Двойственность

Раздевшись, оставив вещи в кабинете, Морозов открыл дверь в спальню, затем в душ. Включив воду, он зашел внутрь и прижал ладони к стене, опустив голову. Вода, смешиваясь с кровью, стекала по его телу на пол, мутные брызги летели на стены. Раны пылали болью, едва теплая вода казалась спиртом, обжигающим, не щадящим. Лицо Морозова было сосредоточенным, почти спокойным, но глаза выражали лишь боль. Кровь стекала по его лицу и шее, он не старался побыстрее от неё избавиться, не в силах был даже двинуть рукой, чтоб стереть её с глаз. Когда-то много лет назад все было иначе, воспоминания били по нервам. Он выжигал их в своем сердце каждый день. В мае 92-го года он встал с постели ровно в шесть утра, принял холодный душ, надел форму, причесал волосы перед зеркалом в прихожей и заглянул в спальню сестренки. Маша уже не спала, но заметив брата, закрыла голову одеялом и притворилась спящей. - Так, кто это у нас тут притворяется! – усмехнулся он. – Ану-ка вставай! Я защекочу тебя до смерти! Подкравшись к кровати, он стащил с сестренки одеяло и стал щекотать её пятки. Девочка засмеялась и спрыгнула с постели. В этот день он видел её последний раз. Вместе они вышли к завтраку. Мама уже приготовила овсянку с вареньем, зная, что сын уходит пораньше, такая работа. Наскоро позавтракав, Морозов посмотрел на часы, поцеловал сестренку и мать. - Петруш, не забудь взять зонт, собирается дождь, - сказала ему вслед мать. - Да, спасибо, мам, - не оборачиваясь, ответил он, так и оставив зонт в прихожей. Он вышел из дома и стал другим человеком. Петр Морозов шел по лестнице вниз, здороваясь со своими соседями, не подозревая, что через четверть часа в части его вызовут к генералу, и он подпишет документ, впоследствии ставший причиной крушения всего его мира. Каждый раз, когда воспоминания об этом дне подкатывали к горлу, он старательно отметал их прочь, но сейчас вдруг впустил в свое воображение. Кровавая вода стекала по его ногам, он видел, как она сливается в сток, не заканчивается, льется бесконечной лентой. Никто больше не засмеется так звонко, как его сестра, никто не назовет его так ласково, как мать. Он позволял воспоминаниям разъедать его изнутри, позволял им дождевыми червями въедаться в его незащищенное сердце. Столько лет на нем лежала ответственность, столько лет он был оставлен только самому себе. Сам, сам, сам! Всегда сам! Как печать прокаженного. Невозможно стереть с лица, невозможно выжечь огнем. «Какая же ты сволочь, Морозов!», «Ты просто жалкий, мелочный, подлый…», «Ну и скотина же ты», «Мерзавец, негодяй, ублюдок», - эхом доносилось до него со всех сторон, ото всех людей, которые наполняли эту школу. А в ответ ему приходилось изображать насмешку, иронию и в сотый, тысячный раз подыскивать новую колкость, чтоб соответствовать роли. Он истекал кровью и раны его были глубоки, не те, оставленные Вадимом, а другие… Но никто их не видел. Это не кровь, просто следы чьей-то помады… Это не раны, просто царапины… Это не сердце, а лишь кусочек гранита. Верно? Все так. И улыбка снова должна взойти на лицо, маска… Под ней вечная гримаса боли, а глубже? Глубже никто не увидит. И ещё одна – маска зверя. Зверя загрызающего жертву. Ради чего? Ради двух девочек, которые от страха едва смогли пройти мимо него. - Зверь… - прошептал он. – Новое обличие… Он шептал, а ему хотелось кричать, кричать так, чтобы полопались вены на шее, кричать так, чтобы и самому оглохнуть. Отойдя на шаг от плитки, он сжал кулак и ударил в неё. Кровавый узор украсил стену. Тяжело дыша, он смотрел на след и снова ударил, а дальше… Дальше он бил с такой силой, что плитка начала трескаться. Он бил, сжимая зубы от боли, но та боль заглушала сердце, заглушала душу. Надеюсь это не приведет никого в шок! Так нашло что-то вчера ночью... Жду критику))