Двойственность

Написано под песню Земфиры - Дождь, как и все следующие главы, можно читать будет под неё. Утром, в штабе, Морозов нашел записку во внутреннем кармане пиджака. Дашин почерк, написано карандашом, второпях. Как она отдала бы её, если бы он не пришел в лес? Любовно погладив строки пальцами, он принялся читать, в каждой строке звучал её голос… «Петр, я не могла тебе этого сказать, ты бы стал шутить, убеждать меня в обратном, но… Я уже стала частью тебя, я смотрю в твои глаза и вижу отражение моей любви. Не смейся, я не умею красиво писать. Твой голос доносится до меня, когда я закрываю глаза. Я не могу не думать о тебе, я не могу не хотеть тебя, я не могу не любить тебя. Ты принадлежишь мне, а значит… я вправе говорить тебе это. Станет больно, возможно. Ты сжимал мое горло, ты пытался меня испугать, притворялся демоном, ты плакал на моей груди, и падал передо мной на колени. Я знаю тебя, я видела твое окровавленное сердце, я собирала осколки твоей души в свои ладони. И я знаю, чего ты хочешь…. Ты не понимаешь о чем я? Но ты все решил. Ты не можешь дальше жить, ты этого не хочешь…. Ты в праве. Но и я, и я в праве. Если ты это сделаешь, то не прождешь и мгновения, я настигну тебя там, а может…, если ничего нет за той гранью, то мы оба окажемся в темноте. Не пугайся… Это лишь в том случае, если ты покончишь с собой. Я говорю это открыто, не придумывая умелую метафору, незачем. Ты слышишь, я серьезно, я полна решимости. Ты умирал на моих руках, но я воскрешала тебя, я не переживу этого Ада снова. Твоя рука ещё болит… А мое сердце болит сильнее. Все, что ты чувствуешь, отбивается на мне в два, в три раза сильнее. Узнай же это! Я люблю тебя, не думай, что раны затянутся, время пройдет и все снова станет на свои места. В моем сердце стучит тишина, потому что рядом нет тебя. Ты сделаешь это? Сделаешь?...» Письмо обрывалось, нет, это был конец… Она закончила его именно так. Сложив письмо, поцеловав его край, он положил заветное послание обратно в карман. Перед ним лежала ещё одна бумага, написанная уже его рукой. Та самая, которую он начал писать в школе. «Заявление Я, Петр Алексеевич Морозов, данным документом ставлю в известность мое руководство, что миссия моя выполнена и таким образом слагаю с себя все полномочия и обязанности. А так же хочу сообщить, обращаясь уже в не официальной форме, что не собираюсь продолжать работу, но не пишу просьбу об отставке. Эту бумагу вам передаст солдат, которого вы прислали в штаб Карла Флейшера. Двадцать лет я служил вам, как мог, двадцать лет моя жизнь была сущим Адом. Я убил много невиновных людей, по приказу Риттера Вульфа, Константина Войтевича (Хельмут фон Хаммер), Вадима Уварова и Теодоры Раубер, я действовал по вашему указанию, но это не окупит тех жертв и их кровь навсегда останется на моих руках. Я бы хотел это забыть, но разве возможно такое забыть? Вы, впрочем, можете, я уверен. Но видно мы разные люди. Итак, во мне не осталось сил продолжать такое существование. Как офицер я имею только один способ покончить с этим раз и навсегда. Все, что у меня, все мое состояние, включая двадцать пять процентов акций «Ингрид» я требую оставить Дарье Старковой. Все мое недвижимое имущество переходит во владение к моему приемному сыну Максиму Морозову. Наградное оружие мое и все остальные регалии заберите себе, я… плевал на них, они не стоят человеческой жизни, ими не откупишься,… если вы понимаете, о чем я». Подняв исписанную бумагу, он достал из кармана зажигалку и поджег край. Огонь медленно заволакивал его заявление, букву за буквой, слово за словом… Остался пепел… черный пепел распластался по столу. Уперевшись подбородком в кулак, он смотрел на пепел, рассматривал… ему начало казаться, что все эти строки были написаны не им, а каким-то другим человеком. Стало вдруг легко…. За окном уже было утро. В палатку вошел Флейшер. - Пора начинать операцию, Ермолаев у Доминуса, - сказал полковник. - Слушаюсь, - смахнув пепел со стола, Морозов поднялся со стула. - Операция начнется без тебя. Ты думал, мы не догадаемся о твоем предательстве? Ты будешь расстрелян! – с железным привкусом выплюнул Флейшер и повернулся к нему спиной. Морозов ничуть не удивившись такому исходу, достав из кармана удавку, закинул её на шею Флейшеру. Полковник не успел ничего сделать, удавка – струна, прорезала его горло до позвоночника. Нацист повис на руках Морозова, тот положил его у стола и набросил сверху плащ-палатку. Как ни в чем ни бывало, он вышел из палатки. Шел дождь. Подставив лицо холодным каплям, он закрыл глаза и выдохнул. Дождь падал на его губы, он ощутил его вкус, казалось, что все смывается. Жив…