Ли Дэхви, Сэм тяжело вздыхает. И, наверное, Самуэлю стоило бы злиться на стоящего рядом Рена, если бы тот не продолжал рвано вдыхать-выдыхать пыльный городской воздух, пытаясь найти успокоение длинными пальцами на крае уже измятой-помятой футболки. — Что это было? Сэм и сам не понимает, о чем конкретно спрашивает стоящего рядом парня; просто ему нужно успокоить бьющееся в груди в темпе «аллегро» сердце, что буквально пытается выпрыгнуть наружу, ломая и без того хрупкие рёбра. — Ответ на твой вопрос. И он уходит, оставив Кима стоять на месте вместе со своими размышлениями и мыслями о том, что Рен — наверное, всё-таки задача, у которой нет верного решения или решения вообще; любой ответ, какой бы ты не сказал и не высчитал, не будет являться стопроцентно правильным. И они обязательно поговорят и о обезболивающем, и о той пачке ментоловых сигарет в его куртке; и о поступке, совершенном слишком подло — и о последствиях, которых он наверняка не хотел. Но сейчас Рен скрывается за высаженными здесь три года назад деревьями, доставая очередную пачку сигарет и впуская-выпуская смог-отраву в собственные и без того посеревшие монохромные лёгкие, где затаилось что-то большее, чем банальная детская обида.

Поте́ря — нечто потерявшееся.

Поте́ря — продырявленные рёбра, заполненные ментолом.

***

Дэхви больше не сидит на грязных ступеньках лестниц возле комплекса, говоря что-то о красной-не-красной клубнике; не ворчит про не пускавших его внутрь здания охранников и не смотрит потерянно, словно находится везде и нигде одновременно, затерявшись в тех самых прочитанных «сто лет одиночества» и «весь этот мир», закончившийся лучше, чем ожидалось изначально. И Дэхви это определенно не нравилось, потому что всё это слишком нереально, хоть и красиво. Сэм уже не надеется встретить его, когда в очередной раз приходит на тренировку или проходит мимо комплекса случайно (специально) после университета, шагая уже поздним вечером и еле-еле перебирая ногами после очередной дозы знаний, завалившихся в его голову непонятным и смешанным друг с другом шлаком, словно тот самый оксид кремния (IV).

Дэхви нет нигде.

Пропал; растворился; разлетелся сквозь пальцы или, кажется, застыл в тех самых «тик-так» остановившейся секундной стрелки. И эта неизвестность, смешанная с не оставляющей его буквально нигде паникой сводит Кима с ума, словно заставляя принимать то, что он, кажется, уже болен — то ли шизофренией, то ли съедающим незнанием... То ли тем самым потерянным и утерянным для других Дэхви, оставшемся в его воспоминаниях и по сей день самым настоящим борцом и воплощением не смирения. Сэм ходит на тренировки; видит всё тех же людей и тренера, но ощущение, будто всё это, и правда, потеряло краски — облезло, как дешевая одежда или плохая краска после дождя. Он постоянно в своих мыслях — не всегда позитивных; и копается-копается, словно пытаясь найти неизвестное. Тщетно. — Вы знаете, что здесь случилось? Ведь так? Самуэль смотрит на тренера, что не успевает сказать своё успокаивающее даже в такой ситуации «здравствуй», замолкая, когда слово застревает в глотке, не имея возможности быть сказанным. Он смотрит выжидающе, понимая, что та пытается найти что-то такое — будто мягкое на ощупь — чтобы остаться учителем, а не человеком, над которым берут верх эмоции да и только. Сейчас у неё совсем другой взгляд — паника, смешанная с пришедшим осознанием; и всё это не дает надежды на то, что она будет честна в своих ответах. — Да. Сэм, об этом знают все, — наконец-то она находит то самое «нужное»; слабо улыбается, будто пытаясь сразу же произнести «что же, не будем терять время и начнём», но не успевает, вновь будучи перебитой решившим стоять на своём Кимом. — И вы прекрасно знаете, кого увезла «скорая», ведь так? — Да, Самуэль. Я всё прекрасно знаю. — Тогда... Что с ним сейчас? — и Сэм молчит, понимая, что не дождётся ответа. — Я не видел его с того дня уже больше недели. Его нет нигде. Он больше не приходит на чужие тренировки и не сидит на лестнице. Не вижу его в магазинах с матерью, как раньше или в парке, когда они с отцом выгуливали собаку. Нигде. — Сэм, пойми... Мы никогда не понимали Дэхви. И Дэхви часто не понимал сам себя, — она замолкает, будто пытаясь найти то самое «нужно», чтобы сказать его более правильно — чтобы поняли раз и навсегда. — Держись от него подальше и не закидывай свою голову этим. Это не твои проблемы. — Почему он не выплыл? Самуэль пытается не обращать внимание на сказанные ранее слова, потому что понимает — им правит уже не просто банальный интерес и любопытство; ему нужно знать о Дэхви ровно столько, сколько он позволит это сделать. Но ради этого нужно хотя бы видеть того самого Ли Дэхви. — Это трудно, — вздох: тяжелый и пропитанный будто отчаянием. — Он разучился плавать. — Как? Такого просто быть не может. — Иногда один инстинкт берёт верх над другим. В такие моменты начинается противоречие, которое не даёт тебе возможности бороться. Одна сплошная беспомощность. — Я не понимаю. И Самуэль действительно не понимает; у него складывается ощущение, будто все кругом философствуют, пытаются хоть как-то намекнуть на очевидное — дать подсказку, но он такой тупой, что не осознает от слова «совсем». — Ты поймёшь, если Дэхви этого захочет. — Так что с ним? — Он дома. Ему нельзя выходить из дома, — и она сдаётся, понимая, что, наверное, именно так всем и будет лучше; не имеет больше причин скрывать информацию, потому что это тот самый Ким Самуэль, у которого упорства хватит на сотню других людей, как и у Ли слепой кромешной грусти. — Это из-за того, что произошло? Пошли осложнения? — Типа того, Сэм. Типа того. Сэм видит, как тренер слишком неестественно теребит висящий на шее свисток, после чего опускает взгляд, будто пытаясь дать понять, что разговор закончен. Но для Самуэля ничего не закончено, потому что он не хочет оставлять всё это на обычное течение с мыслью «само сложится как-нибудь», потому что он знает — ничего, черт возьми, не сложится; а уж тем более «как-нибудь» и то самое «само». — Где он живёт? — Я не распоряжаюсь такими данными, Сэм. И я не думаю, что тебе нужно лезть во всё это. — Почему? — Потому что это личное. Просто забудь обо всём, что ты видел и слышал, — она замолкает, смотря на то, как Ким лишь спокойно кивает головой в ответную. — Давай начнём тренировку.

Отча́яние — отрицательная астеническая эмоция, связанная с ощущением субъектом невозможности удовлетворить какую-либо потребность.

Отча́яние — побочный эффект сумасшествия.

***

Дэхви чувствует еле ощутимый, словно приглушенный запах таблеток на собственной, поставленной здесь — рядом с кровью — только неделю назад тумбочкой; искусственный аромат сирени на недавно стиранной подушке и мягком, приятным на ощупь пледе; и «вдох-выдох» одиночества, просочившегося в стены, что помнят чужие улыбки и такие же в пору искренние слёзы; остатки реальности в чужой голове и полное сумасшествие, выливающееся за рамки дозволенного; всё, включая того самого, сидящего здесь, Ли Дэхви. — Дэхви, хочешь чего-нибудь? Я куплю или приготовлю. На пороге снова мать, что пытается скрыть заплаканные и будто пропитанные слезами глаза за тонной косметики. На ней простая домашняя светлая одежда и яркий фартук с арбузами, надетый поверх. Выглядит забавно и нелепо, но Дэ как-то слишком всё равно. — Звонили в дверь. Почему ты не открыла? Игнорировать чужие вопросы уже вошло в привычку; иногда складывается ощущение, что Дэ вообще ничего не слушает, кроме того, что хочет услышать. Потому что наступило то самое «смирение», что напоминает о себе каждый раз, когда взгляд мелькает по надетому на ключи брелку — или по ключам, которые ему никогда больше не пригодятся. Женщина нелепо мнётся на месте; слабо улыбается, хоть губы и предательски дёргаются, не давая выдавить из себя из последних сил фальшивые от слова «совсем» эмоции. Она сжимает в руках полотенец с кухни в какой-то непонятный кружочек-квадратик-треугольник и пытается найти слова, потерянные, кажется, навсегда. — Да дети балуются.

Но никто не звонил в дверь. В этом-то вся и проблема.

— Ты же не веришь мне сейчас, — и самое ужасающее в этом — Дэхви, и правда, видит эмоции других лучше, чем те проявляют их. — Почему ты не веришь мне? «Потому что, Дэхви, тебе не стоит верить самому себе» — но она промолчит, потому что это худшее, что могло бы прозвучать в стенах этой и без того облаченной в сумасшествие комнаты. — Я верю тебе, Дэ-Дэ, — она улыбается — совсем по-печальному, как только и умеет; садится рядом, откладывая разноцветный полотенец в сторону и гладит чужую холодную руку, перебирая худые длинные пальцы. — Правда. — Нет, не веришь. И, наверное, Дэхви бы заплакал, но не может, пока слёзы застревают непроходимым комком где-то в горле, не решаясь быть «высказанными». — В следующий раз ты откроешь дверь сам. Хорошо? И она мечтает добавить «мой мальчик», но боится заплакать вновь, хоть и понимает, что больше нечем. (Тщетность бьёт сознание железным молотком). «В следующий раз ты откроешь дверь сам. Хорошо?» — в надежде, что тогда не придется ничего объяснять самой и рвать и без того истерзанную душу. Объяснять очевидное человеку, который не видит и не существует тем самым «очевидным» — худшее, что только могло произойти в их жизни; в жизни, которая мешается с другой — выдуманной. — Так что ты хочешь? Может, клубничное молоко или?.. — В комплекс. — К воде? Они привыкли разговаривать так — кратко, но понятно им обоим и тем стенам, что лишь печально улыбаются в ответную, будто пытаясь скрыть собственные несуществующие слёзы. Так как-то приятней, хоть и веет непроглядным морозным ветром, оставшемся словно на покрывшихся невидимым инеем щеках. — П о ч т и.

Наде́жда — положительно окрашенная эмоция, связанная с ожиданием удовлетворения потребности, а также философский, религиозный и культурный концепт, связанный с осмыслением состояния человека, испытывающего эту эмоцию.

Наде́жда — ждать несуществующее.