Миг Мрака. Глава 1.
1 мая 2018 г., 10:07
…и как я поверил в Бога
Это, наверное, рай?.. Я даже не понимаю, кто я. Кружусь вокруг пустоты, неизвестно откуда громыхает громкая клубная музыка. В нос ударил сладкий запах вишни и клубники. Всё, что я замечаю — кальянный дым. Всё, что я слышу — как эти кальяны бьются один за другим прямо передо мной и царапают мне ступни. Смотрю на них и не вижу. Слабо топочу ими — они болят — и не понимаю, что делать. Опускаю голову и поднимаю руки. У меня красивые пальцы. К счастью, почти не задетые, бледные, с тонкими дорожками синих вен. Тыкаю в них пальцами и успокаиваюсь. Вокруг меня слоняются полно людей, но мне этого не видно. В помещении темно, на потолке — мигающие тени от диско-шаров, похожие на искусственных солнечных зайчиков. Меня толкают взад-вперед, и только так я понимаю, что это место отнюдь не безлюдно. Хочу запахнуть рубашку, чтобы согреться — тут холодно до омерзения — хватаюсь руками за неё и ловлю пустоту. Она порвана, и на мне остались висеть грязные ошметки ткани. Случайно щипаю себя за плечо и пищу как маленький котенок. Чувствую себя карликом, которого топчут великаны и с наслаждением вдавливают в подошву своих супер-больших башмаков. Я обхватываю себя руками и тихо поскуливаю. Было неловко перед миллионами людей, страшно от неизвестности, меня знобило, а мысли кидались за пределы моего сознания. Немного позже я понимаю, что плачу. — Милашка, — шепчет мне какая-то гора из мускулов и резко берет меня за локоть. — Не хочешь прогуляться? — и ведет в неизвестном направлении. — Но я не хочу, — пытаюсь сопротивляться, но он царапает мне кожу и бормочет под нос угрозы. Я не сопротивляюсь. Не было сил. Понимаю, что из-за порванной рубашки я почти голый. От осознания стало холодно ещё больше. Хотелось вырваться из этих неприятных рук и обнять кого-то близкого мне. Кого-то, кого я не помню, кого я, наверное, никогда не вспомню. Я даже не знаю, кто я. От этих мыслей стало ещё больнее — внезапно закололо сердце и заболела голова. Я не мог даже идти за этой горой — я катился по полу и съехал почти на колени. Мутило. — Не надо… — поскуливал я. — Не хочу… Пожалуйста… — Чего? — он удивленно оглянулся и, увидев меня почти на полу, схватил под мышкой и резко поднял. У меня закружилась голова. — Ты чего лежишь? — Да отпусти ты меня… — начал сопротивляться и тянуть его за рукав футболки. — Перестань, мне больно. Он приподнял бровь, обернулся и больно обхватил кисть. — Ты идёшь за мной. Я возмутился и слабость как рукой сняло. Я хотел избавиться от раздражения и побежать куда глаза глядят, а не следовать за кем-то непонятным и незнакомым, пропахшим потом и алкоголем, во мне загорелось желание ударить этого непонятного чудика. Я чувствовал, как из моих пальцев струится огонь, как кулаки не поддаются контролю, а кости становятся такими непробиваемыми, что им давно стало все равно на какие-то там стальные мышцы. Я чувствовал себя сильным. Ненавистно сильным. Всё моё тело, весь я — во мне говорила ненависть, кричала ненавистные кличи и душила призрака, стоящего рядом с ним. Демона. — Д-да кто ты?! — начал хрипеть я, надеясь, что это сойдет за крик. — Отпусти меня, я говорю! Я хочу домой! Он остановился, топнул ногой, его плечи затряслись вместе с бицепсами, отвратительно вылезающими из-под майки. Его уши покраснели и, когда он повернулся, я понял, что покраснели не только они. Он стоял передо мной и прожектор осветил его лицо. Это мужчина. Как только я подумал об этом, кулак сам по себе полетел прямо в его живот. Я споткнулся, отошёл и потер костяшки. Удар был слабым, а пострадала лишь моя рука. Костяшки ныли, кисть болела, и я сам скривился от внезапной боли. Я не ожидал этого, никак не ожидал. Я же сильный… Мужчина ухмыльнулся, схватил меня за ухо и притянул к себе, чтобы я молил свои прощения прямо в его губы. Он что-то кричал, протягивал, шептал, ненароком прикасаясь своими прокуренными губами моих. Мне стало ещё более неприятно, но больше меня огнем не окатывало. Мне снова стало холодно, лед прошёлся по всему телу и задержался в ногах, отчего они примерзли к полу. Но я не чувствовал себя угнетенным. Я почему-то… Верил? Я был силен. Силен душевно. Я понимал, что не сломаюсь, понимал, что я просто так не уйду, это не удовлетворит мою жестокую душу. Я хотел потакать только себе, быть царем своего непревзойдённого королевства без имени, без воспоминаний, без замка, без трона. Я огорчился тому, что в моем кармане не лежит нож, зубочистка или пилка для ногтей. Что-то колющее, режущее. Даже маникюрные затупленные ножницы. «Как и было всегда», — пронеслось в голове. Тело словно окатили холодной водой. Костяшки оказались разодранными — по ним полилось что-то теплое, и только это не заставляло меня замерзнуть навсегда. Я растянул улыбку на лице, трясся, качался, и осторожно убирал жирные пальцы с остриженными ногтями. Палец за пальцем, улыбка за улыбкой, гнев за гневом. Я успокоился. У меня всё-таки самые красивые пальцы на свете. — Пожалуйста, — прошептал я прямо в губы. Мне что-то положили в карман разодранных джинсов и удалились. Я резко захотел спать. — С днём рождения! — кричат мне на ухо и пихают мою физиономию во что-то огромное и настолько сладкое, что я похотливо нырнул в желе, сметанный крем и шоколад. Мою голову сжали около десяти рук, да так сжали, что я волновался за сохранность моей памяти, разума, да и в целом мозга. Мне казалось, что его скручивают, сжимают и давят. Я был маленькой птичкой в клетке, которой дали осознать всю прелесть взрослой жизни. Сначала тебя окунают в сливки, заставляют утопиться и задохнуться в них, размазывают их по лицу, раскрывают рот и насильно пихают туда куски размером с три кулака. Ты понимаешь, что такое рай и то, что он всё-таки существует. Что ты готов бесконечно стоять с выпяченным задом и облизывать липкие пальцы, пока от тебя требуют выставить задницу ещё дальше и как можно пошлее играть с языком и начинкой. Ты готов на все, лишь бы это не пропадало. Это начинало быть твоим счастьем. До тех пор, пока твою голову не отпустят, и ты бессильно не упадёшь наземь. Пока ты не запаникуешь, заплачешь и вместе с кремом будешь чувствовать вкус соли. Пока ты… не поймёшь, что теперь твое предназначение — лежать на мокром кафеле и чувствовать каблуки девушек, впивающиеся острыми шпильками в глаза, туфли мужчин, носками бьющими в живот. Пока не поймёшь, что места в жизни не зарабатываются просто так. Пока не поймёшь, что они не бронируются, а зарабатываются жестокой толкучкой и ножами в спину. Меня перестали держать за руки, и я упал с телом на торт. С трудом поднимаясь, покачиваясь и совсем не понимая, что происходит, я снова выпал из реальности прямо в сладкую массу и получил по спине чьим-то ботинком. Мысли крутились лишь вокруг вкусного торта и жуткой боли в зоне затылка. Марк схватил меня за руку, больно сжав запястье, и силой повернул мою голову. — Д-да мне итак больно, М-м-марк… — качал головой в такт музыке я. — Перестань м-мою г-голову вертеть… - Мы доигрались, — мой взгляд всё больше мутнел при ярких сине-красных цветах. — Нужно бежать отсюда. Не стоит говорить, что я так и не понял, о чём он. В моей среде понимания гуляли за ручку только переслащённый торт, миллионы радостных криков, руки, боготворящие яркие прожектора, неприятный запах пота и чей-то одеколон, нежно перекрывающий его цветочным ароматом. Я блаженно закрыл глаза и уснул. А Марк заставил меня виснуть на его плече и беспомощно трястись как старая половая тряпка. Около часа, как он говорил позже. Меня впервые раскритиковали за несуществующий лишний вес. Проснулся я лишь тогда, когда на меня направили яркий свет. Он был ещё неприятнее солнечного: всё бил и бил в глаза, насиловал их и заставил открыться. Очи даже не хотели сопротивляться и устало разлепились, щурясь от внезапной вспышки. — Выкладывай нам всё, мальчик, — светил на меня фонариком непонятный тип в полицейской форме. Я шмыгнул носом и слабо повернул голову направо, не обращая внимания на его слова. Только не сейчас, только никогда. Никогда не хотел объясняться перед кем-то. Но мольба в капельке пота, текущей с висков Марка, привела меня в чувство. Он крепко сжимал мою руку и яростно хрустел моими косточками. Успокаивался. А мне тоже нравилось. — Расскажи им хоть что-нибудь, — судорожно шептал друг и тряс мою руку. — Они не хотят мне верить. Я хотя бы узнал, что в ту ночь мне заказали мужского стриптизера без моего же ведома, что мой рост 1'83 и что Марк самый огромный паникёр из всех, кого носит этот свет. Или всё-таки нет?.. Телефон разрывался от сообщений. Целая сотня людей отправила меня в черный список. А я так и не понял, в чём дело.***
Я восстанавливал события того дня лишь по отголоскам, и самый первый стал самым шокирующим и травмирующим среди всех остальных, весьма колючих и едких, въедающихся в кожу и кушающую её внутри, медленно добираясь до сердца. Всё случилось сразу на следующий день, когда я шёл в школу, спокойно проходил мимо улочки пятого подъезда и жевал булочку, уже видя за горизонтом Марка. Когда меня окружила толпа жирных пятиклашек с тяжелыми портфелями за спинами, несшими сущий бред, который никогда не снился мне в кошмарах. Они сообщили мне одну очень радостную новость. Я гей. И избили. Сказали, что раны на моём теле достойны меня самого, что я не достоин жить в этом мире. Что я мерзкий выродок, для которого пожалели презерватив. Что я, в общем говоря, вообще на свете не должен быть уродиться. «Таким-то придурковатым извращенцем». Особенно, когда я натурал. Когда Марк дал одному из них по лицу, я впервые в жизни обрадовался, когда меня обнимал за талию парень. И неважно, что он просто не мог закинуть меня на закорки и быстро сбежать, как в голливудских блокбастерах. Во второй уж раз он мучился со мной и моим призраком под именем «лишний вес». Это было настолько долго и смешно, что парни начали доставать смартфоны из карманов и лезть с ними к нам в лицо и царапать острыми брелоками плечи. Мы убегали слишком долго для быстрой и динамичной сцены. Через два часа это играло в каждом телефоне школы. Через день мы стали сенсацией интернета. Нет, серьезно, конкретными сенсациями. Такими, что любой человек-мем позавидовал бы. Я целый день бегал по квартире и проклинал жизнь, а Марк грозился сжечь все свои книги из-за этого. Наша жизнь должна была стать замечательной, но она пустилась в прах. Наплевала на наше счастье и мстила за мои ошибки. Зря я по пьяни разрешил заказать своему закадычному врагу стриптизёра. Ещё через день нас с Марком окликали как «парочка», и мой друг все крепче сжимал мою ладонь. До сих пор не понимаю, что было в его голове в те моменты. На нас показывали пальцами и не могли удержать свой поганый рот на замке, больно задевали и толкали, ставили подножки, от которых Марк часто не увиливал. Ещё чаще друг уходил в каком-то другом направлении, попутно раскидывая мне извинения: одно краше другого… Я не поверил им с самого начала. Я видел его не с книгой в обнимку, а с самим собой: его руки дотягивали до лопаток и царапали кожу на спине, постукивали по костям и силой пытались согнуть позвоночник. Он смотрел на меня с сожалением и миллион раз извинялся перед тем, как сказать, что его мучают боли в плечах. — С тобой точно все хорошо? — моя бровь взлетала всё выше и выше, а пальцы сжимались в кулак всё сильнее. Марк обреченно улыбался и просил купить ему мороженого. Сказал, что рассчитается потом. Хоть и карманные у него были всегда под рукой, не говоря о бумажнике, в котором лежали все вещи первой необходимости. Вместе с пластырями. Когда он в первый раз пришёл в школу хромым, я кинулся в аптеку и купил годовой запас анальгетиков. — Это не может быть нормальным! — хватался я за голову и злобно косился на Марка. — Это, чёрт возьми, ненормально, ты меня понимаешь?! — Я зачастил с велосипедными прогулками. А как я знал с самого детства, на велосипеде он катался так же отвратительно, как я играл на пианино. И врал он так же искусно, как я перебирал струны на своей любимой гитаре. — Я должен тебе поверить, но… — осекся я, когда встретил встревоженный взгляд друга. — Я имею право и не верить тебе, понимаешь? Марк сникал и опускал голову, бормоча, что это не моих рук дело. Что ему не нужна моя помощь или вмешательство. Что я никак с этим не связан. Что он справится со всеми своими проблемами сам. И снова уходил в неведомое направление, переходя дорогу на красный свет. Когда в сантиметре от него остановилась машина, и я чуть не умер от волнения и внезапного бега, ко мне пришло понимание: я не просто имею право, я должен не поверить. Я навалил на своего давнего врага столько хлама из смс-ок, что ему пришлось внести меня в черный список и перед этим назначить встречу. Всё-таки, он немного побаивался моего пыла и страстного желания убить его и заказать напоследок персональный гроб и распятие, миллион рублей каждый. Ночью он убрал меня из черного списка, чтобы прочитать то, что он очень сильно ожидал от меня около пяти лет. «И никого не прихватывай», — разъяренно печатал я в четыре часа утра. — Ты же знаешь, что имеешь к этому отношение, — нетерпеливо скалился я уже после уроков, за воротами школы. — Так почему не хочешь мне говорить этого?! — Помучить, — пожал он плечами, и сию же секунду я врезал ему свой первый кулак. Свой первый сильный кулак. Я не чувствовал адреналин с тех пор, когда убегал от него по этажам пустой школы. Я не чувствовал большей боли с тех пор, когда он оставлял меня лежащим в лазарете в начальной школе. И боль была не моей. Марка. — Ты каким чертом прикоснулся к нему?! — орал я так, что в потайное место заглянули любопытные младшеклассники. — И какого хера ты пристал к моему другу не один?! — И как ты это понял? — ухмыльнулся он, вытирая кровь с носа. — Ты громадину перетащи за стены школы, я постою и посмотрю. Может быть, посмеюсь, — ещё больше оскалился я, всадил кулак прямо в грудь и убежал как самый последний трус, прочь от надоедливых детей и ещё больше надоедливого Серого. Послышался чужой стон и глухой стук стены. Я был бы очень рад, будь его позвоночник сломан от этого удара. Закатил бы ещё одну вечеринку, где соберется весь мой город и принесёт по одной душистой кроваво-красной розе. Не пожалел бы денег для самого красивого памятника и венка из лепестков, шипов и крови. Плакал бы от счастья и напился бы тёмного вина, лежал бы без чувств и улыбался от каждого шипа, проходящего под кожу. Прохожие будут царапать памятник цветами, а я буду лежать рядом с ним и откровенно смеяться и подкалывать. «Чувак, теперь ты понял, что такое боль?» — сказал бы я изваянию, своими живыми глазами смотрящее на меня. Ответила бы трещина, с треском разломавшая основание камня. Но громогласные крики и басовые маты оживляли этот чудо-камень. Отчего я бежал ещё быстрее, пытаясь не попасться на удочку сильного тела и колких слов. Я знал, куда силой приволакивали Марка после школы. Это звучит не как драка между старшеклассниками, это звучит как похищение. Серьёзная уголовщина, за которую малолетние арестанты расплачиваются оранжевыми робами и часами под палящим солнцем с лопатой в руках. От этого скрежещущего, жутко неприятного звучания хотелось уже поскорее воплотить свои мечты в реальность и купить это огромное надгробие для Серого, медленно провести пальцами по холодному металлу наручников и заключить всю его силу под стражу железных колец. Железные грязные прутья были достойны Серого. Посмевшего коснуться не только меня и изувечить не только мои скулы. Анальгетики всегда лежали в моем рюкзаке и сопровождали Марка, моего друга, дрожавшего от каждого взгляда адского противника. Длинные его ноги были настолько неповоротливы, что он хворал от безобидных подножек и незапланированных падений. Я прыгал через чужие ноги и показывал язык всем, Марка приходилось перехватывать на ходу и оттряхивать его черные брюки от пыли. Я вечно указывал ему, что синяки, которые я вижу на нём время от времени, не возникают от падений на кафельный пол. Марк отворачивался и наотрез отказывался со мной разговаривать, надевая физкультурную майку задом-наперед и быстро выбегая из раздевалки в спортзал. Потом я слышал крик. Перед этим он дарил мне взгляд мученика — того, кто пережил куда больше, чем безобидные издевательские подножки и толчки. Теперь я хотел купить надгробие высотой в три метра. Я не мог усмирить пыл своего врага кулаками так же, как не мог усмирить пыл Марка словами. Я был жалким виновником всего, умеющим лишь разбрасываться словами и ударами, чувствовавшим свою силу и превосходство жалкие секунды. В остальные моменты я чувствовал себя отбросом. — Я не отпущу тебя! — кричал я на Марка и сжимал его руки так, что он уже перешёл к тактике тихого отнимания крепкой хватки по пальцам. — Пока ты не расскажешь, что случилось с тобой три дня назад! Я должен знать! Он никогда не кричал на меня. Но сжимал руку в ответ так сильно, что я чувствовал и слышал хруст: так рыдало моё тело вместе с моими мыслями, бьющими по перепонкам. — Я не хочу, чтобы ты пострадал, Марк! Проку тебе от этого?! — в глазах белело, и я видел мир сквозь полупрозрачную плёнку. Уши закладывало, отчего я не слышал своего голоса, а чувствовал острую боль в горле. Марк снова улыбался. И в следующий момент ослаблял мою хватку и убегал. Я не понимал его мыслей только в этот отрезок нашей совместной жизни. Мой друг, всегда ненавидящий интернет и чаты, сидел в них ровно столько же, сколько читал книги, просто ради того, чтобы ещё больше причинить себе боль. По крайней мере, я так думал. — Ты зачем лезешь туда, Марк? — спрашивал я его и подсовывал под локтем «Мастера и Маргариту». — Неважно, Макс, — поворачивался он и чуть ли не шептал. Я с трудом слышал его слова. — Пока что это неважно. Всё скоро уладится. Не улаживается, а усложняется, захотел я указать ему: в меня всё чаще врезались острые углы бумажных самолётов, а Марк начал носить на себе все более скрытую одежду. Он не показывал мне того, куда лез, да и не хотел: его большие пальцы всегда скрывали мне обзор на страницы. Но одно я знал точно: он всегда плакал, когда выходил из всемирной паутины. Обреченно блокируя телефон или убивая кнопку системного блока, он пускался в такие рыдания, что мне приходилось носить пакетики чая и успокоительное у себя в рюкзаке. Вместе с обезболивающим. День за днём я умолял его пойти домой вместе со мной, но он отказывался. Говорил, что сам себя защитит, что он не хочет втягивать его в это дело. — Какое к черту дело, Марк?! — как-то раз не выдержал я и откровенно заорал ему в лицо. — Твои слёзы проливались лишь на пыльные тупые страницы, запах которых я ненавижу, а на мои предложения пойти вместе домой ты всегда брал меня за майку и волок за собой! — Марк резко шагнул назад и выставил ладони перед собой. Был в шоке. Защищался от меня. Я заметил это и понял, какую какофонию начал играть, что за сцену начал устраивать. Конечно же, нужно было погребать в земле самого себя и превращаться в персону, которую теперь боится собственный лучший друг. Брюзжать слюной от гнева и неприлично пытаться отобрать чужой телефон, следить за каждым шагом как жирный капитан полиции и всегда готовить кулаки для обидчиков. Но не обнимать и успокаивать, гладить по голове и расчёсывать пепельные волосы, не тихо уверять, что я буду рядом. А вести себя как профессиональный эгоист, видящий в своём друге прекраснейшую принцессу, запертую в высокой башне. — Извини… — я так же выставил руки и повторил зеркально его позу. — Я… не хочу, чтобы ты меня боялся, — продолжал тихим голосом я, подходя маленькими шажками к другу. С его лица медленно сползала маска жуткой паники. — Просто, я хочу защитить тебя… ты понимаешь? — я медленно схватил его за худые запястья и начал отпускать руки. Он не мог отвечать: голосовые связки отказывались двигаться. Он открывал рот и выдыхал лишь воздух, хоть и хотел выдохнуть какое-то короткое «да». Глаза стали ярко-красными, а радужка больше не отражала солнце. Он перехватил мои руки и осторожно взглянул на меня. Он хотел оставить их так. — Я знаю, что с тобой сотворилось, на самом деле, — начал я. — И я отомстил, — Марк снова запаниковал и резко вырвал руки. — Но причин я не знаю. И хочу узнать. — Думаю, ты сам можешь догадаться, — просипел он по слогам и снова опустил голову. — Понимаю, что есть слухи о том, что я гей, но ты-то тут причём? — недоумевал я. — Неудачно схватывать за закорки все могут, и это далеко не самое страшное и смешное событие в школе. Марк поднимал голову и пытался выжать из себя улыбку. Для меня. Это жертва. Жертва ради меня. Он думал, что защитит меня тем, что просто не привлечёт ко всему безумию, что творится в его жизни. — Я пойду с тобой, — его губы дрогнули в неестественной широкой улыбке. Мы пошли в мою сторону. Он так ничего и не сказал. Мы сидели на лавке и молчали, я даже не пытался завести разговора. Марк игрался с тканью на моей рубашке и даже не поднимал на меня взгляда. Сутулился, прочесывал челку каждую секунду, несколько раз я ловил себя на мысли, что слышу шепчущий, текучий отче наш, еле касающийся перепонок, пытающийся достучаться до меня. Я попытался заглянуть в его глаза. Он действительно читал молитву. Сцепил руки в замок и тёрся костяшками об левую сторону груди: там, где бьётся сердце, все чаще и чаще, громче и громче. Запрокинул голову, открыл слезящиеся глаза и вознес свой голос к нему, травясь солнечным ультрафиолетом. — Отче…наш…сущий на небесах… Слезинки падали на мои запястья, когда я пытался привести Марка в чувство. Тряс его за коленки, мял жилетку, щекотал и щипал. Бил по щекам, что самому становилось больно, пытался расцепить руки и кричал в ухо. Быстро стряхивал чужие слёзы с запястий, и пачкал рубашку своими. — Успокойся! Я…я умоляю тебя! — я рыдал как малышка-плакса. Самая эмоциональная малышка-плакса. — Да святится имя… Твоё… — я был пустым местом. Я катался перед ним в грязи и кусал колени, начинал сходить с ума, хоть и успокаивал дорогого человека. Теперь было необходимо успокоить меня и утихомирить, заставить не читать эти молитвы вместе с ним, не орать их в пустоту, в пушистые облака, надеясь, что дорогой Господь-Бог услышит тебя. Я вспомнил наш совсем недавний разговор. — Слышь, а ты веришь в Бога? — поинтересовался я, прикусывая трубочку из-под сока. Марк сидел в наушниках и читал чистый белый том Достоевского. Совсем новый. Перекусывал булочкой, параллельно слушал меня и кивал на некоторые мои россказни. Я даже не мешал. Говорил ерунду о том, что мне бы хотелось приударить за симпатичной темненькой девочкой из параллели, об ужастиках с единорогами. Ничего серьёзного. Я не мечтатель, растягивающий слова о смысле бытия на десять страниц. Я всего лишь Макс — миловидный лентяй, любящий кофе и милых девушек. Не философ и не гений. Школьник с удивительным стажем. Легкоатлет в школьном помещении и актёр, получивший роль вешалки в своем спектакле. Ничего большего. — Я? — Марк закрыл книгу и зажал между коленями. — Нет, — пожал плечами. — Я никогда не нуждался в нем, вот и не имею сил верить. Решаю проблемы сам. — В каком смысле, проблемы? — я отложил пакетик с соком и локтями протер школьные штаны. — Мне всегда казалось, что Бог перестал вмешиваться в людскую жизнь и стал просто наблюдать, — Марк внимательно разглядывал кончик моего носа. — Помоги он — не было бы Второй Мировой, или что-то в этом роде. — Ты тут сильно загнул. — Знаю. И в древности войны были. — Но откуда ты знаешь, что Бог не вносит лепты во что-то маленькое, и от этого не наступает мир? Ему действительно было интересно. Как и мне, ищущему слова по пути, прежде никогда об этом не задумывающемуся. Я до конца верил, что не выгляжу последним религиозным идиотом в его глазах. — Его лепта — убивать всяких Гитлеров во снах, а не солдатушек, которых невесть как сюда занесло. — Ты сейчас о чём? Я устроился поудобнее. — Будь у Бога воля, он бы не шёл на столько жертв. Не потешался над рвущими сердце жёнами и беззащитными голодными детишками, для которых было бы раем обглодать эту тупую трубку из-под моего сока. Он бы расправился над этим на раз-два. Представь на минуточку, что ему стоит убить человека? Ничего? А захватчика мира? Тоже нормально. Мы все люди, и если Бог выбирает такие жертвы, то, уж извини, он полный идиот. — Он, наверное, очень жесток… — вздохнул Марк и вечно тёр глаза. — Его нет, по правде говоря, — говорю я первое, что взбредает в голову. — Или он бесполезно проводит время на небе, запивая хлеб вином и тешась над нашими жалкими попытками жить в этом мире. — Злой он… — приговаривал друг. Я проснулся. — Ибо твоё есть Царство… — лица и руки мокры и неприятны. — И сила и слава во веки… — продолжил я. — Аминь, — закончили мы. Хоть мы и подростки, но что нам стоит сломаться и просить помощи у Бога? Мы же слабее. Марк замолчал и начать рвать мою рубашку на плече. Лез ко мне в портфель и кидал горстями успокоительное в рот. Топил свои глаза в слезах тихо слезал с лавки. А потом медленно встал и пошёл домой. — Извини, — прошептал он. — Но, надеюсь, он всё-таки существует. Я кинул камень в домофон и сломал его к чертям. Если с ним что-то случится, Бога точно не будет. Или он будет такой тварью, что на небесах я буду мстить ему, разрывать на куски и жарить на костре. Копать километровые могилы и покупать километровые памятники. Вот так вот. Был школьником, а стал райским убийцей. Просто нереально.***
Бога точно нет. Или он последняя тварь. Последняя капля пролилась в эту же ночь. Да и сама история была довольна коротка. Как-то раз Марк ворвался ко мне домой ближе к полуночи, сжимая в дрожащих окровавленных руках томик Достоевского. Тогда на стеклах плавали узоры инея, струившиеся петлёй за петлёй. Они ходили по всё более сложным лабиринтам и оказывались лицом к лицу к пыльной ставне, не позволяющей продолжить рисунок. Они заморозили окна, не поддававшиеся моим рукам, захватили сетку и покрыли её толстой коркой льда, насыпали на крошечный подоконник гору блестящего рыхлого снега. А термометр яростно боролся с морозом в тридцать пять градусов и молился о том, чтоб его столбик не поднялся выше тридцати восьми. Иначе кранты ртути и термометру. Но они мало меня интересовали. Руки его были голы и красны, а ноги грела легкая ткань джинсов, разорванная в нескольких местах. Кожа под этими дырками была покрыта ссадинами, одна из ран кровоточила, и Марк горбился, пытаясь остановить кровь мелким листком подорожника. Он не подавал голоса и лишь умоляюще смотрел на нас. Я так и не выяснил, кто паниковал больше: он, я или мои родители, перекидывающиеся истериками в поиске теплого пледа. Волосы Марка клочьями висели на корнях, как на соплях, а на затылке зияла огромная залысина. Кто-то оторвал ему клок волос. Он отказывался подать хоть одно слово не из вредности, а потому что не мог заговорить сам. Он задыхался от рыданий, капилляры устали лопаться в его глазах, радужка потемнела настолько, что он стал похож на демона. По-зимнему нарядилась только его кожа. Она была мертвенно-бледной и едва не переходила в сине-зеленый цвет. Я вручил ему блокнот с ручкой, но он смёл их своей тяжелой неуклюжей рукой. Не рискуя подавать ему кружку с чаем и тарелку с теплым супом, я кормил его с ложки и поил своими же руками. Они сами посинели до ужаса. Как и моё лицо вместе с родительскими, стоящими поодаль. Когда он поел, он откинулся на спинку стула и начал тяжело дышать. Я взглянул на ноги и ужаснулся: царапины на ногах были ярче и длиннее другой, как я предполагал, он бежал долго по полю каких-то неведомых шипастых роз, хоть и на ближайшем поле росла белая и низкая пшеница. Красными нитями, царапины старательно повторяли рисунок вен. Я оторвал глаза и сел рядом с ним и подал чашку с чаем. — Теперь можешь говорить? — я осторожно подвинулся к нему. — Вроде как… — хрипел он. Нос был испачкан в запекшейся крови. Мне стало плохо. Не хуже, чем ему. Кровавый и зудящий нос был самой последней его проблемой, судя по дрожащим изуродованным губам, которые потеряли форму от ран и дрожащему телу, одетую в темную одежку из ссадин и ожогов. — Вызови скорую… — продолжил он. — И полицию, может быть… — Что с тобой случилось, друг? — я упорно искал тряпки в тумбочке. — И где твой телефон? Даже не надо было спрашивать. — Украли. — Кто? — Серый. Я разбил первый попавшийся стакан об пол и заставил Марка вздрогнуть и стремглав понестись под стол. Хоть и рост у него был ближе к метру девяносто, он скрючился так, что был похож на годовалого малыша. И к довершению всего разразился такими рыданиями, что я полез под стол к нему, получив по пути по затылку. Теплота лилась изнутри и водопадами стекала по волосам. Но это было еще более неважно, чем Марк, все сильнее и сильнее заставляющий плакать вместе с ним. Его вели ко мне с ножом и всаживали его куда-то внутрь, отключающее сознание и включающее эмоции. Но я заставил себя держаться кем-то, кто всегда успокоит и всегда будет гладить по голове и обнимать. Но я таким не был. — Мне можно убить этого сученыша? — рычал я. Марк пополз к плинтусам, я быстро и на корточках за ним. — Нет, — шептал он, еле приоткрывая губы. — Макс, не надо… Успокоение отошло на второй план, и я пожалел, что не прихватил второго стакана. По моей воле Марк бы влез на стол, а я резался бы осколками, звенящими под ногами. Выбежал бы из дома с пустой бутылкой из-под пива и мясным ножом прямо к живучей твари, портящей уже далеко не мою жизнь. Истинная…живучая…тварь… Ума не приложу, каким я был уродом в тот момент. С окровавленной шеей и бесонятами в глазах, вставший в стойку тигра, увидевшей добычу, хоть и рядом со мной сжался в комок мой тигренок, которого я должен облизывать и защищать. Я даже не представлял ситуацию. Это не было важным. Передо мной сидел ее пагубный исход. Жалкий ангел, до того степени жалкий, что стал похожим на урода. И мне нужно было исправить это. Самому. — Что он с тобой сделал? — я не думал восстанавливать дух. Я даже не дышал. — Избил вместе с дружками? Сбил? Напоил? Марк отвернулся и притянул колени к груди. И я услышал слабый, шепчущий на ухо смех. Просящий успокоиться и не волноваться. Он схватил меня за футболку и притянул. Его губы, горячие и липкие, слабо двигались и не давали нормально расслышать. — Знаешь, что? — он вытирал слезы. — Наш Серый гей. — И к чему это? — я злился еще сильнее. — Где он сейчас? Марк, сейчас важно именно это. Опомнись. — Вот скажи, — он меня даже не слушал. — Я настолько жалок, чтоб какой-то гей поймал меня и отнес в подворотню, чтоб я потом ноги не чувствовал и на корточках перед ним ползал? — он скорее психовал, чем был напуган. Его это возмущало, а не ранило. Я не ответил и отстранился от его уха, с шоком рассматривая его с ног до головы. — Если так можно назвать, — ему снова стало трудно говорить, и он начал задыхаться и прятаться от меня руками. — Я больше не невинен. — Ты… — я не мог удержать крика и успокоиться. Снова. — ЧТО? Мне хотелось разорвать Серого в клочья похлеще, чем истерически смеющегося Бога, качающегося сверху на своем богемном кресле-качалке. Он бы сгорел от мельчайшей спички, которую я в него кину, от капельки бензина, вылитой на его лицо. Он бы умолял меня о пощаде и каялся, а я бы разрывал его сердце на четыре ровных камеры и выкидывал его в мусорное ведро, где ему и место. Я был бы рад, если его сердце окажется черствым, мелким, черным. Таким отвратительным, что не останется крови и мышц — лишь пепел да его сожаления. Будет легче разрывать его в клочья: лишь сжать, и от него ничего не останется. Слабый, слабый Серый. — ГДЕ ЭТА ТВАРЬ СЕЙЧАС?! — я схватился за ворот его рубашки и принялся трясти, как допрошенного. — Я УБЬЮ ЕГО, ТОЧНО УБЬЮ! — и вылез так, как вылезают мегаскоростные карапузы. От Марка было не звука, но стол трясся так, что на стук по полу сбежались родители. Я понимаю его. Это все, что он мог сделать. Хоть я и кричал на него, тряс и будто бы самого себя не знал от гнева, мои мысли текли всё той же ровной рекой, а душа была спокойна. Сердце держалось умиротворенно, а в голове было ни пылинки. Всё чисто, без крутых спусков. Я потихоньку разрываю его плоть ножом и кладу лоскутки на пол. Конечно, я спокоен. Потихоньку вытаскиваю глазные яблоки и гляжу в некрасивые серые глаза. Они ничего не выражали. Печаль и злость, слабость и грубость. Даже его глаза были жалкими, даже его глаза не стоили целого Марка. Я кидаю их к пеплу, прежде называющимся сердцем и принимаюсь мерить пульс. Было незачем: он молчал и не издавал ни звука. Не дышал и спокойно плавал себе в кровавой луже и никого не трогал. Такая участь была бы лучшей для него. Без глаз, без сердца, без кожи. Даже не существует. Пьёт вместе с Сатаной неразбавленный спирт и жарит свою задницу в адском котле и даже не думает пискнуть. Ведь это же Сатана, его единственный верный друг, он должен быть ему верен и превращать себя в ничто. В скором времени он будет изгнан из ада. За излишнюю верность. Я, будучи на Земле, не дам ему исправиться в Аду. Он не должен существовать. Он отброс. Вот что я думал. Все лоскутки оказались на столе, и руки мои были испачканы в крови. Передо мной плавала гора безжизненных мышц с черными легкими, без сердца и лица. Пряди волос плавали подобно корабликам в крови. Я был предельно спокоен. Предельно. — Что тут происходит? — встревожилась мать. — Почему Марк под столом? Я даже не знал, что сказать и, кажется, запаниковал. Помню, как почувствовал, что глаза кто-то вырывает, как зрачки бегают туда-сюда по белку, не зная, куда деть себя. Я сжал футболку и впал в ступор. Походил туда-сюда и наконец догадался подать руку Марку в то время, как мама возмущенно озиралась на меня и ждала от меня оправданий. Моя мама самая лучшая на свете, но тогда я её ненавидел. Но Марка я понимал, хоть и ненавидел ещё сильнее. Я залез под стол и подал ему руку. Он что-то разъяренно бормотал и царапал мою руку. Он ненавидел меня больше, чем я его, намного. Напуганный, апатичный Марк вдохнул жизнь и понял, что к чему. — Даже не смей… — шипит он, собираясь ломать косточки на моих запястьях. — Даже не смей куда-то убегать… — — Не послушаюсь, — расслабился я и вытащил стонущего от боли Марка наружу. — Он тебя выпотрошит как потрошат слабых девчушек… — А я из него душу выпотрошу, — кинул я. — Этого нельзя делать, понимаешь?! Насколько ты психованным не был, — Марк упал на пол, не в силах удержаться на ногах. — Этого. Делать. Нельзя. Это. Ненормально. Мама так и не поняла, в чем дело. — Идите спать, — бросила она и вышла из комнаты. Пластыри на теле Марка уже начинали рваться: некачественные, видать, были. Но это немножко исправило его ситуацию. Немножко. Совсем крохотную часть. Я собирался бежать вместе с кухонным ножом к самому ужасному человеку на Земле. Но меня остановили и вытащили телефон из кармана. — Ради Бога, позвони в полицию… — хрипел он и падал на пол. Он быстро выдохнул из себя здравый смысл. — Я не хочу, чтобы ты страдал, НИКАК НЕ ХОЧУ! — последние слова он выкрикнул, несмотря на то, что моя мама даже не дошла до комнаты. — Мне приятно, что ты хочешь отомстить за меня… — он толкал телефон к моему животу. — Но я не ради этого к тебе пять кварталов хромал! — всунул гаджет в руку, почесал за затылком и вырвал пластырь. Мне это было ни к чему. Я должен был разобраться сам, раз и навсегда. Он как мог держал меня за руку, скорее, за телефон. Он не мог держать меня сильно, и я, воспользовавшись ситуацией, швырнул свой телефон в стену. Руку Марка я желал не ранить так сильно, но пришлось швырнуть и её. Он вскрикнул и сразу пополз ко мне, когда я бежал из кухни к прихожей, из прихожей к входной двери. В ушах стучала кровь, а губы растянулись в холодной улыбке. Сейчас самым важным было для меня наличие кухонного ножа под поясом и денег на могильную плиту в кармане. Это все нашлось. Телефон мне нужен не был, ещё бы вычислили. Где-то в тумбочке вырыл медицинские перчатки. Благо, моя мама врач. Гуляю по обоям с изображениями Парижа и мысленно с ними прощаюсь. С элегантными, красивыми, лезущими в душу и поворачивающими сердце в сторону мозга и подливающими в легкие больше воздуха. Оживляющими. Но тогда я был больше, чем мертв внутри. — У меня есть доказательства, Макс, — продолжал он кричать что есть мочи из кухни. — Отпечатки на теле, все такое, ещё… — Марк наверняка отвернулся, его голос звучал тише. — Черт, лучше мне не говорить тебе об этом, — он засунул руки в карманы и сразу же вытащил, с отвращением кривясь. Это я тоже шестым чувством уловил. — Но я очень хочу, чтобы он засел в тюрьму, очень хочу! Мне хотелось рассмеяться, истерически рассмеяться. Я обернулся и медленно подошёл к нему, роняя перчатку за перчаткой. Опустился к нему на колени и услышал, как из рук выпал нож, прямо рядом с нашими касающимися коленями. Кристально-чистый, не видевший человеческой крови. Не знающий, какая участь его ждёт. Я только сейчас заметил, что его карманы измазаны чем-то белым. Он, черт его дери, гений. — Я не шучу, — бурчал он. — Это серьезное доказательство, — продолжал бурчать. — У меня тут нервный срыв должен случаться, а я спокойный стою и прошу вызвать полицию, чтобы дать доказательства, — он лежал на полу. — Тут хотя бы меня зауважай. — Когда я тебя не уважал? — улыбнулся я и начал судорожно набирать полицию. — Я должен восстанавливать твою психику, а ты сидишь на полу овощем и голосом ученого просишь вызвать полицию. Марк отвернулся и пополз к столу. — Тебе трудно ходить? — поинтересовался я, сев на один с ним уровень. — Если хочешь, могу подстраховать. Марк залез на диван, и я оказался у его колен. Он смотрел на меня встревоженно, нежно, как смотрят на младшего братика или собственного ребенка. Так, как будто не хотят отдавать своё чадо никому. Эти взгляды сопровождались легким взмахом уголком губ, крылышек миниатюрной птицы счастья, заботливыми наклонами головы, детскими игрушками в огромных взрослых руках и властным высоким голоском, просящим взять потрясти побрякушку в такт. Но игрушек в его руках не было, он не улыбался, а ноги его были скручены неприлично, совсем не по-человечески. Под разными углами, он разбросал свои ноги так, что я ещё больше почувствовал себя малюткой, оттого смутился и быстро поднялся и в миг оказался выше него на солидную пару сантиметров. — Тебе точно не нужна помощь? — снова спросил я. В ответ Марк отхлебнул из своей чашки оставшийся чай. Руки его не переставали трястись, но он контролировал их с большим успехом. Меньше чая стекало по кружке, меньше чая оказывалось на столе и майке Марка, которая по праву принадлежит мне. Его майку, испачканную землей и кровью, я выкинул в стирку и за это время пережил порядочное количество судорог во время касания до красных пятнышек. И чуть не вырвал. А противные ужастики я смотрю с большим удовольствием. Парадокс? — Нет, не нужна, — сказал Марк. — Ползать легче. Я загрузил в посудомойку свою пустую чашку, а гудки в полицию так и шли. Я вынул телефон из-под уха, положил на тумбочку и включил громкую связь. Теперь гудки раздражали не только меня, но и Марка, который насторожился, но всё же скривил губы от отвращения. — Болит нога? — спрашиваю его и закрываю рукой динамик, чтобы не так сильно раздражал. Вибрация от телефона была приятной, и я навалился на него всей ладонью. Оперся на тумбочку и собирался отнюдь не готовить речь для полицейских, а скорее слушать, как Марк хлебает свой чай и уже рассасывает края кружки, в надежде найти ещё. — Проходит, — говорит. — Что скажем полицейским? — Не волнуйся, я всё улажу, — кто-то поднял трубку, и я быстро отключил динамик и больно ударил телефоном по уху. Марк еле удерживался от истерического смеха. А я отнюдь не смешить его собирался, а спасать. И мстить за него уже позже. — Отдел полиции, лейтенант 13, слушаю. Я затаил дыхание и начал объяснять, подкрепляясь неуверенным, но жутко мастерским языком жестов и мимики Марка.
Примечания:
эта глава моя гордость, так-то. хыхыхы. приятного чтения ;)
